Роберт Рик МакКаммон 
Лебединая песнь

Лебединая песнь (=Песня Сван) – 

http://www. /pages/biblio_book/?art=65341912
«Лебединая песнь»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-19705-3
Аннотация

Впечатляющая история, в которой конец света — это только начало финальной битвы между добром и злом, создана Робертом Маккаммоном, одним из величайших мастеров хоррора в мировой литературе. Книга четыре недели продержалась в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс», первое издание разошлось почти миллионным тиражом.
После ядерного удара Америка превращается в мертвую пустыню, где древнее зло бродит в поисках жертвы — демонический человек с алым глазом, собирающий под своей властью темные силы, жаждет уничтожить ребенка, обладающего даром жизни. Но на защиту девочки по прозвищу Сван, что значит Лебедь, встают те, кто полон решимости сражаться за этот мир и за свои души. От исхода сражения зависит судьба человечества…
Ранее роман издавался под названиями «Песня Сван», «Наслаждение смертью». 

Роберт Маккаммон
Лебединая песнь

Посвящается Салли, чей внутренний мир так же прекрасен, как и ее лицо. 
Мы пережили комету! 

Robert McCammon
SWAN SONG

Copyright © 1987 by the McCammon Corporation
All rights reserved

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© О. Э. Колесников, перевод, 1993
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

Книга 1
Последняя война

Часть первая
Точка невозврата

Глава 1
Однажды

16 июля, 22:27 (восточное летнее время) 
Вашингтон, округ Колумбия 
«Когда-то давным-давно нам понравилось играть с огнем», — чиркнув спичкой, подумал президент Соединенных Штатов.
Собираясь разжечь трубку, он уставился на ожившее между пальцами пламя, зачарованный его цветом. Пока оно разгоралось, ему привиделась пылающая башня высотой в тысячу футов. Она вихрем кружилась над любимой им страной, уничтожая на своем пути большие и малые города, испаряя реки, разметая в руины фермы и вздымая в черное небо пепел семидесяти миллионов человеческих тел. Завороженный страшной картиной, президент смотрел, как пламя охватывает спичку, и сознавал, что в этой миниатюре заключена двойная сила — созидания и разрушения. Огонь мог варить пищу, освещать темноту, плавить железо — и обращать в пыль человеческую плоть. В центре пламени открылось нечто, похожее на маленький немигающий алый глаз, и президент едва не закричал. Этой ночью он очнулся в два часа от кошмара — приснилось сожжение жертв; он заплакал и не мог остановиться. Первая леди пыталась успокоить его, но он продолжал дрожать и всхлипывать, как ребенок. До рассвета он снова и снова просматривал в Овальном кабинете карты и сверхсекретные донесения, однако все они говорили об одном: первый удар…
Пламя обожгло пальцы. Он потряс спичкой и бросил ее в пепельницу, украшенную рельефом президентской печати. Тонкая струйка дыма закрутилась по направлению к вентиляционной решетке.
— Сэр? — сказал кто-то.
Президент поднял взгляд на группу незнакомцев, сидевших в так называемой Ситуационной комнате Белого дома, увидел перед собой подробную карту мира на экране компьютера и множество телефонов и мониторов, расположенных полукругом, как на пульте управления истребителем. Ему очень захотелось, чтобы Бог посадил на его место кого-нибудь другого, а он снова стал бы просто сенатором и не знал всей правды о реальности.
— Сэр?
Он провел ладонью по лбу. Кожа оказалась липкой.
«Хорошо бы погрипповать», — подумал он и чуть не засмеялся от этой абсурдной мысли.
«У правителей не бывает отпуска по болезни, — напомнил ему внутренний голос, — ведь считается, что они не болеют».
Попытавшись сфокусировать взгляд на гостях за овальным столом, он высматривал, кто же обратился к нему. Все наблюдали за ним. Вице-президент, нервный и стеснительный. Адмирал Нэрремор, прямой как шомпол, в форме, украшенной на груди пригоршней наград. Генерал Синклер, резкий и настороженный, с глазами, похожими на два кусочка голубого стекла на грубо вылепленном лице. Министр обороны Хэннен, похожий на добродушного дедушку, но известный и пресс-службе, и своим помощникам как Железный Ганс. Генерал Чивингтон, ответственный сотрудник военной разведки по вопросам военной мощи Советов. Председатель Комитета начальников штабов Бергольц, со стрижкой ежик, подтянутый, как обычно в темно-синем костюме в полоску. Плюс несколько других военных чиновников и советников.
— Да? — спросил президент Бергольца.
Хэннен потянулся за стаканом воды, отпил из него и сказал:
— Сэр, я спрашивал, могу ли продолжить.
Он постучал пальцем по странице раскрытого доклада, с которым выступал.
— Ах… — выдохнул президент. «Моя трубка погасла, — подумал он. — Разве я ее только что не раскурил?»
Посмотрев на лежавшую в пепельнице обугленную спичку, он не смог вспомнить, как она туда попала.
На мгновение он мысленно узрел лицо Джона Уэйна в сцене из старого черно-белого фильма, который видел в детстве. Герцог говорил что-то о точке невозврата.
— Да, — одобрил президент, — продолжайте.
Хэннен бросил быстрый взгляд на сидевших вокруг стола. Перед каждым лежала копия доклада, а также сводки шифровок, только что поступивших по каналам связи от НОРАД и САК.
— Меньше трех часов назад, — сообщил Хэннен, — последний из наших действующих спутников типа «Небесный глаз» был поврежден над территорией СССР. Мы потеряли все наши оптические датчики и телекамеры и, как в случаях с шестью предыдущими сателлитами, полагаем, что этот был уничтожен наземным лазером, расположенным, вероятно, около Магадана. Через двадцать минут после того, как был ослеплен «Небесный глаз — семь», мы применили лазер «Мальмстрем», чтобы вывести из строя советский спутник, пролетавший над Канадой. По нашим данным, у них все еще остаются два исправных: один в данный момент находится над северной частью Тихого океана, а другой — над ирано-иракской границей. НАСА пытается восстановить второй и третий «Небесный глаз», а остальные — уже просто космический утиль… Все это означает, сэр, что приблизительно три часа назад по восточному времени, — Хэннен поглядел на электронный циферблат, украшавший серую стену кабинета, — мы ослепли. Последние фотографии поступили в восемнадцать часов тридцать минут, когда сателлиты были над Елгавой.
Он включил микрофон и сказал:
— «Небесный глаз — семь», запись шестнадцать, пожалуйста.
Возникла трехсекундная пауза — информационный компьютер выполнял запрос. Карта мира на большом экране потемнела и уступила место изображению, переданному спутником с большой высоты. В центре участка густой советской тайги виднелось скопление булавочных головок, связанных тонкими линиями дорог.
— Увеличить в двенадцать раз, — приказал Хэннен.
Картинка на мгновение отразилась в стеклах его роговых очков.
Изображение многократно росло, и наконец сотни бетонных бункеров межконтинентальных баллистических ракет стали просматриваться так ясно, будто настенный экран Ситуационной комнаты был просто видом из окна. По дорогам шли грузовики, их колеса вздымали пыль, а около ракетных установок и тарелок радаров были даже заметны солдаты.
— Как видите, — продолжал Хэннен спокойным, почти беспристрастным тоном профессионального оратора — до этого он преподавал военную историю и экономику в Йельском университете, — русские к чему-то готовятся. Предполагаю, они устанавливают больше радаров и снаряжают боеголовки. Только в этом подразделении мы насчитали двести шестьдесят три бункера, в которых, вероятно, находится более шестисот ракетных зарядов. Через две минуты после данной съемки «Небесный глаз» был выведен из строя. Но разведка только подтверждает то, что нам уже известно: Советы объявили высокую степень боевой готовности и не хотят, чтобы мы видели, как они разгружают новое оборудование. Это подводит нас к докладу генерала Чивингтона. Генерал?
Чивингтон сломал печать на лежавшей перед ним зеленой папке. Другие сделали то же самое. Внутри лежали листы документов, графики и карты.
— Джентльмены, — начал генерал хриплым голосом, — советская военная машина за последние девять месяцев увеличила свою мощь не менее чем на пятнадцать процентов. Нет нужды напоминать вам об Афганистане, Южной Америке или Персидском заливе, но я бы хотел привлечь ваше внимание к документу с пометками: «Дубль-шесть», «Дубль-три». Это график, показывающий объем поставок в русскую систему гражданской обороны. Вы можете увидеть своими глазами, как он резко вырос за последние два месяца. Наши советские источники сообщают, что больше сорока процентов городского населения сейчас либо покинули мегаполисы, либо нашли пристанище в бомбоубежищах…
Пока Чивингтон рассказывал о гражданской обороне, мысли президента вернулись на восемь месяцев назад, к последним страшным дням Афганистана с их нервно-паралитическими газовыми атаками и тактическими ядерными ударами. Через неделю после падения Афганистана в жилом доме Бейрута было взорвано ядерное устройство мощностью двенадцать с половиной килотонн, превратившее этот измученный город в лунный пейзаж из радиоактивного мусора. Почти половина населения погибла на месте. Множество террористических групп с радостью приняли ответственность на себя, обещая карающую месть Аллаха.
Со взрывом этой бомбы открылся ящик Пандоры, наполненный ужасами.
Четырнадцатого марта Индия атаковала Пакистан, применив химическое оружие. Пакистан ответил ракетным ударом по Джайпуру. Три индийские ядерные ракеты накрыли Карачи, и война в пустыне Тар заглохла.
Второго апреля Иран осыпал Ирак дождем советских ядерных ракет, и в заваруху оказались втянуты американцы, поскольку они воевали, сдерживая иранцев. Советские и американские истребители сражались над Персидским заливом, и весь регион в любую минуту мог взлететь на воздух.
Северную и Южную Африку трясло от пограничных стычек. Мелкие государства истощали свои богатства ради приобретения химического и ядерного оружия. Альянсы менялись каждый день, некоторые под давлением силы, другие из-за выстрелов снайперов.
Четвертого мая меньше чем в двенадцати милях от Ки-Уэста пилот американского истребителя F-18 влепил ракету класса воздух — земля в борт поврежденной русской подлодки. Тут же с советской военной базы на Кубе, завывая, прилетели скоростные МиГ-23 и сбили этот самолет плюс два других, примчавшихся ему на помощь из эскадрильи.
Спустя девять дней в Арктике при игре в кошки-мышки столкнулись советская и американская подлодки. Через два дня после этого радары на канадской дальней линии раннего предупреждения показали черточки двадцати приближающихся самолетов. Все базы ВВС на Западе приготовились дать отпор, но вторгшиеся в воздушное пространство противника истребители повернули и уклонились от встречи.
Шестнадцатого мая на американских военно-воздушных базах была объявлена боевая готовность номер один. Советы в течение пары часов отреагировали соответствующе. Усиливая напряженность, в тот же день на производстве «Фиат» в Милане сработало ядерное устройство. Ответственность за эту акцию взяла на себя коммунистическая террористическая группа под названием «Красная звезда свободы».
Стычки между кораблями, подлодками и самолетами продолжались в северной части Атлантики и Тихого океана весь май и июнь. Когда по неизвестной причине в тридцати морских милях от побережья Орегона взорвался и затонул крейсер, американские военно-воздушные силы перешли в боевую готовность номер два. Появление советских подлодок в территориальных водах Штатов повысило драматизм ситуации, и американские субмарины отправились на проверку русских оборонительных систем. Деятельность советских установок с межконтинентальными баллистическими ракетами была засечена спутниками «Небесный глаз» прежде, чем их ослепили лазерами, и президенту стало известно, что русские заметили активность на американских базах до того, как были испорчены их собственные сателлиты-шпионы.
Тридцатого июня «мрачного» лета, как его окрестили газеты, туристическое судно «Тропическая панорама», на котором с Гавайев в Сан-Франциско направлялись семьсот пассажиров, радировало, что его преследует неизвестная подлодка. Это было последнее сообщение с лайнера.
С того дня американские военные корабли патрулировали Тихий океан, готовые к пуску ядерных ракет с борта.
Президент вспомнил фильм «Великий и могучий» — о самолете, который попал в критическую ситуацию и чуть не разбился. Пилота играл Джон Уэйн по прозвищу Герцог. Он рассказал команде о точке невозврата — рубеже, после пересечения которого аэробус не может повернуть назад, а должен продолжать лететь вперед во что бы то ни стало. Воображение президента задержалось на этой точке, он представил себе, как, пытаясь увидеть огни с земли, управляет самолетом с отказавшим двигателем над черным недружелюбным океаном. Но приборы дают неправильные показания, машина все теряет высоту, и в голове звенят крики пассажиров.
«Хочу снова стать ребенком, — подумал он, в то время как люди за столом смотрели на него. — Боже милостивый, я больше не хочу ни за что отвечать».
Генерал Чивингтон закончил речь.
Президент поблагодарил его, хотя не понял точно, что именно сказал докладчик. Он ощущал на себе взгляды этих людей, ждавших, чтобы он заговорил, начал движение или сделал еще что-нибудь. В свои почти пятьдесят лет он был темноволос и привлекателен суровой красотой. Он и сам был летчиком, пилотировал шаттл «Олимпиец» и одним из первых вышел в космос с реактивной установкой. Вид с орбиты огромного, подернутого облаками земного шара тронул его до слез, а его возглас по радио: «Думаю, я знаю, как должен чувствовать себя Бог!» — более всего остального помог ему победить на президентских выборах.
Но он унаследовал ошибки своих предшественников и был до смешного наивен в представлениях о мире накануне двадцать первого века.
Экономика, пережившая подъем в середине восьмидесятых, вышла из-под контроля. Темпы роста преступности ужасали, тюрьмы были переполнены убийцами. Сотни тысяч бездомных — «нация оборванцев», как назвала их «Нью-Йорк таймс», — скитались по дорогам Америки, не способной обеспечить кров бродягам или справиться с их напором. Военная программа «Звездных войн», стоившая миллиарды долларов, обернулась несчастьем, потому что была освоена слишком поздно и машины могли функционировать не лучше, чем человек, а сложность орбитальных платформ потрясала воображение и била по бюджету. Торговцы оружием поставляли сырую, неотработанную ядерную технологию странам третьего мира и их лидерам, рвущимся, как бешеные псы, к власти на соблазнительной и нестабильной глобальной арене. Двенадцатикилотонные бомбы, соотносимые по мощности с той, что разрушила Хиросиму, теперь стали такой же обыденностью, как ручные гранаты, и их можно носить в дипломате. В результате возобновившихся прошлой зимой выступлений в Польше и стычек на варшавских улицах отношения между Соединенными Штатами и Советами оказались полностью заморожены. И незамедлительно последовал упадок духа, выразившийся в национальном позоре — заговоре ЦРУ с целью уничтожения лидеров польского освободительного движения.
«Мы подошли к точке невозврата», — подумал президент.
Он почувствовал приступ истерического смеха, но заставил себя плотно сжать губы. Его разум боролся с туманной паутиной докладов и мнений, подталкивающих к страшному выводу: Советы готовят первый удар, который несет неслыханные разрушения Соединенным Штатам Америки.
— Сэр? — нарушил тяжелое молчание Хэннен. — Следующий доклад адмирала Нэрремора. Адмирал?
Распечатали еще одну папку. Нэрремор, худой, костлявый на вид человек лет шестидесяти пяти, начал продираться через засекреченные сведения:
— В девятнадцать часов двенадцать минут британские вертолеты с борта корабля противоракетной обороны «Флейта» сбросили в море шумопеленгаторы, которые подтвердили в семидесяти трех милях к северу от Бермуд присутствие шести неопознанных подлодок, держащих под прицелом триста градусов по окружности. Если эти подлодки нацелены на северо-восток, то они уже находятся на расстоянии ракетного удара по Нью-Йорку, военно-воздушным базам на Восточном побережье, Белому дому и Пентагону.
Адмирал поднял на президента взгляд дымчато-серых глаз из-под густых седых бровей.
Белый дом находился в пятидесяти футах над их головами.
— Если были обнаружены шесть лодок, — продолжил Нэрремор, — можно ручаться, что у Ивана там по меньшей мере раза в три больше. Они могут доставить к цели несколько сотен боеголовок в течение пяти-девяти минут после пуска. — Он перевернул страницу. — По данным часовой давности, двенадцать советских подлодок класса «Дельта-2» все еще находятся на позиции в двухстах шестидесяти милях к северо-западу от Сан-Франциско.
Президент почувствовал изумление, как будто все это было сном наяву.
«Думай! — приказал он себе. — Думай, черт тебя побери!»
— А где наши подлодки, адмирал? — услышал он собственный голос, прозвучавший словно чужой.
Нэрремор вызвал на большой экран другую компьютерную карту. На ней высветилась линия мерцающих точек на расстоянии около двухсот миль к северо-востоку от Мурманска. Следующая схема изображала Балтийское море и скопление подлодок северо-западнее Риги. На третьей карте виделись восточное русское побережье и линия подлодок в Беринговом море между Аляской и советским материком.
— Мы взяли Ивана в железное кольцо, — пояснил Нэрремор. — Только скажите — и мы потопим все, что попытается прорваться.
— Думаю, картина предельно ясна. — Голос министра обороны Хэннена был спокоен и тверд. — Мы должны опередить Советы.
Президент молчал, пытаясь выстроить логическую цепь. Ладони его вспотели.
— Что, если они не планируют первый удар? — спросил он. — Верят, будто это мы?.. Если мы продемонстрируем силу, не подтолкнет ли их это переступить черту?
Хэннен достал сигарету из серебряного портсигара и закурил. Взгляд президента вновь оказался прикован к пламени.
— Сэр, — ответил Железный Ганс мягко, словно разговаривал с неразвитым ребенком, — если Советы что-нибудь уважают, так это силу. Вам это известно не хуже, чем любому из присутствующих здесь, особенно после инцидента в Персидском заливе. Им нужна территория, и ради нее они готовы уничтожить нас и понести свою долю потерь. Черт, ведь их экономика слабее нашей. Они собираются провоцировать нас, пока мы не сломаемся или не ударим. А если мы промедлим, то сломаемся… Боже, помоги нам!
— Нет, — мотнул головой президент. Советники повторяли эти доводы много раз, и они надоели ему до тошноты. — Нет, мы не нанесем удар первыми.
— Советы, — терпеливо продолжал Хэннен, — понимают дипломатию кулака. Я не говорю, что мы должны уничтожить Советский Союз. Но я искренне верю: сейчас самое время решительно сказать им, что нас не задвинешь и мы не позволим их ядерным подлодкам осаждать наши побережья в ожидании сигнала к пуску.
Президент уставился на свои руки. Галстук казался ему петлей висельника, под мышками и на пояснице выступил пот.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
— Нужно немедленно перехватить эти чертовы подлодки. Мы уничтожим их, если они не уберутся. Мы приведем в наивысшую боевую готовность все наши базы ВВС и ракетные установки.
Хэннен быстро оглядел сидящих за столом, чтобы оценить, кто за его предложение. Только вице-президент отвел взгляд, но министр знал, что это слабый человек и его мнение не имеет веса.
— Мы можем перехватить любое советское судно с ядерным оружием, выходящее из Риги, Мурманска или Владивостока. Мы снова возьмем моря под контроль, и если это означает локальную ядерную войну, пусть будет так.
— Блокада… — сказал президент. — А не захочется ли им воевать еще сильнее?
— Сэр, — генерал Синклер говорил по-виргински неторопливо и выражался просто, — я думаю, объяснение таково: Иван должен поверить, что мы рискнем задницами ради того, чтобы он слетал в ад и обратно. Честно говоря, сэр, я не думаю, что здесь есть хоть один человек, который будет сидеть сложа руки, позволяя Ивану спокойно забрасывать нас ракетно-ядерным дерьмом, не отвечая ударом на удар. При этом потери не имеют значения.
Он наклонился вперед и уставился на президента сверлящим взглядом:
— Я могу привести САК и НОРАД в состояние полной боевой готовности через две минуты после вашего одобрения. Я могу переслать эскадрилью «В-1» прямо к границам Ивана за час. Просто слегка намекнуть Советам, понимаете…
— Но… они подумают, что мы атакуем!
— Они поймут, что мы не боимся.
Хэннен стряхнул истлевший столбик сигареты в пепельницу и продолжил:
— Да, это безумие. Но, Бог свидетель, русские уважают безумие больше, чем страх. Если мы дадим им подвести ядерные ракеты, направленные на наши побережья, и даже не пошевелим при этом пальцем, то подпишем смертный приговор Соединенным Штатам Америки!
Президент закрыл глаза. И тут же резко открыл их. Ему привиделись горящие города и обуглившиеся темные предметы, которые когда-то были телами людей.
— Я не хочу быть человеком, начавшим Третью мировую войну, — с усилием произнес он. — Вы это можете понять?
— Она уже началась, — заговорил Синклер. — Черт, весь этот проклятый мир воюет, и все ждут, чтобы или Иван, или мы нанесли нокаутирующий удар. Может, будущее планеты зависит от того, кто решится стать самым безумным! Я согласен с Гансом. Если мы в ближайшее время не сделаем шаг, на нашу жестяную крышу прольется мощный стальной дождь.
— Они будут отброшены, — решительно сказал Нэрремор. — Их отбрасывали и раньше. Если мы пошлем группы охотников-убийц к подлодкам и те взлетят на воздух, то русские узнают, где проходит линия. Итак, будем сидеть и ждать — или покажем зубы?
— Сэр? — Хэннен глянул на часы: без двух минут одиннадцать. — Думаю, теперь решение за вами.
«Я не хочу его принимать!» — чуть не закричал президент.
Ему нужно время, нужно уехать в Кэмп-Дэвид или на одну из долгих рыбалок, которые он так любил, будучи сенатором. Но сейчас времени не осталось. Он сцепил пальцы. Лицо так напряглось, что он испугался, как бы оно не треснуло и не распалось на куски, словно маска. Ему не хотелось бы узнать, что под нею.
Когда президент поднял глаза, смотревшие на него энергичные мужчины все еще были тут. Все чувства, казалось, унеслись от него прочь.
«Решение. Должно быть принято решение. Прямо сейчас».
— Да! — Это слово никогда прежде не звучало так страшно. — Хорошо. Мы приведем… — Он запнулся, сделал глубокий вдох. — Мы приведем войска в полную боевую готовность. Адмирал, поднимите спецподразделения. Генерал Синклер, я хочу, чтобы ваши «В-1» ни на дюйм не влезали на русскую территорию. Вам ясно?
— Мои экипажи могут пройти по этой линии даже во сне.
— Запускайте коды.
Синклер принялся набирать команды на клавиатуре, потом по телефону дал устное подтверждение военачальникам стратегической авиации в Омахе и воздушно-космической обороны в подземной крепости на горе Шайенн в штате Колорадо. Адмирал Нэрремор взял другую телефонную трубку, и его немедленно соединили со штабом военно-морских сил в Пентагоне.
Через несколько минут американские авиабазы и флот засуетятся. Шифрованные команды о полной боевой готовности прошелестят по проводам. Будут выполнены все подтверждающие действия на радарном оборудовании, системах слежения, мониторах, компьютерах и сотнях других элементов высокотехнологичной военной машины. Так же четко среагируют десятки крылатых ракет и тысячи ядерных боеголовок, скрытых в бункерах по всему Среднему Западу, от Монтаны до Канзаса.
Президент оцепенел. Решение принято.
Председатель Комитета начальников штабов Бергольц попрощался с собравшимися и, проходя мимо президента, тронул его за плечо и выразил одобрение столь правильной и твердой позиции. Военные советники и чиновники покинули Ситуационную комнату и двинулись к лифту в ближайшем вестибюле.
Глава государства остался в одиночестве. Трубка его погасла, но он никак не мог прийти в себя и снова разжечь ее.
— Сэр?
От неожиданности он вздрогнул и повернулся на голос. Около двери стоял Хэннен.
— Все в порядке?
— А… да, — слабо улыбнулся президент.
Перед ним промелькнули воспоминания о славных днях астронавта.
— Нет. Господи Исусе, я не знаю. Думаю, да, — засомневался он.
— Вы приняли верное решение. Мы оба это понимаем. Советы должны осознать, что мы не боимся.
— Зато я боюсь, Ганс! Я чертовски боюсь!
— И я тоже. Все боятся, но нами не должен править страх.
Министр обороны подошел к столу и перелистал некоторые папки. Через минуту молодой сотрудник ЦРУ явится и уничтожит все эти документы.
— Полагаю, вам лучше отправить Джулиану и Кори в бункер сегодня же вечером, как только они соберут вещи, — предложил Хэннен. — А мы что-нибудь придумаем для прессы.
Президент кивнул. Бункер представлял собой подземное укрытие в Делавэре, где первая леди и их семнадцатилетний сын вместе с членами кабинета и другим персоналом могли быть защищены, как они надеялись, от всего, кроме разве что прямого попадания ядерной боеголовки весом в мегатонну. С тех пор как новости о тщательно сконструированном убежище для правительства распространились в обществе, по всей стране стали появляться подобные укрытия, некоторые даже в заброшенных шахтах и внутри горных пещер. Бизнес под условным названием «Остаться в живых» процветал как никогда прежде.
— Нам надо кое-что обсудить, — сказал Хэннен.
В стеклах его очков президент увидел отражение своего лица — уставшего, с ввалившимися глазами.
«Неразыгранная карта», — подумал он.
— Еще не время. — У него свело живот. — Рано.
— Самое время! Думаю, вам будет безопаснее в центре стратегического авиационного командования. Одной из первых мишеней станет крыша Белого дома. Я собираюсь послать Паулу в бункер, и, как вам известно, вы можете направить туда любого на ваше усмотрение. Но если позволите, я хотел бы сопровождать вас в штабе.
— Да, конечно. Вы со мной.
— Там будет офицер военно-воздушных сил с дипломатом, прикованным наручниками к запястью, — продолжил Хэннен. — Вы знаете свои коды?
— Знаю.
Индивидуальные коды состояли в числе первых вещей, которые президент изучил, вступив в должность. Он почувствовал напряжение, словно его шею охватил железный обруч.
— Но… мне ведь не придется их использовать, правда, Ганс? — почти умоляюще спросил он.
— Наиболее вероятно, что нет. Но если вы сделаете это — если понадобится, — я хочу, чтобы вы помнили: к тому времени Америка, которую мы любим, будет уже мертва; но мы не допустим ни сейчас, ни в будущем, чтобы нога захватчика ступила на нашу землю.
Он протянул руку и отеческим жестом сжал плечо собеседника.
— Точка невозврата, — сказал президент. Его остекленелый взгляд блуждал где-то далеко.
— Что? — не понял Хэннен.
— Мы готовы пересечь точку невозврата. Может быть, уже сделали это. Может быть, теперь слишком поздно и ничего нельзя исправить. Помоги нам Бог, Ганс. Мы летим в темноте и не знаем, куда, черт возьми, направляемся.
— Как только окажемся на месте, разберемся с этим. Мы всегда так делали.
— Ганс? — Голос президента стал жалким, как у ребенка. — Если… если бы вы были Богом… вы бы уничтожили этот мир?
Мгновение Хэннен раздумывал. Потом ответил:
— Полагаю… я бы подождал и посмотрел. Я имею в виду, если бы я был Богом.
— Подождал и посмотрел на что?
— Кто победит. Хорошие парни или плохие.
— А между ними есть какая-нибудь разница?
Выдержав паузу, Хэннен попытался объяснить, но понял, что не может.
— Я вызову лифт, — не в тему сказал он и вышел из Ситуационной комнаты.
Президент разжал ладони. Падавший сверху свет сверкнул на запонках, украшенных печатью правителя США.
«Я в норме, — подумал он про себя, — все системы работают».
Но внутри у него что-то сломалось, он чуть не плакал. Ему хотелось домой, а дом был далеко-далеко от этого кресла.
— Сэр? — позвал его Хэннен.
Медленно и скованно, словно старик, президент встал и вышел навстречу будущему.

Глава 2
Сестра Жуть

23:19 (восточное летнее время) 
Нью-Йорк 
Крак!
Она почувствовала, как кто-то пнул ее картонную коробку, и машинально вцепилась в свою тряпичную сумку. Она устала и хотела покоя.
«Чтобы быть красивой, девушке нужно выспаться», — подумала она и снова закрыла глаза.
— Я сказал, вон отсюда!
Чьи-то руки схватили ее за лодыжки выше грязных кед и грубо выволокли из коробки на мостовую. Она негодующе закричала и начала бешено лягаться:
— Ты, сукин сын, мерзавец, оставь меня в покое, негодяй!
— Черт, ты только глянь! — сказала одна из двух фигур, стоявших над ней на Западной Тридцать шестой улице, освещенной красными лампами вывески вьетнамского ресторанчика напротив. — Да это баба!
Другой, тот, кто вытащил ее наружу, прорычал хриплым голосом:
— Баба не баба, а я надеру ей задницу.
Она села и крепко прижала к груди холщовую торбу, набитую немыслимыми вещицами.
В потоке неона на скуластом крепком лице стали видны глубокие морщины и уличная грязь. Водянистые голубые глаза, обведенные фиолетовыми кругами, светились страхом и злобой.
На голове бродяжки была бирюзовая шапочка, найденная днем раньше в опрокинутом мусорном бачке. Гардероб состоял из грязной серой набивной блузки с короткими рукавами и мешковатых коричневых мужских брюк с заплатами на коленях. Она была ширококостной, плотной женщиной, ее живот и бедра выпирали из грубой ткани брюк. Одежда, как и холщовая хозяйственная сумка, попала к ней от доброго служителя Армии спасения. Из-под шапочки на плечи неряшливо падали каштановые с проседью волосы, местами обкромсанные — там, где удалось достать ножницами.
Сумку в неописуемом беспорядке наполняли самые разные предметы: катушка рыболовной лески, проеденный молью ярко-оранжевый свитер, пара ковбойских сапог со сломанными каблуками, ржавый церковный поднос, бумажные стаканчики и пластмассовые тарелки, журнал «Космополитен» годичной давности, обрывок цепочки, несколько пачек «Джуси фрут» и многое другое, о чем владелица уже и позабыла.
Пока напавшие разглядывали ее, один из них — угрожающе, она все крепче сжимала сумку. Левый глаз женщины заплыл, скула была ободрана и вздулась, а ребра болели: три дня назад по милости злобной оборванки в христианском приюте ей пришлось пересчитать ступеньки. Она приземлилась на площадке, поднялась по лестнице и точным свинцовым ударом правой вышибла той тетке пару зубов.
— Ты залезла в мою коробку, — сказал хриплый мужик.
Он был бородат, с мутными глазами, высокий и костлявый, одет лишь в голубые джинсы, грудь блестела от пота. Второй — ниже ростом и тяжелее, в пропотевшей рубашке и зеленых армейских штанах, карманы которых были набиты окурками, — тряс сальными темными волосами и все время чесал в паху.
Тощий пнул ее в бок носком ботинка, и она поморщилась от боли в ребрах.
— Оглохла? Я сказал, ты залезла в мой чертов ящик!
Картонная коробка, в которой она спала, валялась на боку посреди целого острова смердящих мусорных мешков, за две с лишним недели забивших тротуары и стоки Манхэттена, — дворники объявили забастовку. При удушающей жаре — почти сорокаградусной днем и тридцатипятиградусной ночью — пакеты раздувались и лопались. Для крыс наступил праздник: горы мусора лежали неубранными, перекрывая на некоторых улицах движение.
Бездомная невидяще глядела на мужчин — содержимое половины бутылки «Красного кинжала» всасывалось в стенки ее желудка. Последнее, что она ела, были куриные кости и остатки из консервной банки.
— А?
— Моя коробка! — заорал бородатый прямо ей в лицо. — Это мое место. Ты сумасшедшая или как?
— Она безмозглая, — сказал другой, — ненормальная, как черт.
— И страшная, как черт. Эй, что там у тебя в торбе? Дай-ка посмотреть.
Он ухватился за ткань и дернул, но женщина громко заорала и не отпустила торбу, только вытаращила глаза от страха.
— У тебя там деньги? Выпивка? Давай сюда, дура!
Мужик почти вырвал сумку у нее из рук, но бродяжка захныкала и повисла на ней. Красным сверкнуло украшение на ее шее — маленькое дешевое распятие, прикрепленное к ожерелью из полированных камешков.
— Э! — сказал второй. — Смотри-ка! Я ее знаю. Я видел, как она побиралась на Сорок второй улице. Она думает, что с понтом святая, все проповедует. Ее зовут Сестра Жуть.
— Да? А может, мы тогда заложим эту безделушку?
Он потянулся сорвать распятие, но женщина резко отвела голову в сторону. Схватив ее за шею, он зарычал и замахнулся другой рукой, чтобы ударить.
— Пожалуйста! — стала умолять она, готовая заплакать. — Пожалуйста, не бейте меня. У меня для вас кое-что есть! — И стала рыться в сумке.
— Давай сюда и проваливай! Башку бы тебе расшибить за то, что спала в моей коробке.
Он отпустил ее голову, но кулак держал наготове. Несчастная копалась в торбе и непрестанно всхлипывала.
— Тут у меня кое-что есть, — бормотала она, — где-то тут…
— Выкладывай давай, — он подтолкнул ее ладонью, — и тогда, может, я не надеру тебе задницу.
Ее рука нащупала то, что искала.
— Нашла, — сказала она. — Ага, вот оно.
— Ну, давай сюда!
— Хорошо.
Всхлипывания прекратились, и голос ее стал тверд, как металл. Незаметным плавным движением она вытащила бритву, со щелчком раскрыла ее и, взмахнув, полоснула по голой руке бородатого.
Из раны струей брызнула кровь. Лицо мужчины побледнело. Он схватился за запястье, рот его округлился, и раздался вскрик, похожий на подавленный кошачий вой.
Бродяжка тут же вскочила и, держа перед собой холщовую сумку как щит, снова замахнулась лезвием на обоих мужиков, которые повалились друг на друга, поскользнувшись на захламленной мостовой. Бородатый, по руке которого струилась кровь, поднялся и двинулся на нее, вооружившись деревяшкой с торчащими ржавыми гвоздями. Глаза его сверкали яростью.
— Я тебе покажу! — вопил он. — Я тебе сейчас покажу!
Он кинулся на нее, но она пригнулась и опять ударила его бритвой. Он отпрянул и замер, тупо уставившись на струйку крови, стекавшую по его груди.
Сестра Жуть не медлила: повернулась и побежала. Поскользнулась в гнилой луже, но удержала равновесие. За ее спиной раздавались крики.
— Я тебя поймаю! — угрожал бородатый. — Подожди, я найду тебя! Стой!
Она не стала его ждать и кинулась наутек, шлепая кедами по мостовой. Достигнув барьера из тысяч драных мусорных мешков, она перебралась через него, на ходу подняв и засунув в сумку несколько интересных вещей вроде треснутого шейкера и размокшего экземпляра «Нэшнл джиографик». Уже недосягаемая для преследователей, она все же продолжала идти. Ее дыхание болезненно отдавалось в легких, все тело дрожало.
«Они были близко, — думала она. — Демоны чуть не схватили меня. Но, слава Иисусу, все обошлось, и когда Он прилетит на своей летающей тарелке с планеты Юпитер, я буду там, на золотом берегу, целовать Ему руки».
На углу Тридцать восьмой и Седьмой авеню она остановилась, стараясь отдышаться и глядя, как поток машин проносится мимо, будто охваченное паникой стадо. Желтое марево помойных испарений и автомобильных выхлопов стояло в воздухе, как дымка над заболачивающимся прудом, влажный пар действовал на Сестру Жуть угнетающе. Капли пота проступали на лбу и стекали по щекам, одежда промокла. Бедняжке так недоставало дезодоранта, но остатки «Секрета» закончились. Оглядывая лица незнакомцев, окрашенные сиянием неона в цвет сырого мяса, она не знала, куда идет, и едва ли понимала, где была. Но осознавала, что не может торчать на этом углу до утра, — стоять под открытым небом значило привлекать дьявольские рентгеновские лучи, бьющие по голове с целью выковырять твой мозг. Она пошла на север, в сторону Центрального парка. Голова ее тряслась в такт шагам, плечи понуро опустились.
Ей никак не удавалось успокоиться после стычки с двумя безбожниками, которые хотели ее ограбить.
«Кругом грех! — думала она. — На земле, в воде и в воздухе — мерзкий, черный, злой грех!»
Он читался и на лицах прохожих. О да! Видно было, как грех наползает на них, словно капюшоном закрывая им глаза и заставляя рты хитро кривиться. Этот мир и демоны делают простых людей безумцами, она это знала. Никогда раньше бесы не работали так усердно и не проявляли такую жадность до невинных душ.
В ее памяти всплыло волшебное местечко на пути к Пятой авеню, и глубокие морщины тревоги смягчились. Она часто ходила туда любоваться изящными вещицами в витринах. Они обладали властью успокаивать ее душу. Охрана у двери не позволяла ей войти, но бродяжка довольствовалась тем, что просто стояла снаружи и смотрела. Ей припомнился выставленный там однажды стеклянный ангел — впечатляющая фигура: длинные волосы откинуты назад и подобны блестящему огню, крылья готовы отделиться от сильного стройного тела, а на прекрасном лице сияют многоцветными чудесными огоньками глаза. Целый месяц Сестра Жуть ежедневно ходила созерцать ангела, пока его не заменили стеклянным китом, который выпрыгивал из бурного сине-зеленого моря. Конечно, на Пятой авеню имелись и другие места с сокровищами, и женщина знала их названия: «Сакс», «Фортунофф», «Картье», «Гуччи», «Тиффани». Но ее тянуло к статуэткам в витрине магазина хрусталя Штойбена, к волшебному месту мечтаний, успокаивающих душу, где шелковистое сияние полированного стекла под мягким светом заставляло ее думать, как прекрасно должно быть на небесах.
Что-то вернуло ее к реальности. Она заморгала от яркого, кричащего неона. Надпись рядом гласила: «Девушки! Живые девушки!»
«Как будто мужчинам нужны мертвые девушки», — удивленно подумала она.
Киноафиша зазывала: «Рожденный стоя». Надписи выскакивали из каждого углубления и дверного проема: «Порножурналы!», «Сексуальная помощь!», «Кабина для желающих быстро разбогатеть!», «Оружие боевых искусств!» Из дверей бара доносился грохот басов. Его дополняли другие бессвязные ритмы, извергаясь из громкоговорителей, установленных вдоль шеренги книжных лавочек, баров, стриптиз-шоу и порнотеатров. В половине двенадцатого ночи Сорок вторая улица около Таймс-сквер представляла парад человеческих страстей.
Юный латиноамериканец, подняв руки, заманивал:
— Кокаин! Опиум! Крэк! Прямо здесь!
Неподалеку конкурирующий продавец наркотиков распахнул пальто, чтобы показать прицепленные к подкладке пластиковые мешочки, и вопил:
— Только вдохните — и полетите! Дышите блаженством — почти задарма!
Другие торговцы кричали вслед автомашинам, которые медленно проезжали вдоль Сорок второй. Девушки в топах, джинсах, брючках в обтяжку или кожаных лосинах стояли у двери каждой книжной лавочки и кинотеатрика и соблазняющими знаками предлагали тем, кто за рулем, сбавить скорость. Некоторые уступали, и Сестра Жуть наблюдала, как юные девчонки уносились в ночь с незнакомцами. Шум почти оглушал. А через улицу на тротуаре перед «пип-шоу» сцепились двое молодых черных парней. Зеваки окружили их кольцом, смеялись и подзадоривали на более серьезную драку. Возбуждающий аромат гашиша плавал в воздухе — фимиам убежища от жизни.
— Кнопочные выкидные ножички! — горланил еще один продавец. — Кому ножички!
Сестра Жуть продолжала идти. Ее взгляд устало скользил с одного на другое. Она знала эту улицу, это пристанище демонов. Много раз она приходила сюда проповедовать. Но ее поучения никогда не имели действия, голос тонул в громе музыки и криках торговцев.
Она споткнулась о тело негра, распростертое на мостовой. Глаза его были открыты, из ноздрей натекла лужица крови.
Ослепленная неоновым светом, Сестра Жуть все шла, натыкаясь на людей. Ее отталкивали с бранью. Она увещевала:
— Спасайте свои души! Конец близок! Бог милостив!
Но никто, казалось, не замечал ее. Она вклинилась в месиво тел и внезапно лицом к лицу столкнулась со сгорбленным стариком в испачканной на груди рубахе. Он обругал ее, вцепился в сумку, выхватил несколько вещей и убежал прежде, чем она смогла хорошенько треснуть его.
— Чтоб тебе сгореть в аду, сукин сын! — крикнула она.
Но вдруг ее прошила волна леденящего страха, и она вздрогнула.
На миг ей показалось, что на нее летит товарный поезд. Она не увидела, как ее сшибает, просто почувствовала это. Жесткое костлявое плечо швырнуло ее на проезжую часть с такой легкостью, будто ее тело превратилось в соломинку. И в ту же секунду в мозгу возникла яркая картина: гора растерзанных, обугленных кукол. Нет, не кукол — она осознала это, как только ее бросило на мостовую: у кукол не бывает внутренностей, вылезающих сквозь ребра, не бывает мозгов, вытекающих из ушей, не бывает зубов, которые торчат в застывших гримасах. Сестра Жуть зацепилась ногой за каменный бордюр и упала. Такси вильнуло, чтобы не наехать на нее, водитель кричал и давил на гудок. Женщина оказалась цела, только от падения свело судорогой больной бок. Она с трудом поднялась на ноги, желая узнать, кто же так сильно ударил ее, но никто не обращал на нее никакого внимания. Несчастная застучала зубами от холода, охватившего ее, несмотря на духоту жаркой полночи. Она пощупала рукой плечо, там, куда этот подонок толкнул ее и где, она знала, будет черный синяк.
— Ты, безбожное дерьмо! — завопила она на кого-то неизвестного.
Видение горы тлеющих трупов все качалось перед ее взором, а в живот когтями вцепился страх.
«Так кто же это шел вдоль края тротуара? — недоумевала Сестра Жуть. — Что за чудовище в человеческом обличье?»
Она увидела перед собой постеры боевиков: «Лики смерти, часть четвертая» и «Мондо бизарро». Подойдя ближе, она прочла, что обещала афиша: «Сцены со стола вскрытия! Жертвы автокатастрофы! Смерть в огне! Неурезанные и без цензуры!»
От закрытой двери кинотеатра веяло прохладой. «Входите! — гласила надпись. — У нас кондиционер!» Но это было нечто большее, чем просто терморегулятор. Прохлада была влажная и зловещая, прохлада тени, в которой росли ядовитые мухоморы, их румяные краски зазывали дитя подойти и попробовать сладкое.
Сестра Жуть стояла у самого входа; озноб поубавился, смешиваясь с пахучей жарой. Возлюбленный Иисус был ее призванием, и она знала, что Он защитит ее. Но и за бутылку «Красного кинжала», нет, даже за две полные бутылки она не смогла бы переступить порог этого кинотеатра.
Она попятилась от двери, наткнулась на кого-то, кто обругал и оттолкнул ее, а потом опять пошла, куда — ей было безразлично. Щеки ее горели от стыда. Несмотря на то что милостивый Иисус был на ее стороне, она испугалась, не решилась взглянуть злу в лицо. Она опять согрешила страхом.
Пройдя два квартала, она увидела черного мальчишку, который запихивал пивную бутылку в переполненный мусорный контейнер, стоявший в подворотне какой-то развалюхи. Притворившись, будто что-то ищет в сумке, она потопталась, пока он не прошел мимо, а потом завернула во двор и стала шарить в поисках бутылки. В горле у нее пересохло, и требовался хоть глоток, хоть капелька жидкости…
По ее рукам бегали крысы, но она не обращала на них внимания: она видела их каждый день, причем гораздо крупнее. Одна тварь сидела на краю контейнера и свирепо пищала. Сестра Жуть швырнула в нее лежавшей среди хлама теннисной туфлей, и крыса пропала.
От мусора несло гнилью, давно протухшим мясом. Наконец женщина откопала пивную бутылку и в тусклом свете с радостью увидела, что на дне еще осталось несколько капель. Она быстро поднесла ее к губам, языком пытаясь ощутить вкус напитка.
Не реагируя на досаждавших крыс, Сестра Жуть прислонилась спиной к шершавой кирпичной стене и оперлась рукой о землю, чтобы усесться поудобнее, но тут же коснулась чего-то мокрого и мягкого. Она посмотрела туда, а когда поняла, что это такое, то прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить вскрик.
Оно было завернуто в несколько газетных листов, но крысы прогрызли их и занялись плотью. Женщина не могла сказать, какого оно возраста и было ли оно девочкой или мальчиком, но глаза на крошечном лице были полуоткрыты, как будто дитя сладко дремало. Оно было голенькое, кто-то подбросил его в скопление мусорных баков, мешков и гниющих на жаре отбросов, словно сломанную игрушку.
— Ох! — прошептала она и подумала о промытом дождем шоссе и небесном свете.
Далекий мужской голос произнес:
— Дайте ее мне, леди. Вы должны дать ее мне.
Сестра Жуть подняла мертвого младенца и стала укачивать его. Издалека доносились грохот бессмысленной музыки и крики продавцов с Сорок второй улицы, а женщина приглушенно напевала колыбельную:
— Баю-баю, баю-бай, детка-крошка, засыпай…
Она никак не могла вспомнить продолжение.
Голубой небесный свет и мужской голос наплывали сквозь время и расстояние:
— Дайте ее мне, леди. «Скорая помощь» сейчас прибудет.
— Нет, — прошептала Сестра Жуть.
Ее невидящие глаза были широко раскрыты, по щекам текли слезы.
— Нет, я не дам… ее…
Она прижала младенца к плечу, и крошечная головка поникла. Тельце было холодным. Вокруг в ярости визжали и прыгали крысы.
— О боже! — услышала она себя.
Потом подняла голову к полоске неба и почувствовала, как лицо исказила злоба, переполнив ее так, что она закричала:
— Где же Ты?
Голос эхом отозвался по всей улице и потонул в веселой суете в двух кварталах отсюда.
«Милостивый Иисус опоздал, — подумала она. — Он опоздал, опоздал, опоздал на очень важное свидание, свидание, свидание!»
Она истерически хихикала и рыдала, пока из ее горла не вырвался звук, похожий на стон раненого животного.
Прошло много времени, прежде чем Сестра Жуть поняла, что должна двигаться дальше и что не может взять дитя с собой. Она заботливо укутала его в оранжевый свитер из своей сумки, а затем опустила на дно одного из помойных баков и, как могла, завалила сверху мусором. Большая серая крыса приблизилась к ней вплотную, ощерив зубы, и женщина изо всей силы ударила ее пустой бутылкой из-под пива.
Не найдя сил встать на ноги, она выползла за ворота, понурив голову. Горючие слезы позора, отвращения и ярости текли по лицу.
«Я не могу так больше, — сказала она себе. — Я не могу больше жить в этом темном, мрачном мире! Дорогой, любимый Иисус, спустись на своей летающей тарелке и забери меня отсюда!»
Она уткнулась лбом в тротуар. Ей хотелось умереть и попасть на небеса, где все грехи будут начисто смыты.
Что-то музыкально звякнуло рядом о тротуар. Она подняла помутневшие, распухшие от слез глаза, но увидела лишь, как от нее кто-то удаляется. Фигура завернула за угол и исчезла.
Сестра Жуть заметила несколько монет, лежавших на мостовой поблизости от нее: три четвертака, два десятицентовика и цент. Кто-то решил, что она побирается, поняла она; ее рука метнулась вперед, чтобы подобрать мелочь, пока это не сделал другой.
Она старалась придумать, что же дальше делать. Чувствовала себя больной, слабой и усталой, но боялась спать на улице.
«Нужно найти, куда спрятаться, — решила она. — Отыскать нору и укрыться в ней».
Ее взгляд остановился на подземном переходе через Сорок вторую улицу, являвшемся одновременно спуском в метро.
Она и раньше спала в подземке и не сомневалась, что полицейские выгонят ее со станции или, еще хуже, опять упекут в кутузку. Но она знала и то, что в метрополитене есть уйма вспомогательных туннелей и незавершенных переходов, которые ответвлены от главных маршрутов и ведут глубоко под Манхэттен — так глубоко, что ни один демон в человеческом облике не найдет ее. Там можно свернуться в темноте клубочком и забыться. В руке она сжимала деньги: этого будет достаточно, чтобы пройти через турникет, а потом она сможет оторваться от грешного мира, которого избегает любимый Иисус.
Сестра Жуть встала, добралась до перехода через Сорок вторую улицу и спустилась в подземный мир.

Глава 3
Черный Франкенштейн

22:22 (центральное летнее время) 
Конкордия, штат Канзас 
— Убей его, Джонни!
— Разорви его на куски!
— Вырви ему руку и забей ею до смерти!
Стропила прокуренного гимнастического зала Конкордской старшей школы звенели от криков четырехсот с лишним человек, а в центре двое — один белый, другой черный — вели схватку на ринге. В этот момент белый борец, местный парень по имени Джонни Ли Ричвайн, швырнул на канаты гиганта, известного как Черный Франкенштейн, и молотил его ударами дзюдо, а толпа криками требовала крови. Но Черный Франкенштейн, ростом шесть футов четыре дюйма, весом больше трехсот фунтов, носивший резиновую маску, покрытую красными кожаными «шрамами» и резиновыми «шишками», выставил вперед гороподобную грудь, издал громовой рев и перехватил в воздухе руку Джонни Ли Ричвайна, потом выкрутил ее, и парень упал на колени. Черный Франкенштейн зарычал, ударил его ботинком пятидесятого размера в висок и кинул плашмя на пол.
Судья без толку крутился рядом, а когда предупреждающе поднес палец к лицу темнокожего борца, то чудовище отшвырнуло его с легкостью, с какой щелчком сбивают кузнечика. Черный Франкенштейн встал над поверженным соперником и дубасил его по груди и голове, обходя кругом, как маньяк, в то время как толпа ревела от ярости. На ринг полетели смятые стаканчики от напитков и пакеты из-под попкорна.
— Вы, безмозглые ослы! — орал монстр. Его громовой бас перекрывал шум толпы. — Смотрите, что я делаю с вашим фермером!
Он бодро молотил по ребрам Джонни Ли Ричвайна. Юноша скорчился, на лице отразилась сильнейшая боль. Рефери пытался растащить дерущихся. Одним махом Черный Франкенштейн забросил его в угол, где тот осел на колени. Толпа вскочила в едином порыве, швыряя пластиковую посуду и мороженое, а местные полицейские, согласившиеся подежурить на борцовской арене, нервно переминались около ринга.
— Хотите увидеть кровь канзасской деревенщины? — гремел Черный Франкенштейн, занося ботинок, чтобы сокрушить череп соперника.
Но Джонни цеплялся за жизнь. Он ухватился за лодыжку чудовища и лишил его равновесия, потом выбил из-под него другую ногу. Размахивая толстыми руками, Черный Франкенштейн рухнул на мат с такой силой, что пол в зале задрожал и от дружного рева толпы чуть не обрушилась крыша.
Темнокожий громила съежился на коленях, заломив руки и взывая к жалости: парень взял над ним верх. Джонни повернулся помочь судье, но, пока зрители орали от восторга, Черный Франкенштейн подпрыгнул и кинулся на противника сзади, сцепив громадные ручищи, чтобы нанести оглушающий удар.
Испуганные возгласы болельщиков заставили Джонни Ли Ричвайна увернуться в последнее мгновение, и он ударил чудовище в пласт жира на животе. Воздух, вырвавшийся из легких Черного Франкенштейна, прозвучал как гудок парохода. Шатаясь на нетвердых ногах в середине ринга, гигант пытался избежать своей участи.
Джонни Ли Ричвайн поймал его, пригнул и поднял на «мельницу». Зрители на мгновение замерли, пока эта махина отрывалась от мата, потом заорали, когда Джонни начал крутить монстра в воздухе. Черный Франкенштейн вопил, как отшлепанный ребенок.
Раздался щелчок, похожий на ружейный выстрел. Джонни Ли Ричвайн вскрикнул и стал валиться на мат. Ноги его подкосились, и человек по прозвищу Черный Франкенштейн уловил момент, чтобы соскочить с плеч молодого соперника. Он слишком хорошо знал звук ломающейся кости. И он был против того, чтобы парень крутил его, как лопасти мельницы, но Джонни хотел потрясти своих болельщиков. Черный Франкенштейн упал на бок, а когда сел, то увидел, что молодой местный борец лежит в нескольких футах от него, сжимая колено, и стонет, на этот раз от неподдельной боли.
Судья стоял, не зная, что делать. Распростертым полагалось лежать Черному Франкенштейну, а Джонни Ли Ричвайну следовало выиграть главную схватку. Именно так значилось в сценарии, и до сих пор все шло прекрасно.
Черный гигант поднялся. Он знал, что парень испытывает сильную боль, но должен был выдерживать образ. Подняв руки над головой, он прошел через ринг под прицельным градом стаканчиков и пакетов из-под попкорна, а когда приблизился к ошеломленному рефери, сказал тихим голосом, совсем не похожим на его злодейское пустозвонство:
— Дисквалифицируйте меня и отправьте парня к врачу.
— А?
— Сделайте это немедленно.
Судья, местный житель, владелец скобяной лавки в соседнем Бельвилле, наконец показал руками крест-накрест, что означало дисквалификацию Черного Франкенштейна.
Громадный борец прыжками показной ярости с минуту демонстрировал свое недовольство, а публика освистывала и поносила его. Потом он быстро вышел с ринга и под эскортом взвода полицейских отправился в раздевалку. На этом длинном пути спортсмену пришлось выдержать летевшие ему в лицо попкорн и мороженое, а также плевки и непристойные жесты от детей и взрослых. Особенно он боялся старых благообразных леди, потому что год назад в Уэйкроссе, штат Джорджия, одна из таких напала на него со шляпной булавкой, к тому же попыталась пнуть его в пах.
В раздевалке, которой служили скамейка и шкафчик в комнате футбольной команды, он постарался, насколько возможно, расслабить мышцы. Некоторые растяжения и ушибы уже стали хроническими, плечи свело, они казались кусками окаменевшего дерева. Он расшнуровал кожаную маску и стал разглядывать свое отражение в маленьком треснувшем зеркальце, висевшем в шкафу.
Едва ли его можно было назвать симпатичным. Голова обрита наголо, чтобы лучше надевалась маска, лицо в шрамах — следах множества схваток на ринге. Он точно помнил, откуда у него появился каждый шрам: нерассчитанный удар в Бирмингеме, слишком энергичный бросок стула в Уинстон-Сейлеме, столкновение с углом ринга в Су-Фолсе, встреча с цементным полом в Сан-Антонио. Ошибки в согласованности действий в профессиональной борьбе приводят к реальным травмам. Джонни Ли Ричвайн не смог сохранить равновесие, необходимое, чтобы выдержать большую тяжесть, и расплатился за это ногой. Черному Франкенштейну было жаль парня, но поделать он ничего не мог. Представление должно продолжаться.
Ему было тридцать пять лет. Последние десять из них он провел на борцовском ринге, колеся по шоссе и сельским дорогам между городскими спорткомплексами, университетскими залами и сельскими ярмарками. В Кентукки его знали как Молнию Джонса, в Иллинойсе — как Кирпича Перкинса, и в дюжине других штатов — под подобными же устрашающими кличками. По-настоящему его звали Джошуа Хатчинс, и в этот вечер он оказался далеко от своего дома в Мобиле, штат Алабама.
Широкий нос Хатчинсу ломали трижды, и это было заметно. Последний раз Джош даже не стал пытаться исправлять его. Под густыми черными бровями сидели глубоко запрятанные светло-серые глаза. Вокруг ямочки на подбородке, как перевернутый вопросительный знак, загнулся еще один маленький шрам, а резкие черты лица и морщины делали Хатчинса похожим на африканского короля, перенесшего многие сражения. Он был настолько огромен, что казался чудом. Когда он шел по улице, на него глазели любопытные. Бугры мышц округляли его руки, плечи и ноги, но живот был вялым и слегка висел — результат слишком большого количества глазированных пончиков, съеденных в одиночных номерах мотелей. Однако, даже нагуляв лишний жир, Джошуа Хатчинс, похожий на раздутый резиновый баллон, двигался с силой и изяществом, создавая впечатление туго скрученной пружины, готовой мгновенно распрямиться. Это все, что осталось от той взрывной энергии, которая бурлила в нем, когда он играл полузащитником у «Нью-Орлеан сэйнтс».
Джош принял душ и смыл пот. Завтра вечером ему предстояло бороться в Гарден-Сити, на другом конце штата Канзас, куда придется добираться пыльной дорогой. И жаркой, потому что несколько дней назад в машине сломался кондиционер, а он не мог себе позволить его отремонтировать. Деньги он получит лишь в конце недели в Канзас-Сити, где должен участвовать в борьбе против семи произвольных соперников.
Хатчинс вышел из душа, вытерся и оделся. Когда он уже собирался уходить, в раздевалку заглянул организатор матча и сказал, что Джонни Ли Ричвайна увезли в больницу и с ним все будет в порядке, но Джошу нужно быть поосторожнее на выходе из гимнастического зала — местные могут устроить потасовку. Джош спокойно поблагодарил его, затянул молнию на сумке и попрощался.
Его побитый серый «понтиак», купленный шесть лет назад, был припаркован на стоянке круглосуточного супермаркета «Продуктовый гигант». По опыту, стоившему ему множества проколотых шин, Хатчинс знал, что нельзя оставлять автомобиль близко к спортивному клубу. Он вошел в торговый зал и через несколько минут вернулся с упаковкой глазированных пончиков, несколькими пирожными и пакетом молока. Сев в машину, он взял курс на юг по восемьдесят первой дороге к мотелю «Отдохни».
Арендованная комната выходила окнами на шоссе, и грохот проезжающих грузовиков напоминал в темноте рычание зверей. Джош включил телешоу «Сегодня вечером» и намазал плечи разогревающим кремом «Бенгей».
Он давно уже не тренировался в спортзале, хотя не переставал твердить себе, что снова собирается начать ежеутренний бег трусцой. Пресс у Джоша был слабоват. Борец знал, что его можно здорово отделать, если бить по животу и не затягивать удары. Но он решил, что займется этим завтра — всегда есть в запасе завтра, — надел ярко-красную пижаму и лег на кровать, чтобы поужинать и поглядеть телик.
Великан уже расправился с половиной пончиков, когда праздную болтовню прервал выпуск новостей Эн-би-си. На фоне Белого дома появился мрачный диктор и начал говорить о «встрече первостепенной важности», которую президент провел с министром обороны, председателем Комитета начальников штабов, вице-президентом и рядом советников, и о том, что встреча касалась САК и НОРАД, и близкие к правительственным кругам источники подтвердили эти сведения.
«Американские базы ВВС, — серьезно сказал диктор, — могут перейти в состояние повышенной боевой готовности. По мере поступления новостей будут сделаны дополнительные сообщения».
— Не взрывайте мир хотя бы до воскресенья, — пробурчал Джош, прожевывая пончик. — Сначала дайте мне получить чек.
Каждый вечер информационные выпуски полнились фактами или слухами о войне. Джош регулярно смотрел новости и читал газеты, где бы они ему ни попадались, и понимал, что государства стали страшно самолюбивы, до паранойи, но не мог вникнуть, почему трезвомыслящие лидеры не поднимут телефонные трубки и не поговорят друг с другом. Что в этом трудного?
Джош верил, что политика подобна профессиональной борьбе: сверхдержавы натянули маски и грузно ступают, извергая угрозы и неистово замахиваясь друг на друга, но все это лишь игра, надувательство с серьезным видом. Он не мог вообразить, во что превратится мир после того, как упадут ядерные бомбы, но достаточно хорошо знал, что в пепле ему не найти пончиков с глазурью. Тогда ему точно их не видать, и он станет скучать по любимому лакомству.
Он принялся за пирожные. Взгляд его упал на телефон возле кровати, и он подумал о Рози и мальчиках. Жена развелась с ним, когда он покинул профессиональный футбол и стал борцом, под ее опекой находились двое их сыновей. Они все еще жили в Мобиле, Джош навещал их всегда, когда бег по кругу приводил его туда. У Рози имелась хорошая работа секретаря юриста, а в последнюю их встречу она сказала, что помолвлена с чернокожим адвокатом и свадьба в конце августа. Джош редко видел сыновей и очень скучал по ним. Иногда в толпе вокруг арены он мельком замечал похожие лица, но эти парни всегда орали и глумились над ним. Не стоит слишком много думать о тех, кого любишь, нет смысла лелеять обиды. Он желал Рози добра и иногда испытывал желание позвонить ей, но боялся, что ответит мужчина.
«Ну что ж, — подумал он, надкусывая еще одно пирожное и стараясь поскорее добраться до крема, — мне не судьба быть семейным человеком, как ни крути. Нет, сэр! Я слишком люблю свободу и, клянусь Богом, имею то, чего хочу!»
Он устал. Тело его болело, а завтра будет долгий день. Может, стоит перед отъездом зайти в больницу и узнать насчет Джонни Ли Ричвайна? Сегодняшний бой добавит парню ума.
Джош оставил телевизор включенным — ему нравились звуки человеческих голосов — и расслабился. Пакет пирожных мерно вздымался на его животе.
«Завтра большой день, — думал борец сквозь полудрему. — Нужно быть снова здоровым и сильным».
Потом он уснул, и в его сне продолжала бушевать враждебно настроенная толпа.
Затем пришло умиротворение. Министр выступал за то, чтобы перековать мечи на орала. Звездно-полосатый флаг трепетал над величественными, покрытыми снегом горами, необъятными просторами волнующихся полей пшеницы и кукурузы, текущими реками, зелеными лесами и огромными городами. В завершение было дано изображение американского флага, развернутого и неподвижного, на штоке, погруженном в поверхность Луны.
Картинка замерла, продержалась несколько секунд, а потом на экране замелькал серый «снег»: местная телестанция закончила передачу.

Глава 4
Дитя-привидение

23:48 (центральное летнее время) 
Близ Уичито, штат Канзас 
Они опять скандалили.
Маленькая девочка зажмурилась и накрыла голову подушкой, но голоса все равно проникали в уши, приглушенные и искаженные, почти нечеловеческие.
— Меня все это достало, женщина! Отвяжись от меня!
— А что прикажешь? Улыбаться, когда ты напиваешься и проигрываешь деньги, которые заработала я? Нужно оплатить прокат этого паршивого трейлера и купить еды, а ты — клянусь Богом, — ты идешь и выбрасываешь деньги, просто выбрасываешь…
— Отстань от меня, я сказал! Посмотри на себя! Выглядишь хуже старой потаскушки! Мне до смерти надоело, что ты вечно торчишь тут и кормишь меня все время каким-то дерьмом!
— А что мне делать? Может, сложить вещички и свалить отсюда подальше?
— Давай! Убирайся и прихвати с собой девчонку, это привидение!
— И уберусь! Думаешь, нет?!
Ругань продолжалась, голоса становились все громче и пакостнее. Девочке следовало бы выйти на воздух, но она, не открывая плотно зажмуренных глаз, погрузилась в мысли о своем садике — он располагался снаружи, прямо перед ее крошечной спальней. Люди отовсюду приходили к стоянке трейлера, чтобы посмотреть на ее палисадник и похвалить, как хорошо растут цветы. Миссис Игер, соседка, говорила, что фиалки прекрасны и она никогда не думала, что они могут цвести так поздно и в такую жару. Нарциссы, львиный зев, колокольчики тоже выросли крепкими, но в какой-то момент девочке показалось, что они гибнут. Она поливала их и рыхлила землю пальцами, сидела посреди садика на утреннем солнце и голубыми, как яйца малиновки, глазами любовалась растениями. Наконец всякие признаки увядания исчезли. Сейчас цветник представлял собой яркую картину, и даже трава вокруг трейлера стала роскошная, темно-зеленая. У миссис Игер газон уже побурел, хотя она почти ежедневно поливала его из шланга. Девочка давным-давно слышала, что трава со временем жухнет, но не хотела говорить об этом соседке, чтобы не огорчать ее. Может быть, зелень еще поднимется, когда пойдет дождь.
Горшки с растениями в изобилии заполняли спальню, размещались на полках и вокруг кровати. В комнате держался здоровый, пьянящий аромат жизни, и даже маленький кактус в красном керамическом горшочке выпустил белый цветок. Девочка привыкла думать о садике, когда Томми и ее мать ругались. Она мысленно видела каждый бутон и лепесток, представляла их запах, ощущала мягкость земли между пальцами, и это помогало ей отключиться от голосов.
— Убери руки! — кричала ее мать. — Скотина, попробуй только еще раз ударить меня!
— Да я выдерну тебе ноги, если захочу!
Последовали звуки борьбы, ругань и, наконец, шлепок пощечины. Девочка вздрогнула, слезы потекли по ее сомкнутым белесым ресницам.
«Перестаньте драться! — с бешено колотящимся сердцем думала она. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекратите драться!»
— Уйди от меня!
Что-то ударилось о стену и разбилось. Девочка зажала уши ладонями и, съежившись, замерла в кровати, готовая закричать.
Показался свет. Мягкий свет, мерцающий через веки. Она открыла глаза и села.
На оконной шторке напротив бился пульсирующий поток, слабое желтое мерцание, похожее на тысячу маленьких свечек на именинном пироге. Свет двигался, как вихрь по раскаленной пустыне, и ребенок зачарованно уставился на него. Звуки ссоры стали затихать и совсем пропали. Свет отражался в широко раскрытых глазах девочки, скользил по ее лицу, очертаниями напоминавшему сердечко, танцевал на белокурых волосах до плеч. Вся комната наполнилась праздничной иллюминацией поблескивающих существ.
«Светлячки», — догадалась девочка.
Сотни светлячков, осевших на занавеске. Она и раньше видела их на окне, но их никогда не было так много и никогда они не сияли одновременно. Они мерцали, как звездочки, стараясь прожечь себе путь через тонкую ткань. И пока девочка смотрела на них, она не слышала ужасных голосов матери и «дяди» Томми. Жучки-фонарики завладели всем ее вниманием без остатка, их вспышки заворожили ее.
Светящийся контур изменился, мерцание приняло другой, ускоренный ритм. Девочка вспомнила зеркальный зал на ярмарке, ослепительные отражения огней в амальгаме. Сейчас она чувствовала себя словно стоящей в свете тысячи ламп, а когда ритм еще ускорился, огни, казалось, помчались вокруг нее с головокружительной быстротой.
«Они разговаривают, — подумала она. — Разговаривают на своем языке. Разговаривают о чем-то очень, очень важном…»
— Сван! Ласточка! Проснись!
«…разговаривают о чем-то, что должно случиться…»
— Ты слышишь меня?
«…что-то плохое должно случиться… очень скоро…»
— Сван!
Кто-то тряс ее. Несколько секунд девочка еще пребывала в зеркальном зале, в слепящих вспышках огоньков. Потом вспомнила, где она, и увидела, как светлячки покидают занавеску, поднимаясь в ночь.
— Проклятые мошки облепили все окно, — услышала она голос Томми.
Сван с усилием отвела от них взгляд, так что заломило шею. Над ней стояла мать. В свете, падавшем из открытой двери, Сван увидела багровый синяк, вздувшийся на правом глазу матери. Женщина была худа и всклокочена, среди ее спутанных белокурых волос проступали темные корни. Она бросала взгляды то на дочь, то на улетавших с занавески мошек.
— Что с тобой?
— Не видишь, балдеет, — сказал Томми, заслоняя дверной проем широкими плечами.
Он был грузен и неухожен, с толстыми щеками и мясистым лицом. На нем были красная кепка, футболка и комбинезон. Редкая темная бородка закрывала угловатый подбородок.
— Совсем шизанутая девчонка. — Он грубо выругался и отхлебнул из бутылки.
— Мама?
Ребенок все еще грезил, перед глазами мерцали огоньки.
— Ласточка, я хочу, чтобы ты встала и оделась. Мы уезжаем из этого чертова хламовника. Сейчас же. Ты слышишь?
— Да, мама.
— Никуда вы не поедете, — ухмыльнулся Томми. — Куда вам податься?
— Чем дальше, тем лучше! Дура я была, что переехала сюда, к тебе! Ну, вставай же, ласточка. Одевайся. Мы должны уйти отсюда как можно скорее.
— Обратно к Рику Доусону намылилась? Давай-давай! Это же он вышвырнул тебя, когда я вас подобрал? Ну валяй, сходи к нему, чтобы он пнул тебя еще раз!
Мать обернулась к нему и холодно произнесла:
— Уйди с моего пути, не то — Боже, помоги мне! — я тебя убью!
Глаза Томми опасно сузились. Он еще раз глотнул пива, облизнул губы и вдруг расхохотался:
— Ну как же! — Он отступил и резко взмахнул рукой. — Проваливай! Корчишь из себя чертову королеву? Катись!
Женщина посмотрела на девочку взглядом, призывающим поспешить, и вышла из спальни.
Сван вскочила с кровати. Путаясь в чересчур длинной и просторной ночной рубашке, она поспешила к окну и высунулась наружу. В окнах трейлера миссис Игер горел свет, и девочка решила, что они, наверное, разбудили ее. Сван взглянула вверх и замерла с открытым от восхищения ртом.
Небо заполняли волны движущихся мерцающих звезд. Круги света прокатывались над трейлером сквозь тьму, и желтые вспышки зигзагами устремлялись вверх, к сиянию вокруг луны. Тысячи тысяч светлячков пролетали в вышине, похожие на движущиеся галактики, их дрожащие огоньки образовывали световые цепочки, растянувшиеся с запада на восток, насколько хватало глаз. Где-то в поселке завыла собака, за ней другая, третья, а там и все прочие, обитающие через пятнадцатое шоссе. В трейлерах зажигался свет, люди выходили наружу узнать, что случилось.
— Боже всемогущий, что за шум!
Томми все еще стоял в дверях. Он заорал:
— Да заткнитесь же!
И одним резким глотком опорожнил пивную бутылку. Затем уставился на Сван злобным взглядом помутневших глаз.
— Я рад отделаться от тебя, детка! Поглядите на эту чертову комнатку, на эти цветочки и все это дерьмо! Боже! Это трейлер, а не сад!
Он пнул горшок с геранью. Сван вздрогнула, но не двинулась с места, а, вздернув подбородок, ждала, чтобы он ушел.
— Хочешь кое-что узнать про свою мамочку? — ехидно спросил он. — Хочешь узнать про бар, где она танцевала на столах и давала мужчинам трогать себя за сиськи?
— Молчи, скотина! — закричала женщина.
Томми, вовремя обернувшись, успел перехватить ее руку и отшвырнул прочь.
— Да езжай, Дарлин! Покажи своей девчонке, из чего ты сделана! Расскажи ей про мужчин, через которых ты прошла, и — о да! — расскажи ей про папочку! Расскажи, как ты была под таким кайфом от ЛСД, или сернила, или бог знает чего еще, что даже не запомнила его имя!
Лицо Дарлин Прескотт исказилось от ярости. Когда-то она была хорошенькой, сильные скулы и темно-голубые глаза бросали сексуальный вызов не одному мужчине, но сейчас лицо ее выглядело потасканным и унылым, на лбу и в уголках губ залегли глубокие морщины. Ей было всего лишь тридцать два, но в облегающих джинсах и желтой ковбойке с блестками на плечах она выглядела на все сорок. Она отвернулась от Томми и прошла в «главную спальню» трейлера, стуча по полу ковбойскими сапожками из кожи ящерицы.
— Эй, — сказал Томми, хихикая, — не сбежишь же ты в самом деле!
Сван стала вынимать одежду из ящиков шкафа, но мать вернулась с чемоданом, набитым безвкусно-пестрыми тряпками и обувью, и запихнула в него столько вещей Сван, сколько влезло.
— Мы едем сейчас же, — сказала она дочери. — Пошли.
Девочка задержалась, оглядывая свое зеленое богатство.
«Нет! — подумала она. — Я не могу бросить мои цветы! И мой сад! Кто польет мой сад?»
Дарлин навалилась на крышку чемодана и защелкнула его. Потом взяла Сван за руку и повернулась, чтобы уйти. Девочка успела только схватить куклу, лохматого Коржика, и мать выволокла ее из комнатки.
Томми шел за ними с очередной бутылкой пива в руке.
— А, все же едете! Завтра вечером ты вернешься, Дарлин! Вот увидишь!
— Жди, как же! — ответила она и толкнула дверь.
Снаружи, в душной ночи, со всех сторон наплывал собачий вой. Полосатые знамена света пробегали по небу. Дарлин взглянула на них, но это не задержало ее на пути к ярко-красному «камаро», припаркованному на дороге позади грузового пикапа Томми. Она швырнула чемодан на заднее сиденье и села за руль. Сван, все еще в ночной рубашке, заняла пассажирское место.
— Мерзавец! — выдохнула Дарлин, пока возилась с ключами. — Ноги моей здесь не будет!
— Эй! А ну погляди! — закричал Томми.
Сван обернулась.
Она с ужасом увидела, что он приплясывает в ее садике, острыми носками ботинок разбрасывая землю, топча каблуками цветы. Она прижала руки к ушам, потому что слышала предсмертные стоны растений, похожие на звук, с которым рвутся чересчур туго натянутые струны гитары. Томми ухмылялся и дурашливо подпрыгивал, потом сорвал с головы кепку и подбросил ее в воздух. Ярость внутри Сван раскалилась добела, и она пожелала, чтобы дядя Томми умер в наказание за то, что уничтожил ее садик. Но потом вспышка гнева прошла, осталась только резь в животе. Девочка ясно увидела Томми таким, каким он был: жирный лысеющий дурак. Все его богатство составляли разбитый трейлер и тягач. Здесь он состарится и помрет и не позволит себе никого полюбить — потому что, как и ее мать, боится слишком близко сходиться с людьми. Все это она увидела и осознала за секунду. Она поняла, что, с каким бы наслаждением он ни уничтожал ее садик, закончится все как всегда: он будет на коленках мучиться в ванной над унитазом, а когда его стошнит, он уснет одиноким и проснется одиноким. А она всегда сможет вырастить еще один садик, и вырастит его — там, куда они приедут в этот раз, где бы это ни было.
— Дядя Томми?
Он перестал паясничать и скривился от злобы.
— Я прощаю тебя, — мягко сказала Сван.
Мужчина уставился на нее, как будто она ударила его по лицу.
Дарлин Прескотт закричала:
— Да пропади ты, скотина!
И мотор «камаро» загрохотал, как артиллерийское орудие.
Дарлин вдавила ногой акселератор, оставляя тридцатифутовые следы стертой резины, пока колеса не подхватили обороты мотора, и со скоростью ракеты навсегда покинула трейлерный поселок на пятнадцатом шоссе.
— Куда мы едем? — когда прекратился визг шин, спросила Сван, крепко прижимая Коржика к себе.
— Думаю, найдем какой-нибудь мотель и переночуем там. А утром съезжу в бар и попытаюсь выжать сколько-нибудь денег из Фрэнки. — Мать пожала плечами. — Может, он даст мне полсотни долларов. Может быть.
— Ты собираешься вернуться к дяде Томми?
— Нет, — твердо сказала Дарлин. — С ним покончено. Самый ничтожный человек, какого я когда-либо знала. Клянусь Богом, не понимаю, что я когда-то в нем нашла?
Сван вспомнила: мать говорила то же самое про дядю Рика и дядю Алекса. Она задумалась, пытаясь решить, спросить или нет, а потом сделала глубокий вдох и произнесла:
— А это правда, мама? Что Томми сказал, будто на самом деле ты не знаешь, кто мой отец?
— Не повторяй глупости, — раздраженно ответила Дарлин, сосредоточенно глядя на длинную ленту дороги. — Выбрось эту чушь из головы, юная леди! Я тебе сто раз говорила: твой отец — рок-звезда. У него светлые кудри и голубые, как у тебя, глаза. Голубые глаза ангела, сброшенного на землю. А может ли он играть на гитаре и петь? Может ли птица летать? Бог мой, да! Я не один раз говорила тебе, что, как только он разведется с женой, мы станем вместе жить в Голливуде. Разве это пустяки? Ты и я — в том клубе на бульваре Сансет?
— Да, мам, — равнодушно ответила Сван.
Девочка уже слышала эту историю. Все, чего ей хотелось, — жить на одном месте дольше четырех-пяти месяцев, чтобы можно было завести друзей, не боясь их потерять, и ходить весь год в одну школу. Поскольку друзей у нее не было, энергию и внимание она перенесла на цветы и растения и часами занималась созданием садиков на грубой почве трейлерных стоянок, наемного жилья и дешевых мотелей.
— Давай найдем какую-нибудь музыку, — предложила Дарлин.
Она включила радио, и из динамиков понесся рок-н-ролл. Звуки были такие громкие, что Дарлин не пришлось терзаться из-за лжи, которую она не впервые преподносила дочери. На самом деле она знала только, что отец Сван был высоким симпатичным блондином, у которого посреди акта порвалась резинка. В то время это не имело никакого значения: вечеринка шла вовсю, и в соседней комнате все стояли на ушах, а Дарлин и ее красавчик торчали на смеси ЛСД, «ангельской пыли» и «колес». Это случилось девять лет назад, когда она жила в Лас-Вегасе и работала с карточными шулерами. С тех пор они со Сван кочевали по всему Западу. Дарлин сопровождала мужчин, которые обещали радость хоть на время, или, когда удавалось найти место, нанималась танцовщицей в барах.
Теперь, однако, она не знала, куда ехать. Томми ей надоел, но внушал страх. Он был слишком дурной, слишком подлый. Вполне вероятно, он мог найти их через день-другой, если не убраться подальше. Фрэнки из салуна «Жаркий полдень», где она танцевала, мог дать ей небольшой аванс под следующий чек, но что потом?
«Домой», — подумала она.
Домом была маленькая точка на карте под названием Блейкмен на севере Роулинса в северо-западной части штата Канзас. Дарлин сбежала оттуда, когда ей было шестнадцать, после того как ее мать умерла от рака, а отец помешался на религии. Она думала, что старик ее ненавидит, и поэтому удрала. Интересно, на что теперь похож дом? Она представила, как у отца отвалится челюсть, когда он узнает, что у него есть внучка.
«К черту, нет! Я не могу вернуться туда».
Но она уже рассчитала маршрут, которым следовало ехать, реши она попасть в Блейкмен: на север по сто тридцать пятому до Салины, на запад, через бескрайние кукурузные и пшеничные поля, по семидесятой федеральной и опять на север по прямой как стрела проселочной дороге. Деньги на бензин она может взять у Фрэнки.
— Ты бы хотела отправиться с утра в путешествие? — спросила Дарлин.
— Куда? — Сван крепче прижала к себе Коржика.
— А куда-нибудь. Есть такой маленький городок под названием Блейкмен. Не слишком далеко, как мне показалось в последний раз. Может, нам удастся съездить туда и отдохнуть несколько дней. Давай подумаем вместе.
Девочка пожала плечами:
— Наверное. — Ей было все равно, куда ехать.
Дарлин приглушила радио и одной рукой обняла дочь. Поглядев наверх, она решила, что увидела на небе мерцание, но оно пропало. Она сжала плечо Сван.
— Мы одни против всего мира, — сказала она. — Ты и я. И знаешь что? Будет и на нашей улице праздник — если не складывать лапки.
Сван посмотрела на мать, и ей очень захотелось поверить.
«Камаро» продолжал двигаться в ночь по прямому шоссе, а в небесах под облаками, в сотнях футов над головами странников, соединялись живые цепочки светящихся фонариков.

Глава 5
Рыцарь короля

23:50 (горное летнее время) 
Гора Голубой Купол, штат Айдахо 
В шестидесяти милях к северо-западу от водопада Айдахо, на высоте одиннадцать тысяч футов над уровнем моря «форд-роумер», выкрашенный в серый металлик, взбирался по узкой извилистой дороге к вершине горы Голубой Купол. По обеим сторонам трассы к суровым скалам льнули густые сосновые леса. Фары высверливали дыры в спустившемся тумане, огоньки панели управления освещали зеленым светом усталое лицо человека средних лет, сидевшего за рулем. Рядом с ним на откинутом кресле спала его жена с картой Айдахо, развернутой на коленях.
На следующем длинном повороте свет фар уперся в придорожный щит. Люминесцентная оранжевая надпись гласила: «Частная собственность. Нарушитель будет застрелен».
Фил Кронингер сбавил скорость, но, будучи обладателем пластиковой карточки, запаянной в бумажник, не остановился и поехал вперед по горной местности.
— Они правда сделают это, папа? — пронзительным голосом спросил с заднего сиденья его сын.
— Сделают что?
— Застрелят нарушителя границы.
— А как же! Кто не здешний, тому тут шастать нечего.
Он посмотрел в зеркало заднего вида и поймал освещенное зеленым светом лицо сына, качавшееся, как маска на Хеллоуин. Отец и сын очень походили друг на друга. Оба худые и костлявые, оба в очках с толстыми линзами, у обоих тонкие прямые волосы. В заметно поредевших локонах Фила просвечивала седина, а темно-каштановые волосы его тринадцатилетнего сына были подстрижены прямой челкой, чтобы скрыть высокий лоб. Лицо мальчика состояло из острых углов, как у матери. Его нос, подбородок и скулы, казалось, могут прорезать бледную кожу, словно под лицом пряталось второе, готовое вот-вот показаться. Стекла очков слегка увеличивали светло-серые глаза подростка. На нем была рубашка с короткими рукавами защитного цвета, такие же шорты и туристские ботинки.
Элис Кронингер пошевелилась.
— Мы уже приехали? — сонно спросила она.
Путешествие из Флагстаффа было долгим и утомительным, и Фил настаивал на том, чтобы ехать ночью, потому что, по его соображениям, прохлада сберегала покрышки и снижала расход бензина. Он был расчетливым человеком и никогда не упускал случая сэкономить.
— Точно, они наблюдают за нами с помощью радара, — догадался мальчик и внимательно посмотрел на лес. — Спорим, они и вправду могут нас прошить?
— Могут, — согласился Фил. — У них есть все, что только можно придумать. Это потрясающее место, ты еще увидишь.
— Надеюсь, там будет прохладно, — раздраженно сказала Элис. — Не затем я проделала весь этот путь, чтобы готовить пищу в шахте.
— Это не шахта, — напомнил ей муж. — Во всяком случае, там не жарко и есть разные системы безопасности и очистки воздуха. Сама увидишь.
— Они наблюдают за нами. Я чувствую, что на нас смотрят, — не унимался мальчик.
Он поискал под сиденьем то, что было там спрятано, и вытащил пистолет «магнум» девятимиллиметрового калибра.
— Бах! — Он щелкнул спусковым крючком в темноту справа и еще раз — бах! — слева.
— Положи эту штуку, Роланд! — приказала ему мать.
— Положи, сынок. Не нужно, чтобы его видели.
Роланд Кронингер поколебался, но затем, хитро усмехнувшись, направил пистолет в голову матери, нажал на курок и как ни в чем не бывало сказал:
— Бах. — Потом повторил: — Бах! — И пистолет сухо щелкнул возле головы Фила.
— Роланд, — теперь голос отца звучал сурово, — сейчас же перестань дурачиться. Убери пистолет.
— Роланд, — предупредила мать.
— Ну ладно-ладно. — Мальчишка засунул оружие обратно под сиденье. — Я просто хотел пошутить. Вы оба воспринимаете все слишком серьезно.
Неожиданно машину тряхнуло: Фил резко вдавил тормоз. Посередине дороги стояли двое солдат в зеленых касках и пятнистой маскировочной форме. Оба держали в руках автоматические пистолеты-пулеметы «ингрем», в кобурах на поясе висели пистолеты одиннадцатимиллиметрового калибра. «Ингремы» смотрели прямо в лобовое стекло автомобиля.
— Боже! — прошептал Фил.
Часовой знаком велел ему открыть окно. Когда Фил сделал это, солдат подошел, включил фонарик и направил на него:
— Пропуск, пожалуйста.
У солдата было молодое суровое лицо и ярко-голубые глаза. Фил вынул бумажник, раскрыл его так, чтобы был виден пропуск, и показал юноше. Тот сверил фотографию и спросил:
— Сколько человек въезжает, сэр?
— Э… трое. Я, моя жена и сын. Нас ждут.
Страж передал пропуск Фила другому военному, который отстегнул от пояса портативную рацию. Фил услышал, как он сказал:
— Центральная, это контрольный пункт. Мы задержали серый прогулочный автомобиль. Пассажиров трое, имя на пропуске — Филипп Остин Кронингер, компьютерный номер 0-671-4724. Остановлен для проверки. Жду подтверждения.
— Ух ты, — возбужденно зашептал Роланд, — точь-в-точь как в кино про войну.
— Ш-ш-ш, — прервал его отец.
Роланда восхитила военная форма. Он заметил, что ботинки охранников начищены до блеска, а на маскировочных брюках складки. На груди солдат были нашивки с кулаком, сжимающим молнию, под нашивкой — золотая эмблема с надписью: «Дом Земли».
— Хорошо, центральная, спасибо, — сказал солдат с портативной рацией и передал карточку напарнику.
Тот вернул ее Филу:
— Пожалуйста, сэр. Ваше прибытие было назначено на десять сорок пять.
— Извините. — Фил взял пропуск и убрал его в бумажник. — Мы задержались из-за ужина.
— Вам нужно прямо по дороге, — объяснил юноша. — Примерно через четверть мили увидите знак «Стоп». Постарайтесь, чтобы ваши покрышки остановились точно у черты. Хорошо? Проезжайте.
Он сделал быстрое движение рукой, и, когда второй солдат отступил в сторону, Фил отъехал от пропускного пункта. В зеркале заднего обзора он увидел, что солдаты снова вошли в лес.
— Па, а форму всем дают? — спросил Роланд.
— Нет, думаю, не всем. Только тем, кто здесь работает.
— Я даже не видела их, — сказала Элис по-прежнему нервно. — Я только подняла глаза — и вдруг они появились. И автоматы были направлены прямо на нас. А если бы один из них случайно выстрелил?
— Они профессионалы, дорогая. Если бы они не знали точно, что делают, их бы здесь не было, и я более чем уверен, они умеют обращаться с оружием. Это только доказывает, в какой безопасности мы будем ближайшие две недели. Никто не попадает сюда, если не имеет к ним отношения. Правильно?
— Правильно! — одобрил Роланд.
Он пережил минуту возбуждения, когда смотрел на стволы автоматических пистолетов-пулеметов «ингрем». «Если бы солдаты захотели, — думал он, — точно могли бы разнести нас на части одной очередью. Нажать на крючок — и готово». Ощущение изумительно взбодрило Роланда, как будто в лицо ему плеснули холодной водой.
«Это хорошо, — подумал он. — Очень здорово. Одной из доблестей королевских рыцарей было умение храбро встречать опасность».
— Приехали, — сказал Фил, когда фары осветили знак «Стоп». — Тупик.
Большой знак был укреплен на огромной выщербленной скале, в которую упиралась горная дорога. Вокруг были только темный лес и крутые каменные утесы — ничего, что указывало бы на место семейных поисков.
— Как ты попадешь внутрь? — спросила Элис.
— Увидишь. Думаю, тебе понравится — это очень изящно.
Фил побывал здесь в апреле, после того как прочитал рекламу «Дома Земли» в журнале «Солдаты удачи».
Он медленно повел «роумер» вперед. Передние шины попали в две ямки в почве и нажали на пару педалей. Почти сразу раздался глухой вибрирующий звук — шум заработавшего тяжелого механизма, шестеренок и цепей. Из щели, появившейся в основании горной стены, блеснул яркий свет. Кусок скалы плавно пошел вверх, совсем как дверь гаража в доме Кронингера.
Для Роланда это выглядело как поднятие массивных ворот древней крепости. Сердце его учащенно забилось; щель, из которой сочился яркий свет, отражавшийся в стеклах его очков, все росла, рассеивая тьму вокруг.
— Боже мой! — тихо проговорила Элис.
Скальная стена оказалась люком, который скрывал железобетонную автостоянку, заполненную разными машинами. С потолочной решетки из стальных балок свешивался ряд светильников. Ворота охранял солдат в форме, который знаком велел Филу ехать вперед. Колея направляла «роумер» по бетонному скату к стоянке. Как только колеса съехали с пружинных педалей, ворота с урчанием начали закрываться. Солдат рукой показал Филу место парковки между джипами и провел пальцем по горлу.
— Что это означает? — с испугом спросила Элис.
Фил улыбнулся:
— Просит, чтобы мы заглушили двигатель. — Он выключил мотор. — Ну вот и приехали.
Ворота в скале закрылись с глухим стуком, и Кронингеры оказались отрезаны от внешнего мира.
— Теперь мы как в армии, — сказал Фил сыну.
Выражение на лице мальчика подтвердило, что его восхитительная мечта сбывается.
Как только они вышли из «роумера», подкатили два электромобиля. Первым управлял улыбчивый юноша с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, в темно-голубой форме с эмблемой «Дома Земли» на нагрудном кармане. Второй электрокар — там сидели двое крепких мужчин в светло-синих спортивных костюмах — буксировал плоский багажный конвейер, похожий на те, какие используют в аэропортах.
Улыбчивый рыжеволосый парень, чьи белые зубы, казалось, отражали свет дневных ламп, проверил данные на своей табличке, чтобы убедиться в правильности фамилии.
— Привет, ребята, — ободряюще сказал он. — Миссис и мистер Филипп Кронингер?
— Правильно, — подтвердил Фил, — и наш сын Роланд.
— Привет, Роланд. Вам, ребята, пришлось проделать порядочный путь из Флагстаффа.
— Да, путь неблизкий, — согласилась Элис.
Она неуверенно прошлась по автостоянке и прикинула, что здесь не меньше двухсот машин.
— Бог мой, сколько народу!
— Девяносто пять процентов заполнения, миссис Кронингер. К концу выходных ожидаются все сто процентов. Мистер Кронингер, если вы доверите ключи этим джентльменам, они привезут ваш багаж.
Фил отдал им ключи, и двое мужчин стали выгружать из «роумера» чемоданы и коробки.
— У меня есть компьютер, — сказал юноше Роланд. — Он будет здесь работать?
— Конечно будет. Прыгайте ко мне, и я отвезу вас в ваши апартаменты. Капрал Мейтис, — обратился он к одному из грузчиков, — этих в сектор С, номер шестнадцатый. Ну что, готовы?
Фил сел на переднее сиденье, а его жена и сын — на заднее. Фил кивнул, и молодой человек повез их через автостоянку в коридор со слабым уклоном. Прохладный воздух циркулировал из вентилятора на потолке, установленного на всякий случай. От главного отходили другие коридоры, отмеченные указателями: к секторам А, В и С.
— Я сержант Шорр, занимаюсь приемом клиентов.
Он протянул руку, и Фил пожал ее.
— Рад познакомиться, — сказал молодой человек. — Могу ответить на все ваши вопросы, если они есть.
— Ну, я приезжал сюда в апреле и знаю о «Доме Земли», — пояснил Фил. — Но не думаю, что моя жена и сын получили из брошюр полное представление. Элис тревожилась из-за воздуха там, внизу.
Шорр засмеялся.
— Не нужно волноваться, миссис Кронингер, — заверил он. — У нас есть две великолепные системы очистки воздуха, одна действующая, а другая резервная. Система вступает в работу в течение минуты с момента объявления военного положения, это когда мы… э-э… ожидаем нападения и запечатываем вентиляционные отверстия. Однако сейчас наши вентиляторы просто гонят воздух снаружи, и могу гарантировать, что воздух горы Голубой Купол, наверное, самый чистый, каким вам когда-либо доводилось дышать. У нас три жилых комплекса, секторы А, В и С, все — на этом уровне, а под нами — командный пункт и уровень обслуживания. Пятьюдесятью футами ниже — генераторная, склад оружия, аварийный запас пищи и воды, пункт радарного наблюдения и жилые комнаты офицеров. Кстати, мы стараемся отбирать у прибывших оружие и хранить его на нашем складе. У вас, случайно, нет чего-нибудь?
— Мм… девятимиллиметровый «магнум», — сказал Фил, — под задним сиденьем. Я не знал ваших правил.
— Я уверен, вы просто не обратили внимания на этот пункт, когда подписывали контракт, но, думаю, вы согласитесь, что ради безопасности проживающих все оружие должно храниться в одном месте.
Он улыбнулся Филу, и тот кивнул.
— Мы зарегистрируем его и выдадим квитанцию, а когда вы будете через две недели уезжать от нас, получите его назад вычищенным и сияющим.
— А какое еще оружие у вас там есть? — спросил Роланд с горящими глазами.
— Ну, пистолеты, винтовки, автоматы, ручные пулеметы, минометы, огнеметы, гранаты, противопехотные и противотанковые мины, ракетницы — все, что только можно придумать. И конечно, противогазы и противорадиационные костюмы. Полковник Маклин уверяет, что, когда здесь в ход будет пущено все, это место станет неприступной крепостью. И он совершенно прав.
«Полковник Маклин! — подумал Роланд. — Полковник Джеймс „Джимбо“ Маклин».
Это имя было знакомо Роланду по статьям в военных журналах и изданиях для «выживальщиков», которые выписывал отец. У полковника имелся длинный послужной список: он начинал пилотом истребителя F-105D, воевал в Северном Вьетнаме, был сбит в 1971 году и до окончания войны пробыл военнопленным. Потом вернулся во Вьетнам и Индокитай вылавливать вражеских агентов и воевал с наемниками в Южной Африке, Чаде и Ливане.
— А мы увидим полковника Маклина?
— Встреча назначена ровно на восемь часов, в главном зале. Он будет там.
Они заметили надпись «Сектор С» и стрелку, указывавшую вправо. Сержант Шорр свернул из главного коридора, и шины зашуршали по кускам бетона и камням, валявшимся на полу. От падавших сверху капель натекла лужа, и их обрызгало. Шорр притормозил, оглянулся, и с его лица сбежала улыбка: он остановил электромобиль, и Кронингеры увидели, что часть потолка размером с люк отвалилась. Из дыры торчали металлические прутья и сетка.
Сержант вынул из ящика машины портативную радиостанцию, щелкнул ею и сказал:
— Это Шорр, я около стыка центрального коридора с коридором в сектор С. Тут нужно наладить откачку, вызвать бригаду уборщиков. Вы меня слышите?
— Слышу, — ответил голос, ослабленный помехами. — Опять проблемы?
— Угу… Капрал, со мной новоприбывшие.
— Извините, сэр. Бригада уже едет.
Шорр отключил связь. Улыбка снова засияла на его лице, но светло-карие глаза посерьезнели.
— Мелкие неприятности, ребята. В «Доме Земли» первоклассная дренажная система, но иногда случаются маленькие протечки. Бригада уборщиков займется ими.
Элис показала наверх — она заметила сетку трещин и пятен на потолке.
— Не похоже, что здесь совсем безопасно. А что, если все это рухнет? — Она глядела на мужа широко раскрытыми глазами. — Бог мой! Фил! Неужели нам придется пробыть две недели здесь, под этой протекающей горой?
— Миссис Кронингер, — самым успокаивающим тоном заговорил Шорр, — «Дом Земли» не заполнился бы на девяносто пять процентов, если бы не был надежен. Я согласен, нужно доработать дренажную систему, и мы приводим ее в норму, но нет абсолютно никакой опасности. У нас есть инженеры-строители, а специалисты по нагрузкам следят за убежищем, и все они дают ему отличную оценку. Это место совместного выживания, миссис Кронингер. Нас бы не было здесь, если бы мы не собирались выжить после надвигающегося Армагеддона.
Взгляд Элис перебегал с Фила на молодого человека и обратно. Ее муж заплатил пятьдесят тысяч долларов за участие в пользовании «Домом Земли»: каждый год по две недели, как выражалась брошюра, «в роскошнейшей крепости для выживания в горах Южного Айдахо». Конечно, она верила в то, что ядерный Армагеддон приближается. У Фила полки ломились от книг о ядерной войне. Он был убежден, что война начнется в течение года и что Соединенные Штаты будут поставлены на колени русскими захватчиками. Он хотел найти место, как он сказал ей, где можно было бы сделать «последний привал». Элис пыталась отговорить его, она твердила: биться об заклад на пятьдесят тысяч долларов, что ядерная катастрофа случится именно в эти две недели их пребывания в убежище, — это безумная игра. А он объяснил ей: предложение купить безопасную жизнь в «Доме Земли» означает, что за дополнительные пять тысяч долларов в год семья Кронингер обретает возможность получить убежище в любое время в течение двадцати четырех часов после взрыва вражеской ракеты на территории Соединенных Штатов.
— Это страхование против Армагеддона, — пояснил он жене. — Всем ясно, что бомбы полетят, это только вопрос времени.
А Фил Кронингер был очень хорошо осведомлен о важности упреждающих действий, потому что владел одним из крупнейших независимых страховых агентств в Аризоне.
— Полагаю, что так, — наконец вымолвила она.
Но ее беспокоили трещины, пятна и реденькая, хлипкая на вид стальная сетка, которая виднелась в образовавшейся дыре.
Сержант Шорр прибавил скорость. Они проехали металлический дверной шлюз по обеим сторонам коридора.
— Наверное, на строительство этого места ухлопали кучу денег, — сказал Роланд.
Шорр кивнул.
— Несколько миллионов, — уточнил он. — Не считая непредвиденных расходов. Двое братьев из Техаса вложили в это деньги, они тоже «выживальщики», а разбогатели на нефти. Раньше, в сороковых и пятидесятых, здесь был серебряный рудник, но жила истощилась, и шахта была заброшена на годы, пока Осли ее не купили. А вот мы и приехали.
Он притормозил и остановил электромобиль перед металлической дверью с номером шестнадцать.
— Ваш дом, добрый дом, на ближайшие две недели, ребята.
Шорр открыл дверь ключом, висевшим на цепочке с эмблемой «Дома Земли», вошел и включил свет.
Прежде чем последовать за мужем и сыном через порог, Элис услышала звуки капающей воды и увидела еще одну лужицу, расплывшуюся в коридоре. Потолок протекал в трех местах, там виднелась длинная зазубренная трещина шириной в два дюйма.
«Боже!» — испуганно подумала она.
Но ничего не оставалось, как войти внутрь. Первым ее впечатлением стало ощущение пустоты военной казармы. Стены из окрашенных в бежевый цвет шлакоблоков были украшены несколькими картинами маслом. Ковер был достаточно толстым и неплохого цвета, красно-бурым, но потолок показался ей ужасно низким. И хотя он находился на шесть дюймов выше головы Фила, а рост Фила составлял пять футов и одиннадцать дюймов, явно недостаточная высота потолков квартиры, как это именовалось в брошюре, внушала ей такое чувство, как будто… Да, подумала она, как будто ее чуть ли не заживо похоронили. Единственное приятное впечатление оставляла дальняя стена: всю ее площадь занимали фотообои с видом на заснеженные горные вершины, что зрительно увеличивало объем помещения.
В квартире имелись две спальни и соединяющая их ванная. За несколько минут Шорр показал им все, продемонстрировал даже туалет, смыв от которого шел в специальный бак. Как пояснил сержант, «отходы поступают на уровень леса и таким образом способствуют росту растительности». Спальни тоже состояли из выкрашенных бежевым шлакоблоков, а потолок отделан пробковыми пластинами, под которыми, предположила Элис, пряталось переплетение стальных балок и арматурных стержней.
— Разве это не великолепно? — спросил ее Фил. — В этом что-то есть!
— А я все-таки сомневаюсь, — ответила она. — У меня по-прежнему ощущение, что мы в шахте.
— Ну, это временно, — дружески успокоил ее Шорр. — У некоторых новичков случались приступы клаустрофобии, но потом все проходило. Я вам вот что покажу, — сказал он, передавая Филу план «Дома Земли», на котором были обозначены кафетерий, спортзал, медчасть и большой круглый зал для игр. — Главный холл вот здесь. Это и в самом деле огромное помещение, так что там можно почувствовать себя настоящим сообществом. Я покажу вам, как добраться туда самым коротким путем.
В своей спальне, меньшей из двух, Роланд включил лампу у кровати и стал искать подходящую розетку для компьютера. Комната была крошечной, но он счел ее вполне удобной. Тут царила нужная ему атмосфера, а кроме того, он предвкушал обещанные в брошюрах семинары на темы «Искусство применения оружия», «Живущие не на Земле», «Управление в условиях хаоса» и «Тактика партизанской войны».
Он нашел хорошую розетку достаточно близко к кровати, чтобы, удобно устроившись на подушках, играть на компьютере в «Рыцаря Короля».
«На две следующие недели, — подумал он, — можно будет окунуться в фантазию с подземельями и бродящими по ним чудовищами, от которых бросает в дрожь даже такого эксперта, как сам Рыцарь Короля, хотя он и в латах».
Роланд подошел к шкафу и открыл его, чтобы посмотреть, уместятся ли там его вещи. Внутри были дешевые крашеные стенки, на перекладине — несколько проволочных вешалок. Вдруг с задней стенки шкафа вспорхнуло что-то маленькое и желтое, похожее на осенний лист. Роланд инстинктивно бросился к нему и поймал. Потом прошел к свету и осторожно раскрыл ладонь.
Это оказалась хрупкая желтая бабочка с крылышками, усеянными зелеными и золотыми пятнышками. Глаза у нее походили на темно-зеленые булавочные головки, сверкающие изумрудики. Бабочка трепетала, слабая и оглушенная.
«Сколько же ты пробыла здесь?» — изумился Роланд.
Ответа не было. Наверное, попала сюда в чьем-нибудь автомобиле или на одежде.
Он поднес руку ближе к свету и несколько секунд глядел в крошечные глазки существа. А потом раздавил бабочку в руке, ощутив, как ее тельце хрустнуло у него под пальцами.
«Готова! — подумал он. — Даже более чем готова. Не затем я тащился сюда аж из Флагстаффа, чтобы жить в одной комнате с этим чертовым желтым клопом!»
Он выбросил искалеченные остатки в корзину, потом вытер испачканную желтой искрящейся пыльцой ладонь о брюки цвета хаки и вернулся в «гостиную». Шорр пожелал им спокойной ночи. Только что подъехали двое с багажом и компьютером Роланда.
— Встреча назначена на восемь ноль-ноль, ребята, — напомнил сержант. — Там увидимся.
— Великолепно, — возбужденно сказал Фил.
— Великолепно. — В голосе Элис прозвучал сарказм.
Сержант Шорр, улыбаясь, покинул номер шестнадцать. Но как только он сел в электромобиль, улыбка исчезла и рот сержанта превратился в угрюмую, суровую полоску. Юноша развернул электромобиль и заспешил обратно, туда, где на полу лежал щебень. Там он велел бригаде уборщиков поживее замазывать трещины — и пусть пошевеливаются, пока весь этот чертов сектор не завалило.

Часть вторая
Огненные копья

Глава 6
Киноман

17 июля, 4:40 (восточное летнее время) 
Нью-Йорк 
— Он все еще там, да? — шепотом спросила негритянка с ярко-рыжими волосами.
Стоявший за кондитерским прилавком юноша-латиноамериканец по имени Эмилиано Санчес утвердительно кивнул.
— Слышишь? — спросил он. Его темные глаза широко раскрылись.
Из-за выгоревшей красной портьеры, закрывавшей вход в зал кинотеатра «Эмпайр-стейт» на Сорок второй улице, послышался смех. Такой звук мог издать только человек с рассеченным горлом. Звук становился все громче и громче, и Эмилиано закрыл уши ладонями. Этот смех напоминал ему свисток локомотива и детский визг одновременно. На несколько секунд юноша вернулся в прошлое. Когда ему было восемь лет — он жил тогда в Мехико, — он видел, как его младшего брата смял и раздавил товарный поезд.
Сесиль уставилась на него. Чем громче становился смех, тем явственнее она слышала в нем девичий крик. Ей чудилось, что ей снова четырнадцать и она лежит на операционном столе после аборта. Через мгновение видение пропало, а смех стал слабеть.
— Господи Исусе! — только и смогла шепотом выдавить Сесиль. — Что этот подонок курит?
— Я слышу это с полуночи, — сообщил ей Эмилиано. Его смена начиналась в двенадцать и заканчивалась в восемь утра. — Ничего похожего я в жизни не слыхал.
— Он там один?
— Ага. Несколько человек еще заглядывали, но долго не смогли выдержать. Ты бы видела их лица, когда они выходили отсюда! Мурашки по коже!
— Вот чертовщина! — сказала Сесиль. Она продавала билеты и сидела в будке снаружи. — Я бы и двух минут не смогла смотреть такое кино, всех этих покойников и прочее! Боже, я продала билет этому парню уже на третий сеанс подряд!
— Он выходил, купил у меня кока-колу и попкорн. Дал доллар на чай. Мне уже и не хотелось притрагиваться к его деньгам. Они как будто… какие-то слишком грязные, что ли.
— Подонок, похоже, развлекается там сам с собой. Наверное, разглядывает всех этих мертвецов, развороченные лица и веселит сам себя. Надо бы зайти туда и сказать ему, чтобы…
Смех опять зазвучал громче. Эмилиано вздрогнул: теперь звуки напомнили ему крик мальчишки, которого он однажды в драке пырнул ножом в живот. Смех оборвался, перейдя в клекот и затем в тихое умильное бормотание, которое напомнило Сесили бред наркоманов в одном из мест, куда она зачастила. Лицо ее застыло. Смех умолк.
— Кажется, — сказала она, — у меня и своих дел достаточно.
Сесиль торопливо ушла в кассу и заперла за собой дверь. Она решила, что в парне, который сидел в зале, есть что-то странное. Она видела его: дюжий, похожий на шведа человек с курчавыми светлыми волосами, молочно-белой кожей и глазами, похожими на сигаретные ожоги. Покупая билет, он сверлил ее взглядом, но не сказал ни слова.
«Колдун», — решила она и дрожащими пальцами развернула журнал «Пипл».
«Скорее бы восемь», — молил Эмилиано.
Он еще раз посмотрел на часы. «Лики смерти, часть четвертая» должен скоро закончиться, и Вилли, старый киномеханик-пьяница, будет менять пленку на «Мондо бизарро», про рабство и все такое. Может, парень уйдет раньше, и тогда картину сразу же сменят. Эмилиано сел на табуретку и опять стал читать комикс про Конана, пытаясь заглушить страшные воспоминания, пробудившиеся от этого смеха.
Красные портьеры зашевелились. Эмилиано сгорбил плечи, как будто его хотели побить. Потом занавес раскрылся, и в темном вестибюльчике возник киноман.
«Он уходит! — От радости Эмилиано чуть не засмеялся, он застыл над комиксом. — Выходит за дверь!»
Но киноман произнес слабым, почти детским голосом:
— Пожалуйста, большую порцию кока-колы и кукурузу с маслом.
У Эмилиано заныло в животе. Не смея посмотреть этому человеку в лицо, он встал с табуретки, наполнил стаканчик напитком, достал попкорн и плеснул в него масла.
— Пожалуйста, побольше, — попросил киноман.
Эмилиано добавил еще немного масла и подтолкнул заказ по прилавку к клиенту.
— Три доллара, — сказал он.
К нему подлетела пятидолларовая бумажка.
— Сдачи не надо, — заявил человек.
В его голосе прозвучал южный акцент. Озадаченный Эмилиано взглянул на зрителя. Киноман обладал ростом около шести футов четырех дюймов, был одет в желтую рубашку с короткими рукавами и брюки цвета хаки с зеленью. Глаза его под густыми черными бровями казались гипнотически зелеными и контрастировали с янтарным оттенком кожи. Сначала, в первый раз, Эмилиано посчитал его южноамериканцем; возможно, в нем имелась капля индейской крови. Волосы черные и волнистые, гладко причесанные. Он неподвижно уставился на Эмилиано.
— Я хочу посмотреть фильм еще раз, — спокойно произнес он с легким бразильским акцентом.
— Э… Через минуту должен начаться «Мондо бизарро». Киномеханик, наверное, уже заправил первую катушку…
— Нет, — сказал киноман и едва заметно улыбнулся. — Я хочу еще раз посмотреть этот фильм. Сейчас.
— Да. Но послушайте… Я имею в виду… Я здесь не решаю. Вы же знаете? Я только работаю за прилавком и ничего не могу сказать о…
Тут любитель кино придвинулся к Эмилиано и коснулся его лица холодными жирными пальцами, отчего подбородок юноши онемел, как ото льда.
На секунду все поплыло перед глазами, и тело окаменело. Потом Эмилиано моргнул и вздрогнул: он стоял за прилавком, а киноман пропал.
«Черт! — подумал юноша. — Подонок прикоснулся ко мне».
Он скомкал салфетку и вытер лицо там, где к нему притронулись чужие пальцы, но все еще чувствовал оставшийся после них холод. Пятидолларовая бумажка лежала на прилавке. Эмилиано положил ее в карман и заглянул в зал.
На экране, расцвеченном сочными чувственными красками, лежали почерневшие трупы, извлеченные пожарными из столкнувшихся автомобилей. «Лики смерти — не шутка, — пояснял диктор. — Все, что вы увидите, произошло на самом деле. Если нервы у вас не слишком крепкие, вам лучше сейчас же уйти…»
Киноман сидел в первом ряду. Эмилиано видел его профиль на фоне экрана. Опять послышался смех, и юноша, отскочив от портьеры и поглядев на свои часы, понял, что почти двадцать минут в его жизни стали черной дырой. Он кинулся наверх, в будку киномеханика. Вилли валялся на диванчике и читал «Хастлер».
— Эй, — сказал Эмилиано, — что происходит? Почему ты опять крутишь эту дрянь?
Вилли уставился на него поверх страницы.
— У тебя не все дома? — спросил он. — Ты же сам пришел ко мне с этим приятелем и попросил пустить картину еще разок. Не прошло и пятнадцати минут. Вот я и поставил снова. И нечего сваливать все на меня. Я со старыми извращенцами не спорю.
— Старые извращенцы? О ком ты говоришь?
— О твоем дружке, — сказал Вилли. — Ему не меньше семидесяти. Бородища как у Рипа Ван Винкля. Откуда только такие берутся?
— Ты… с ума сошел, — прошептал Эмилиано.
Вилли пожал плечами и вернулся к чтению журнала.
Сесиль увидела, как юноша выбежал на улицу. Он обернулся к ней и прокричал:
— Ноги моей здесь не будет. Никогда! Хватит!
После чего кинулся по Сорок второй улице и скрылся в темноту.
Девушка перекрестилась, еще раз проверила замок на двери будки и принялась молиться до рассвета.
Сидевший в первом ряду киноман запустил руку в пакетик попкорна с маслом и набил кукурузой рот. На экране возникали изувеченные тела, извлеченные из руин лондонского здания, которое взорвали ирландские террористы. Он склонил голову набок, с интересом разглядывая кровь и переломанные кости. Видеокамера, которая передавала размытое дрожащее изображение, сфокусировалась на обезумевшем лице молодой женщины, баюкавшей мертвого ребенка.
Киноман захохотал так, словно смотрел комедию. В его смехе слышался визг напалмовых бомб, зажигательных снарядов и ракет «Томагавк». Смех эхом гулял в кинотеатре, и если бы там сидели другие зрители, каждый из них содрогнулся бы от воспоминаний об их собственных кошмарах.
В отраженном свете экрана лицо сидевшего в зале претерпело изменения. Теперь он не походил ни на шведа, ни на бразильца, исчезла и борода Рипа Ван Винкля. Его черты лица сливались во что-то одно, как будто медленно плавилась восковая маска, а кости под кожей меняли форму. Сотни лиц возникали и пропадали, как гноящиеся язвы. На экране показывали вскрытие на последней стадии, и странный зритель всплескивал руками в радостном оживлении.
«Уже пора! — думал он. — Представлению пора начаться!»
Долго же он ждал поднятия занавеса, износил много лиц и кож, и миг торжества находился не за горами. Множеством глаз он видел крен, ведущий к разрушению, он нюхал пламя, дым и кровь как смертельно пьянящие духи. Скоро пробьет час — его час!
«О да! Пора начинать представление!»
Он был терпелив, но сейчас едва мог сдержаться, чтобы не пуститься в пляс. Возможно, короткий ватуси там, в проходе, окажется кстати — тогда он раздавит этого таракана за кондитерским прилавком. Так ждешь дня рождения… и когда свечи наконец зажгутся, он откинет голову и зарычит — так громко, что Бог содрогнется.
«Уже пора! Уже пора! Когда же?» — волновался он.
Кто же первым нажмет кнопку? Впрочем, это не имело значения. Он так и слышал, как разбивается стекло, опускается предохранительная скоба и в ракетоносителях разгорается пламя. Это была музыка Голанских высот, Бейрута и Тегерана, Дублина и Варшавы, Йоханнесбурга и Вьетнама — только на этот раз мелодия закончится последним оглушительным крещендо.
Он засунул пригоршню попкорна в рот, жадно открывшийся посреди правой щеки.
«Партия окончена!» — подумал он и захихикал с таким звуком, словно заскрипело стекло.
Прошлой ночью он сошел с автобуса из Филадельфии и, прогуливаясь по Сорок второй улице, увидел афишу. Как всегда, он не упустил возможности насладиться просмотром фильма «Лики смерти, часть четвертая». На заднем плане, как обычно, была заснята небольшая толпа, но он всегда узнавал себя — получались хорошие кадры. Он был тем человеком, который стоял над горой трупов после взрыва на футбольном стадионе в Италии, изображая соответствующее ситуации потрясение; затем он промелькнул, уже с другим лицом, в массовой резне в аэропорту Парижа.
Меняя автобусы, он путешествовал по городам, присматриваясь к Америке. В Европе действовало так много террористических групп и вооруженных банд, что помощи от него не требовалось, хотя ему и доставило удовольствие подготовить одну мощную бомбочку в Бейруте. Он ненадолго задержался в Вашингтоне, но там нигде, ни в одном кинотеатре, не показывали «Лики смерти». Тем не менее Вашингтон предоставлял широкие возможности: если потолкаться среди парней из Пентагона и членов кабинета министров на какой-нибудь из вечеринок, то каких только впечатляющих результатов не достигнешь!
Теперь все закручивалось вокруг него. Он ощущал нервные пальцы, зависшие над красными кнопками по всему миру. Пилоты реактивных самолетов готовы сражаться, командиры субмарин — вслушиваться в подводные шумы, старые львы — кусаться. И что самое изумительное — они делали это сами по себе. Сейчас он чувствовал почти полную свою ненужность, но его звездный час стремительно приближался.
Его беспокоило лишь одно: хотя молния готова была сверкнуть, она не сможет уничтожить все сразу. Возможно, еще сохранились островки жизни и маленькие городки, которые борются за существование, как крысы у взорванного фундамента. Он очень хорошо понимал, что огненные смерчи, ураганы радиации и черные дожди уничтожат большинство людишек, а те, кто останется, тысячу раз пожалеют, что не погибли. И в конце концов он станцует ватуси и на их могилах.
«Пора! Тик-так, тик-так, — думал он. — Ничто не остановит время».
Он терпелив, но ждать пришлось слишком долго. Еще несколько часов лишь разожгут его аппетит, а он очень, очень голоден. Пока же он наслаждался, любуясь собой на экране.
«Занавес поднимается! — обрадовался он, и рот посреди его лба ухмыльнулся, прежде чем исчезнуть в плоти, как червь в мокрой земле. — Представление начинается!»

Глава 7
Судный день

10:16 (восточное летнее время) 
Нью-Йорк 
Вращался голубой огонек. Лил холодный дождь. Молодой человек в желтом дождевике протянул руки.
— Дайте ее мне, леди, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто со дна колодца. — Давайте же. Позвольте мне забрать ее.
— Нет! — закричала Сестра Жуть, и лицо мужчины разлетелось на кусочки, как разбитое зеркало.
Она попыталась оттолкнуть его двумя руками, как вдруг поняла, что сидит. Обрывки кошмара таяли, как серебряные льдинки. Ее крик эхом бился между серыми кирпичными стенами, а она сидела, ничего не соображая, пока затихала сотрясавшая тело нервная дрожь.
«О, — подумала она, — это плохо».
Она коснулась лба, пальцы стали влажными.
«Он был рядом, — поняла она. — Юный демон в желтом дождевике опять был тут, совсем близко, и он чуть не забрал мою…»
Сестра Жуть нахмурилась. Забрал мою что? Мысль ушла. Какова бы она ни была, она пропала во мраке памяти. Женщине часто виделся во сне демон в желтом плаще, и он всегда хотел, чтобы она что-то ему отдала. В кошмаре непременно присутствовал голубой свет, больно слепивший глаза, а в лицо ей хлестал дождь. Иногда обстановка казалась ужасно знакомой, и порой Сестра Жуть почти — почти — осознавала, чего хотел от нее юноша в желтом. Она понимала, что это демон или даже сам дьявол пытается оторвать ее от Иисуса, потому что после таких кошмаров сердце у нее страшно колотилось.
Она не знала, который час, день это или ночь, но от голода у нее урчало в животе. Она вспомнила, что пыталась уснуть на скамейке в метро, но пронзительные голоса вопивших детей мешали ей, и, взяв сумку в охапку, она побрела на поиски более спокойного места. Оно нашлось под лестницей, ведущей в полутьму подземки. Тридцатью футами дальше под главным туннелем чернела дренажная труба, достаточно большая, чтобы пройти в нее, если нагнуться. Мимо кед женщины текла грязная вода. В туннеле горели редкие синие аварийные лампочки, которые высвечивали сеть кабелей и труб над головой. Туннель сотрясался от грохота поездов, и Сестра Жуть поняла, что над ней — рельсы. Но чем глубже она уходила в туннель, тем тише становился шум составов, превращаясь в едва слышный далекий рев.
Скоро она увидела свидетельства того, что это место облюбовали члены племени бездомных: старые матрасы, засунутые в норы, пара бутылок, засохшие экскременты. Она не поморщилась: приходилось видеть и похуже. Тут, на этих матрасах, она и уснула, пока кошмар с демоном в желтом дождевике не разбудил ее. Она почувствовала голод и решила вернуться на станцию, пошарить в урнах и, по возможности, найти еще и какую-нибудь газету, чтобы узнать, не появился ли Иисус, пока она спала.
Сестра Жуть встала, забросила сумку на плечо и покинула свое логово. Она двинулась назад по туннелю, освещенному синим мерцанием аварийных ламп, надеясь, что сегодня ей повезет отыскать хот-дог. Она обожала хот-доги, обильно приправленные острым горчичным соусом.
Внезапно туннель задрожал.
Она услышала треск лопнувшего бетона. Синие лампы замерцали, погасли, погрузив подземелье в темноту, потом вспыхнули вновь. Послышался шум, похожий на вой ветра или уходящего поезда. Лампы разгорались все ярче, свет их стал почти слепящим — Сестра Жуть прищурилась от их сияния. Она сделала еще три неуверенных шага вперед. Аварийные фонари начали лопаться.
Женщина вскинула руки, чтобы защитить лицо, почувствовала, как осколки стекла вонзаются в кожу, и неожиданно внятно подумала: «Кто-то мне за это ответит!»
В следующее мгновение весь туннель резко метнулся в сторону, и Сестра Жуть свалилась в поток грязной воды. С потолка сыпались обломки бетона и каменное крошево. Туннель метнулся в противоположную сторону с такой силой, что женщине почудилось, будто внутри у нее все оборвалось. Куски глины стучали по ее голове и плечам. Ноздри оказались забиты песком.
— Господь мой Иисус! — закричала она, задыхаясь. — О Господи Иисусе!
Сверху посыпались снопы искр, стал отрываться кабель. Она ощутила, что воздух насытился влажным паром, и услышала сильные удары, словно у нее над головой топал бегемот. Туннель швыряло и толкало. Сестра Жуть прижала к себе сумку, стараясь противостоять выворачивающим внутренности толчкам. Наружу сквозь стиснутые зубы рвался крик. Струя жара пронеслась мимо нее, едва не лишив дыхания.
«Боже, помоги!» — мысленно кричала она, почти задохнувшись.
Вдруг что-то хрустнуло, и она почувствовала вкус крови, потекшей у нее из носа. «Я не могу дышать, о возлюбленный Иисус! Я не могу дышать!»
Схватившись за горло, она открыла рот и услышала, как ее сдавленный крик улетает вглубь трясущегося туннеля. Наконец ее измученные легкие втянули горячий воздух, и она легла, скорчившись на боку в темноте. Тело ее сотрясали судороги, а мозг оцепенел.
Дикая тряска прекратилась. Сестра Жуть то теряла сознание, то приходила в себя. Сквозь завесу словно пробился далекий рев мчащегося подземного поезда — только небывало громкий.
«Вставай! — приказала она себе. — Вставай! Грядет Судный день, и Господь приехал на своей колеснице, чтобы забрать праведников в Царствие Божие».
Но более спокойный и ясный голос — возможно, из тьмы ее памяти — сказал: «Черт! Дело пахнет керосином!»
«Царствие Божие! Царствие! Царствие!» — мысленно твердила она, стараясь заглушить злой голос.
Сестра Жуть села, вытерла кровь и вдохнула сырой душный воздух. Шум поезда все нарастал. Она почувствовала, что вода, в которой она сидела, нагрелась. Женщина взяла сумку и медленно поднялась на ноги. Вокруг было темно; и когда она стала ощупывать стены туннеля, ее пальцы натыкались на щели и трещины.
Рев еще больше усилился, воздух стал накаляться. Бетон обжигал пальцы, как горячая мостовая в августовский полдень, когда на солнцепеке можно зажарить яичницу.
В глубине прохода вспыхнул оранжевый свет, будто фары несущегося поезда. Туннель опять начало трясти. Сестра Жуть застыла, глядя вдаль, и чем ближе становился свет, тем сильнее напрягалось ее лицо. Оранжевое зарево разгоралось, из него вырывались раскаленные полосы алого и багрового.
Она поняла, что это такое, и застонала, как попавшее в капкан животное.
К ней по туннелю неслась стена огня. Женщина уже ощутила поток воздуха, засасываемого в пламя, словно в пустоту. И минуты не пройдет, как пылающий вал настигнет ее.
Оцепенение прошло. Сестра Жуть повернулась и побежала, крепко прижимая к себе сумку, шлепая по кипящей воде. Она перескакивала через лопнувшие трубы и с отчаянием обреченного расталкивала в стороны свисавшие провода. Оглянувшись, она увидела пламя. Оно выбрасывало красные щупальца, выстреливало ими в воздух, как бичами. Вакуум затягивал ее, пытаясь загнать в огонь, и, когда она кричала, воздух обжигал ей ноздри и горло.
Она чувствовала запах горящих волос, ощущала, как спина и руки покрываются волдырями. Возможно, оставалось не более тридцати секунд до ее воссоединения с Господином и Повелителем, и ее изумляло, что она к этому не готова и не хочет этого.
Издав ужасный крик, женщина внезапно обо что-то зацепилась и упала. Встав на четвереньки, она увидела, что споткнулась о решетку, в которую стекал поток грязной воды. Под сливным ограждением не было ничего, кроме тьмы. Сестра Жуть оглянулась на настигавшее ее пламя и лишилась бровей, а лицо покрылось мокрыми волдырями ожогов. Воздух нельзя было вдохнуть. Времени не оставалось, огонь ревел совсем рядом.
Ухватившись за прутья решетки, Сестра Жуть рванула ее на себя. Один из проржавевших винтов вылетел, но другой держался крепко. Языки пламени бились всего в сорока футах. Волосы женщины вспыхнули.
«Боже, помоги!» — мысленно закричала она и дернула железяку с такой силой, что руки едва не выскочили из суставов.
Второй винт выскочил.
Сестра Жуть отбросила решетку в сторону, схватила сумку и нырнула в дыру головой вперед. Она упала в яму размером с гроб четырех футов глубиной, где оказалось восемь дюймов воды.
Пламя промчалось над ее головой, высосав из легких воздух и опалив каждый дюйм незакрытой кожи. Одежду Сестры Жуть охватил огонь, и она отчаянно задергалась в воде. На несколько секунд исчезло все, кроме рева пламени и боли, и женщина ощутила запах хот-догов, зажаренных на гриле продавца.
Стена огня двигалась вперед стремительно и неумолимо, как комета, под шипение воздуха несшего сильный запах обугленного мяса и горелого металла.
Внизу, в яме, откуда грязная вода уходила в водосток, в судорогах корчилась Сестра Жуть. Три дюйма воды поднялись туманом и испарились, уменьшив силу огня. Обожженное, истерзанное тело женщины судорожно искало воздуха, и наконец она задышала, отплевываясь. Покрытые волдырями руки все еще сжимали тлеющую холщовую сумку.
Потом Сестра Жуть неподвижно затихла.

Глава 8
Встречающий

8:31 (горное летнее время) 
Гора Голубой Купол, штат Айдахо 
Настойчивый звонок телефона вырвал человека из сна без сновидений.
«Отстаньте, — подумал он. — Оставьте меня в покое».
Но телефон у кровати не умолкал, и мужчина наконец медленно повернулся, включил лампу и, щурясь на свет, снял трубку.
— Маклин, — сказал он спросонья хрипло.
— Э… полковник, сэр? — Это был сержант Шорр. — Согласно моим данным, на этот час у вас назначена встреча с несколькими людьми. Они ждут вас, сэр.
Полковник Джимбо Маклин взглянул на маленький зеленый будильник возле телефона и увидел, что на тридцать минут опаздывает на запланированное мероприятие и церемонию пожатия рук.
«Пошло все к дьяволу! — подумал он. — Я поставил будильник ровно на шесть тридцать».
— Все в порядке, сержант. Продержите их еще пятнадцать минут.
Он повесил трубку, потом проверил будильник и увидел, что рычажок нажат. Либо он не включал звонок, либо выключил его, не просыпаясь. Он сел на край постели, пытаясь собраться с силами и встать, но чувствовал себя вялым и разбитым. Несколько лет назад, мрачно усмехнулся полковник, ему не требовался будильник, чтобы проснуться. Он мог очнуться от звука шагов по мокрой траве и вскочить — по-волчьи, в считаные секунды.
«Время идет, — подумал он. — Давно ушло».
Маклин заставил себя встать. Заставил перейти спальню (стены ее были украшены фотографиями летящих «Фантомов F-4» и «Громовержцев F-105») и войти в маленькую ванную, включить свет, открыть кран. В раковину потекла ржавая вода. Он плеснул себе в лицо, вытерся полотенцем и уставился мутными глазами на незнакомца в зеркале.
Высокий, шесть футов два дюйма. Пять-шесть лет назад его тело было поджарым и крепким, ребра покрыты мышцами, плечи сильные и прямые, грудь выпуклая, как броня на танке «Абрамс M-1». Теперь полковник обрюзг, брюшко мешало делать пятьдесят приседаний каждое утро — точнее, когда для этого находилось время. Он обнаружил, что сутулится, как будто на плечи ему давила невидимая тяжесть, волосы на груди поседели. Бицепсы, когда-то твердые как камень, одрябли. Однажды он захватом руки сломал шею ливийскому солдату. Теперь ему казалось, что у него не хватит сил молотком расколоть орех.
Он включил в розетку электробритву и стал водить ею по щетине на подбородке. Темно-каштановые волосы были острижены очень коротко, на висках виднелась седина. Под квадратной плитой лба — холодная голубизна глаз, запавших в глубокие глазницы: кусочки льда в мутной воде. Пока Маклин брился, ему пришло в голову, что лицо стало напоминать любую из сотен боевых карт, над которыми он когда-то просиживал: выступающий утес подбородка вел к извилистому оврагу рта и дальше, к холмам точеных скул, и через крутой перевал носа — опять вниз, к болотам глаз, потом вверх, в темный лес густых бровей. И все мелкие особенности рельефа тоже имелись: например, воронки оспин — следы юношеских угрей, маленькая канавка шрама, пролегшего по левой брови, — след срикошетившей пули, попавшей в него в Анголе. Через лопатку прошел более глубокий и длинный шрам от удара ножом, полученного в Ираке, а на память о вьетконговской пуле осталась сморщенная кожа на правой стороне груди. Маклину было сорок четыре года, но иногда, просыпаясь, он чувствовал себя семидесятилетним — напоминали о себе кости, сломанные в битвах на далеких берегах.
Закончив бриться, он сдвинул в сторону занавеску душа, чтобы пустить воду, но остановился: на полу маленькой душевой кабинки валялись куски потолочной плитки и щебень. Из отверстий, открывшихся в потолке, капала вода. Пока полковник смотрел на протекающий свод, понимая, что опаздывает и принять душ не придется, внезапно, как жидкий чугун в домне, в нем поднялась злоба. Он ударил кулаком по стене раз, другой. После второго удара появилась сетка мелких трещин.
Маклин наклонился над раковиной, пережидая, пока пройдет гнев, как это обычно бывало.
— Успокойся, — сказал он себе. — Дисциплина и контроль. Дисциплина и контроль.
Он повторил это несколько раз, как мантру, сделал долгий глубокий вдох и выпрямился.
«Надо идти, — подумал он. — Меня ждут».
Он провел дезодорантом под мышками и пошел к шкафу в спальне, чтобы достать форму.
Полковник извлек на свет пару выглаженных темно-синих брюк, светло-голубую рубашку и бежевую поплиновую летную куртку с кожаными нашивками на локтях и надписью «Маклин» на нагрудном кармане. Он потянулся к верхней полке, где держал ящичек с пистолетом-пулеметом «ингрем» и обоймы к нему, бережно достал фуражку полковника ВВС, сдунул с козырька воображаемые пылинки и надел. Посмотрелся в большое зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа: проверил, надраены ли пуговицы, наглажены ли стрелки брюк, сияют ли ботинки. Расправил воротничок и приготовился идти.
Личный электромобиль полковника был припаркован в стороне от жилья, на уровне командного центра. Маклин запер дверь одним из множества ключей, подвешенных на цепочке к ремню, сел в электрокар и поехал по коридору. Позади, за его комнатами, остались опечатанная металлическая дверь оружейного склада и помещения с аварийным запасом пищи и воды. Дальше, на другом конце коридора, за квартирами технических специалистов и наемных рабочих «Дома Земли», располагались генераторная и пульт управления системой фильтрации воздуха. Маклин проехал мимо двери пункта наблюдения за периметром, где располагались экраны портативных полевых радаров для контроля зоны вокруг «Дома Земли», а также главный экран направленной в небо радарной чаши, установленной на вершине горы Голубой Купол. В пределах пункта наблюдения за периметром находилась также гидравлическая система перекрытия воздухозаборников и освинцованных ворот в случае ядерной атаки. Экраны были под круглосуточным контролем.
Маклин повел электромобиль вверх по наклонному полу к следующему уровню, где находился главный холл. Он проехал мимо открытых дверей спортзала, где занималась секция аэробики. По коридору трусили несколько любителей утренних пробежек. Проезжая мимо, Маклин кивнул им. Отсюда он попал в более широкий коридор, который вел к главной площади «Дома Земли», соединявшей множество вестибюлей, с садом камней в центре. Повсюду располагались различные магазины «Дома Земли» с витринами, сделанные так, чтобы они внешне напоминали магазины провинциального городка. На площади имелись солярий, кинотеатр, где показывали видеофильмы, библиотека, больница, штат которой состоял из доктора и двух медсестер, зал с игровыми автоматами и кафетерий. Возле него Маклин ощутил запах яичницы с беконом и пожалел, что не успел позавтракать. Он не привык опаздывать.
«Дисциплина и контроль», — подумал он. Это были две вещи, которые делали мужчину мужчиной.
Он все еще злился из-за того, что в его душевой обвалился потолок, хотя знал, что перекрытия и стены дали трещины и подались во многих местах «Дома Земли». Маклин много раз обращался к братьям Осли, но те заявили: в отчетах строителей указано, что осадка нормальная.
— При чем тут, в задницу, осадка! — вспылил тогда Маклин. — У нас неприятности с откачкой воды! Вода скапливается над потолком и просачивается вниз.
— Не лезьте в бутылку, полковник, — ответил ему из Сан-Антонио Донни Осли. — Если вы нервничаете, то и клиенты начинают нервничать. Нет смысла волноваться, потому что гора стоит несколько тысяч лет и никуда пока не делась.
— Дело не в горе! — рявкнул Маклин, стискивая в кулаке трубку. — Дело в туннелях! Моя бригада уборщиков каждый день находит трещины!
— Это из-за осадки. Послушайте, мы с Терри вбухали больше десяти миллионов в этот проект. Мы строили надолго! Если бы нас не держали здесь дела, мы были бы с вами. Теперь у вас там, глубоко под землей, осадка и протечки. И с этим ничего не поделаешь. Но мы платим вам сто тысяч долларов в год за то, чтобы вы поддерживали реноме «Дома Земли» и жили в нем, вы — герой войны. Так что замазывайте щели, и пусть все будут довольны.
— Нет, это вы послушайте, мистер Осли. Если через две недели не будет специалиста-строителя, я уезжаю. Плевать мне на контракт. Я не собираюсь вдохновлять людей жить в «Доме Земли», если здесь небезопасно.
— Верю, — сказал Донни, и его тон стал на несколько градусов холоднее, — но вам, полковник, лучше успокоиться. Вы что же, хотите выйти из дела? Это непорядочно. Вы только вспомните, как мы с Терри нашли вас и приняли, до того как вы совсем докатились, ну?
«Дисциплина и контроль! — подумал Маклин с заколотившимся сердцем. — Дисциплина и контроль!» И стал слушать обещания Донни Осли в течение двух недель прислать специалиста-строителя из Сан-Антонио, чтобы осмотреть убежище самым тщательным образом.
— Однако все же вы главный. У вас неприятности — разберитесь. Лады?
Разговор произошел почти месяц назад. Специалист так и не приехал.
Полковник Маклин остановил электромобиль у двойных дверей. Над ними красовалась надпись: «Главный зал», выполненная вычурными буквами под старину. Прежде чем войти, он затянул ремень еще на одну дырочку, хотя брюки успели сморщиться на поясе, втянул живот и, прямой и стройный, вошел.
В красных виниловых креслах сидело около дюжины людей. На сцене капитан Уорнер отвечал на вопросы и показывал на карте особенности «Дома Земли». Сержант Шорр, стоявший наготове на случай более трудных вопросов, увидел полковника и быстро подошел к кафедре с микрофоном.
— Извините, капитан, — сказал он, прерывая объяснение принципов герметизации и системы очистки воздуха. — Итак, позвольте мне представить всем того, кто, в общем, в этом не нуждается: полковник Джеймс Барнет Маклин.
Чеканя шаг, полковник шел по центральному проходу, а аудитория аплодировала. Он занял место на сцене, под флагами США и «Дома Земли», и оглядел аудиторию. Аплодисменты не смолкали: встал человек средних лет в камуфляжной военной куртке, за ним его жена, одетая так же, потом в порыве поднялись все. Маклин дал им поаплодировать еще пятнадцать секунд, поблагодарил и попросил сесть.
Позади полковника сел капитан Уорнер, по прозвищу Мишка Тедди, крепкий мужчина, в прошлом «зеленый берет». Уорнер потерял левый глаз при взрыве гранаты в Судане и теперь носил на лице черную повязку наискосок. Рядом с ним сел Шорр. Маклин стоял, собираясь с мыслями. Он произносил приветственную речь перед каждой партией новоприбывших в «Дом Земли», объяснял, насколько это безопасное место и что после вторжения русских оно станет последней американской крепостью. После чего полковник отвечал на вопросы, пожимал руки и давал автографы. За это братья Осли ему и платили.
Он поглядел собравшимся в глаза. Эти люди привыкли к мягкой, чистой постели, ароматной ванне и ростбифу по воскресеньям.
«Трутни», — подумал он.
Они жили, чтобы размножаться, пить, жрать и испражняться, и полагали, будто знают все о свободе, верности и мужестве, но на самом деле им не было известно об этих качествах. Маклин окинул взглядом их лица и не увидел в них ничего, кроме трусости и слабости. Это были люди, которые думали, что жертвуют женами, мужьями, детишками, домами и всем, чем владели, ради того чтобы держать русское дерьмо подальше от своих берегов, но в действительности они не жертвовали ничем, потому что были слабы духом, а их мозги сгнили от некачественной умственной пищи. И вот они здесь, как и все другие, ждут, что он расскажет им, какие они истинные патриоты.
Маклину хотелось крикнуть, чтобы они бежали подальше от «Дома Земли», что убежище спроектировано некачественно и что им, слабовольным неудачникам, надо отправляться по домам и трястись в своих подвалах.
«Господи Исусе! — подумал он. — Какого черта я здесь делаю?»
Но внутренний голос ожег его, как бичом: «Дисциплина и контроль! Возьми себя в руки!» Это был голос Солдата-Тени, который всегда следовал за ним.
Джимбо на секунду закрыл глаза. А когда открыл их, то взгляд его упал на худого, хрупкого на вид мальчика, сидевшего во втором ряду между отцом и матерью.
«Хороший ветер сдует его с высот на землю», — решил он, медленно вглядываясь в светло-серые глаза.
Ему показалось, что он кое-что узнает в этих глазах — решительность, хитрость, волю. Это напомнило полковнику его самого на фотографиях, сделанных, когда он был ровесником этого мальчишки — жирным неуклюжим неряхой, которого отец, капитан ВВС, лупил при каждом удобном случае.
«Из всех, кто сидит передо мной, — подумал он, — только этот тощий пацан может получить шанс. Остальные — дерьмо собачье».
Он взял себя в руки и начал вступительную речь с таким энтузиазмом, словно чистил отхожее место.
Пока полковник Маклин говорил, Роланд Кронингер с живым интересом рассматривал его. Полковник оказался несколько полнее, чем на фотографиях в «Солдатах удачи», и выглядел сонным и усталым. Роланд был разочарован. Он ожидал увидеть подтянутого, бодрого героя войны, а не продавца подержанных автомобилей, одетого в военные отрепья. Трудно было поверить, что это тот самый человек, который сбил над мостом Тханьхоа три «МиГа», прикрывая потерявший управление самолет товарища, а потом катапультировался из разваливающегося истребителя.
«Облезлый», — решил Роланд.
Полковник Маклин был облезлым. Мальчик подумал, что «Дом Земли» тоже может оказаться облезлым. Этим утром Роланд проснулся и обнаружил на подушке темное пятно от воды: потолок протекал, в нем зияла трещина два дюйма шириной. В душе не шла горячая вода, а холодная была рыжей от ржавчины. Мама закатила истерику из-за того, что не смогла помыть голову, и отец сказал, что непременно сообщит об этих неприятностях сержанту Шорру.
Роланд боялся подключать свой компьютер к сети, потому что воздух в спальне был слишком сырой. Первое впечатление о «Доме Земли» как о чистенькой средневековой крепости постепенно угасало. Конечно, он привез с собой книги, труды о деяниях Макиавелли и Наполеона и научные исследования о средневековых осадных орудиях, но ему очень не хватало изучения новых подземных ходов в «Рыцаре Короля». Это было его собственное творение — воображаемый мир феодальных королевств, сотрясаемый войнами. Теперь, похоже, ему придется все время читать!
Мальчик смотрел на полковника. Глаза Маклина глядели лениво, а лицо было толстое, одутловатое. Он походил на старого быка, которого оставили пастись на лугу, потому что он ни на что больше не способен. Но когда Маклин встретился с Роландом взглядом и на пару секунд задержал на нем внимание, мальчику вспомнилась фотография, где был изображен Джо Луис в бытность его зазывалой в лас-вегасском отеле. На снимке Джо Луис казался вялым, утомленным, но его огромная рука схватила хрупкую белую руку туриста, а взгляд его черных глаз был жестким и отрешенным, словно чемпион мысленно опять вернулся на ринг, вспоминал удар, пробивший пресс соперника почти до хребта. Роланд подумал, что такое же отстраненное выражение читалось в глазах полковника Маклина. Джо Луис мог бы одним быстрым движением раздавить косточки руки того туриста; так же ясно Роланд почувствовал, что боец в Джимбо Маклине еще не умер.
Во время выступления полковника зазвонил телефон рядом с картой. Сержант подошел, несколько секунд слушал, что ему говорили, затем повесил трубку и направился через сцену к полковнику. Роланд подумал, что, пока Шорр слушал, в его лице что-то изменилось: оно слегка покраснело, а сам сержант словно постарел.
— Прошу прощения, полковник! — обратился сержант к Маклину и положил руку на микрофон.
Полковник резко повернул голову, в глазах его проступил гнев.
— Сэр, — тихо сказал Шорр, — сержант Ломбард говорит, что вы нужны в пункте наблюдения за периметром.
— Что там?
— Он не сказал, сэр. По-моему, он очень нервничал.
«Черт!» — подумал Маклин.
Ломбард впадал в панику всякий раз, когда радар засекал стаю гусей или пролетавший лайнер. Однажды они задраились в «Доме Земли» потому, что Ломбард принял группу дельтапланеристов за вражеских парашютистов. И все же следовало проверить. Он жестом велел капитану Уорнеру следовать за ним и отдал Шорру приказ закончить после их ухода вводную беседу.
— Леди и джентльмены, — сказал Маклин в микрофон. — Мне придется уйти, чтобы решить небольшую проблему, но я надеюсь увидеться с вами днем, на приеме для новоприбывших. Благодарю за внимание.
Он двинулся по проходу, за ним по пятам следовал капитан Уорнер.
Сев в электромобиль, они поехали той же дорогой, которой прибыл Маклин. Про себя полковник проклинал глупость Ломбарда.
Они вошли в помещение наблюдения за периметром и увидели сержанта, уткнувшегося в экран с эхо-сигналами от радара, установленного на вершине Голубого Купола. Рядом стояли сержант Беккер и капрал Прадос, оба тоже пожирали экран глазами. В помещении, набитом электронным оборудованием, находился также небольшой компьютер, в памяти которого хранились даты прибытия и отбытия жильцов «Дома Земли». С полки над рядом радарных экранов из коротковолнового приемника раздавался громкий голос, совершенно искаженный треском атмосферных разрядов. Голос панически захлебывался и так тараторил, что никто не мог разобрать ни слова. Он не понравился Маклину. Мышцы полковника сразу напряглись, а сердце забилось.
— Отойдите в сторону, — приказал он подчиненным и встал так, чтобы можно было хорошо видеть экран.
Во рту у него пересохло, и он услышал, как его мозговые схемы заскрежетали от усилия.
— Боже милостивый!.. — прошептал он.
Искаженный голос из приемника говорил: «Нью-Йорк получил… сметен… ракеты накрывают Восточное побережье… разрушен Вашингтон… Бостон… Я вижу огромное пламя…»
Из бури атмосферных разрядов вырывались другие голоса, обрывки информации, рассылаемой обезумевшими радиолюбителями по всем Соединенным Штатам и пойманные антеннами горы Голубой Купол.
Ворвался еще один голос с южным акцентом, он кричал: «Атланта только что перестала существовать! Думаю, Атланте конец!»
Голоса перекрывали друг друга, возникали и пропадали, смешивались с рыданиями и криками, со слабым обморочным шепотом, и названия американских городов повторялись, как плач по мертвым: Филадельфия… Майами… Ньюпорт… Чикаго… Ричмонд… Питсбург…
Но внимание Маклина было приковано к экрану радара. Не оставалось никаких сомнений в том, что там происходило. Он посмотрел на капитана Уорнера и открыл рот, но на мгновение потерял голос. Потом произнес:
— Поставьте повсюду охрану. Запечатайте ворота. Нас атакуют. Действуйте.
Уорнер вытащил портативную радиостанцию и стал энергично раздавать команды.
— Вызовите сюда Шорра, — сказал полковник.
Сержант Беккер, верный и надежный человек, служивший с Маклином в Чаде, немедленно сел к телефону и стал нажимать кнопки.
Из приемника несся дрожащий голос:
— Это Сент-Луис! Кто-нибудь, отзовитесь! Я вижу огонь в небе! Он повсюду! Боже всемогущий, я никогда не видел…
Сверлящий вой атмосферных помех и других далеких голосов заполнил тишину, воцарившуюся после сигнала из Сент-Луиса.
— Началось, — прошептал Маклин. Глаза его блестели, лицо покрылось испариной. — Готовы мы к этому или нет, началось!
И глубоко внутри его, в колодце, куда давно не проникал луч света, Солдат-Тень завопил от восторга.

Глава 9
Подземные парни

10:46 (центральное летнее время) 
Федеральное семидесятое шоссе, округ Эллсуорт, штат Канзас 
В двадцати четырех милях к западу от Салины потрепанный старый «понтиак» Джоша Хатчинса захрипел, как старик, больной пневмонией. Джошуа увидел, что стрелка термометра резко прыгнула к красной черте. Хотя все стекла в машине были опущены, температура внутри автомобиля соответствовала парилке. Белая рубашка и темно-синие брюки Джоша приклеились к потному телу.
«Боже упаси! — подумал он, глядя, как красная стрелка ползет вверх. — Радиатор вот-вот взорвется».
Спасение приближалось справа, где виднелись выгоревшая надпись «Поу-Поу. Бензин! Прохладительные напитки! Одна миля!» и шаржированное изображение сидящего на муле старого чудака с трубкой.
«Надеюсь, что смогу протянуть еще милю», — подумал Джош, направляя «понтиак» под желанный уклон.
Автомобиль продолжал содрогаться, а стрелка уже зашла за красное, но радиатор пока не взорвался. Джош ехал на север, следуя указателю Поу-Поу, а перед ним до горизонта простирались тучные поля кукурузы в рост человека, поникшей от июльской жары. Проселочная дорога пролегла прямо через них, и не было ни ветерка, чтобы колыхнуть высокие стебли. Они неприступной стеной стояли по обеим сторонам дороги и, насколько было известно Джошу, могли тянуться на добрую сотню миль к востоку и западу.
«Понтиак» захрипел, и его встряхнуло.
— Не надо, — просил Джош, обливаясь потом. — Не надо, не отыгрывайся на мне сейчас.
Ему не хотелось топать пешком целую милю по сорокаградусной жаре; его нашли бы на асфальте растаявшим, похожим на чернильную кляксу. Стрелка продолжала карабкаться вверх, и на щитке замигали красные аварийные лампочки.
Вдруг послышался хруст, и Джошу вспомнились рисовые хлопья, которые он любил в детстве. А затем, в одно мгновение, лобовое стекло покрылось какой-то шевелящейся коричневой массой. Джош не успел удивленно ахнуть, как в открытое окно с правой стороны ворвалось коричневое облако. На человека напали ползущие, трепещущие, шевелящиеся твари: они лезли за ворот рубашки, в рот, в ноздри и в глаза. Джош выплевывал их, стряхивал с век одной рукой, другой сжимая руль. Более тошнотворного шуршания ему не приходилось слышать: это был оглушительный скрип и треск надкрылий. Когда Хатчинс снова смог видеть, он обнаружил, что лобовое стекло и салон автомобиля заполонила саранча, переползавшая и летевшая через «понтиак» на другую сторону. Джош включил стеклоочистители, но огромная масса насекомых не давала им сдвинуться с места.
Через несколько секунд акриды начали слетать с лобового стекла по пять-шесть штук, и вдруг вся масса поднялась коричневым смерчем. Дворники со скрипом заходили туда-сюда, давя неудачников, которые слишком задержались. Затем из-под крышки вырвался пар, и «понтиак» рванул вперед. Джош посмотрел на шкалу термометра — на стекло налипла саранча, а стрелка переваливала за красную черту.
«Сегодня точно не лучший мой день», — мрачно подумал он, стряхивая саранчу с рук и ног.
Акриды пытались покинуть автомобиль и последовать за огромным облаком, которое двигалось над сжигаемыми солнцем полями на северо-западе. Одно насекомое ударило Джоша прямо в лицо, издав крыльями что-то вроде презрительного стрекота, и улетело за остальными. В салоне их осталось около двадцати штук, они лениво ползали по приборному щитку и пассажирскому сиденью.
Джош сосредоточился на дороге, молясь, чтобы мотор протянул еще несколько ярдов. Сквозь струю пара он увидел приближавшееся справа маленькое строение из шлакоблоков с плоской крышей. Перед ним под тентом из зеленого брезента стояли бензиновые колонки. На крыше строения возвышался самый натуральный старый фургон, на боку которого огромными красными буквами было написано: «Поу-Поу».
Хатчинс со вдохом облегчения свернул на засыпанную гравием дорожку, но до бензоколонки и водяного шланга не доехал. «Понтиак», чихая и стреляя, задрожал. Мотор издал такой звук, словно где-то ударили по пустому ведру, и заглох. В наступившей тишине слышалось только шипение вскипевшей воды.
«Ну, — подумал Джош, — будь что будет».
Обливаясь потом, он вылез из машины и задумчиво посмотрел на струю пара из-под капота. Потянувшись открыть его, Джош ощутил укус обжигающего металла. Он отступил. С неба, раскаленного почти добела, палило солнце. Черный гигант подумал, что его жизнь тоже достигла последней черты.
Хлопнула сетчатая дверь.
— Что, неприятности? — спросил сиплый голос.
Джош обернулся. От сооружения из шлакоблоков к нему шел маленький сгорбленный старичок в огромной засаленной шляпе, комбинезоне и ковбойских сапогах.
— Точно, неприятности, — ответил Джош.
Старичок — рост его составлял не больше пяти футов одного дюйма — остановился. Огромная шляпа с лентой из змеиной кожи и лихо торчащим орлиным пером почти скрывала голову. Лицо старика сильно загорело и цветом напоминало обожженную солнцем глину, глаза — как темные сверкающие точечки.
— О-го-го-о-о! — дребезжащим голосом протянул он. — Какой вы большой! Боже, никогда не видел такого великана… с тех пор как здесь побывал цирк!
Он улыбнулся, обнажив мелкие, желтые от никотина зубы:
— Как там у вас погода?
Обливающийся потом Джош разразился смехом.
— Такая же, как здесь, — ответил он, растягивая губы в широкой улыбке. — Ужасная жара.
Старичок благоговейно потряс головой и обошел вокруг «понтиака». Он тоже попытался поднять капот, но обжег пальцы.
— Сорвало шланг, — решил он. — Да. Шланг. Последнее время так часто бывает.
— Запасной имеется? — спросил Хатчинс.
Чтобы увидеть лицо собеседника, старичок запрокинул голову. Вероятно, он еще не опомнился от потрясения — так его поразил рост Джоша.
— Не-а, — сказал он, — ни единого. Хотя для вас один достану. Закажу в Салине, его доставят сюда через… два-три часа.
— Два или три часа?! Салина всего в тридцати милях отсюда!
Старичок пожал плечами:
— Жарко. Городские не любят жары. Слишком привыкли к кондиционерам. Да, часа два-три, не меньше.
— Черт возьми! А мне еще ехать в Гарден-Сити!
— Далековато, — согласился старичок. — Хорошо бы стало чуть прохладнее. Если хотите, у меня есть чем утолить жажду.
Он знаком пригласил гостя за собой и направился к строению.
Джош ожидал увидеть горы банок с маслом, кучу старых аккумуляторов и покрышки на стенах, но когда зашел внутрь, то с удивлением обнаружил опрятный, ухоженный сельский магазинчик. У дверей лежал чистый коврик, а за прилавком с кассой находилась небольшая ниша, из которой, сидя в кресле-качалке, можно было смотреть переносной «Сони». Однако сейчас на экране рябил «снег» атмосферных помех.
— Что-то разладилось прямо перед тем, как вы подъехали, — пояснил старичок. — Я смотрел передачу про клинику и больных, которые в нее попадают. Господи боже, за такие шалости нужно сажать в тюрьму!
Он хихикнул и снял шляпу. Лоб у него был незагорелый, на голове торчали мокрые от пота клочки седых волос.
— Все остальные каналы тоже вышли из строя, поэтому, думаю, нам остается только разговаривать, — предложил он.
— Пожалуй.
Джош встал перед вентилятором на прилавке, давая восхитительно прохладному воздуху отлепить влажную рубашку от кожи.
Старичок открыл холодильник и вытащил две жестянки кока-колы. Одну он подал Джошу, тот открыл ее и жадно глотнул.
— Бесплатно, — сказал старичок. — Похоже, у вас было неважное утро. Меня зовут Поу-Поу Бриггс. Поу-Поу — ненастоящее мое имя. Так меня зовут мои парни. Поэтому и на вывеске так написано.
— Джош Хатчинс.
Они обменялись рукопожатием, старичок опять улыбнулся и притворился, что содрогается от хватки широкой ладони Джошуа.
— Ваши парни работают с вами?
— Нет, — тихо засмеялся Поу-Поу. — У них свое заведение, отсюда по дороге — пяток миль.
Джош был рад оказаться подальше от палящего солнца. Он походил по магазинчику, прикладывая прохладную жестянку к лицу и чувствуя, как расслабляется. Для обычного сельского магазинчика, затерянного в кукурузных полях, на полках у Поу-Поу имелось чересчур много всякого товара — белые буханки, ржаной хлеб, булочки с изюмом и рогалики с корицей, зеленый горошек, свекла, тыква, персики, ананасы и другие фрукты, около тридцати различных консервированных супов, банки с бифштексами, соленый мясной фарш, нарезанные ростбифы. Под стеклом были выставлены ножи, сырорезки, открывалки, фонари и батарейки. Целую полку занимали фруктовые соки в банках, пунши, виноградные напитки и минеральная вода в пластиковых бутылях. На стене висели лопаты, мотыги, кирки, пара садовых ножниц и шланг для полива. Рядом с кассовым аппаратом на стойке продавались журналы «Летное дело», «Американский летчик», «Тайм», «Ньюсуик», «Плейбой» и «Пентхаус».
«Да, — подумал Джош, — здесь настоящий универмаг, а не сельская лавка».
— Много людей живет в округе? — спросил он.
— Мало.
Поу-Поу стукнул кулаком по телевизору, но помехи не исчезли.
— Не слишком много, — уточнил он.
Джош почувствовал, как кто-то ползает у него под воротником, и, запустив туда руку, вытащил саранчу.
— Противные твари? — спросил Поу-Поу. — Лезут куда только могут. За последние два-три дня через поля их пролетело тысячи. Странно.
— М-да.
Держа насекомое двумя пальцами, Джош пошел к сетчатой двери, открыл ее и щелчком отправил саранчу вверх. Несколько секунд насекомое кружило над его головой, потом издало мягкий стрекот и полетело на северо-запад.
Неожиданно по дороге к бензоколонке подъехал красный «камаро». Автомобиль обогнул застрявший «понтиак» Джоша и тормознул рядом с заправкой.
— Еще клиенты, — объявил Джош.
— Ну-ну. Сегодня дело идет хорошо.
Старичок обогнул прилавок и встал рядом с Джошем. Он едва доходил великану до ключицы.
Дверцы «камаро» открылись, и оттуда показались женщина в красном открытом топе и до неприличия узких джинсах и маленькая белокурая девочка.
— Эй! — крикнула женщина в сетчатую дверь. — Здесь можно заполучить хоть немного сносного бензина?
— Конечно!
Поу-Поу вышел наружу, чтобы отпустить ей топливо. Джош допил кока-колу, смял жестянку и бросил ее в корзину для мусора. Когда он опять посмотрел сквозь сетку, то увидел девочку в небесно-голубом спортивном костюме. Она стояла прямо на солнцепеке, глядя на движущиеся тучи саранчи. Женщина — у нее были неряшливо обесцвеченные, мокрые от пота волосы — взяла девочку за руку и завела в магазин Поу-Поу. Джош посторонился, когда они вошли. Женщина — под правым глазом чернел фингал — метнула на него подозрительный взгляд и направилась к вентилятору.
Ребенок уставился на борца, как на крону высокого дерева.
«Миленькая крошка», — подумал Джош.
Глаза у нее были мягкие, лучисто-голубые. Их цвет напомнил Хатчинсу летнее небо его детства, когда все «завтра» принадлежали ему и никуда не нужно было спешить. Нежное лицо девочки формой походило на сердечко, кожа почти просвечивала.
— Вы великан? — спросила она.
— Ш-ш-ш, Сван, — вмешалась Дарлин Прескотт. — Нельзя разговаривать с незнакомцами.
Но маленькая девочка продолжала глядеть на Джоша, ожидая ответа. Джош улыбнулся:
— Пожалуй, да.
— Сью Ванда!
Дарлин сжала плечо Сван и отвернула ее от Джоша.
— Жаркий денек, — сказал он. — Куда путь держите?
Мгновение Дарлин молчала, подставляя лицо под струю прохладного воздуха.
— Куда угодно, только не сюда, — ответила она, закрывая глаза и запрокидывая голову, чтобы воздух попал ей на шею.
Вернулся Поу-Поу, вытирая старым платком пот со лба.
— Заправил, леди. Пожалуйста, пятнадцать долларов семьдесят пять центов.
Дарлин стала рыться в карманах, но Сван тронула ее за локоть.
— Мне нужно срочно, — прошептала она.
Женщина выложила на прилавок двадцатидолларовую бумажку.
— У вас есть дамский туалет, мистер?
— Не-а, — ответил Поу-Поу. Он поглядел на Сван, которая явно чувствовала себя неловко, и пожал плечами. — Ну, пожалуй, можете воспользоваться моим. Подождите минутку.
Пройдя за прилавок, он отодвинул коврик, лежащий на полу. За ним оказался люк. Поу-Поу откинул засов и поднял крышку. Из проема пахло жирным черноземом. Деревянная лестница уходила вниз, в подвал. Старичок спустился на несколько ступенек, ввернул в свисавший на проводе патрон лампочку и поднялся наверх.
— Туалет направо, где маленькая дверь, — сказал он Сван. — Иди.
Девочка взглянула на мать. Та пожала плечами и согласно махнула рукой. Сван спустилась в люк. Стенки подвала состояли из плотно спрессованной глины, потолок — из толстых деревянных балок, проложенных крест-накрест. Пол был из пористого бетона. В помещении длиной около двадцати футов, шириной — десять и высотой — семь или восемь располагались диванчик, проигрыватель и радиоприемник, полка с книгами Луиса Ламура и Брета Холлидея — в мягком переплете и с загнутыми уголками. На стене висел плакат с Долли Партон. Сван нашла дверь в крошечную кабинку с раковиной, зеркалом и унитазом.
— Вы здесь живете? — спросил Джош старика, заглянув в люк.
— Конечно, здесь и живу. Раньше жил на ферме в паре миль отсюда к востоку, но продал ее, когда жена умерла. Парни помогли мне выкопать этот подвал. Не бог весть что, но все же крыша над головой.
— Фу! — сморщила нос Дарлин. — Пахнет, как в могиле.
— А почему вы не живете с сыновьями? — поинтересовался Джош.
Поу-Поу с любопытством посмотрел на него и сдвинул брови:
— С сыновьями? У меня нет сыновей.
— А я подумал, есть, раз они помогли вам выкопать подвал.
— Парни помогли, да. Подземные парни. Они сказали, что сделают мне по-настоящему хорошее место для жилья. Видите ли, они все время ходят сюда, запасаются продуктами, потому что мой магазин — ближайший.
Джош никак не мог уразуметь, о чем говорит старик, и спросил еще раз:
— Ходят сюда откуда?
— Из-под земли, — ответил Поу-Поу.
Борец покачал головой: старик сумасшедший.
— Послушайте, может, посмотрите мой радиатор?
— Сейчас-сейчас. Еще минуту — и мы пойдем выясним, что же там.
Поу-Поу встал за прилавок, выбил чек на бензин для Дарлин и дал ей сдачу с двадцатки. По ступенькам из подвала поднималась Сван. Джош, приготовившись к удушающей жаре, вышел за порог на палящее солнце, где ждал «понтиак». Из-под капота все еще струился пар.
Джош почти дошел до машины, когда земля у него под ногами дрогнула. Он остановился, пораженный:
— Что это? Землетрясение? Да, только этого и не хватало, чтобы достойно завершить такой день!
Солнце палило нещадно. Тучи саранчи исчезли. Огромное кукурузное поле за дорогой лежало недвижно, как картина. Единственными звуками были шипение пара и равномерный стук перегревшегося мотора «понтиака».
Щурясь от резкого света, Джош поглядел на небо. Оно выглядело белым и неживым, как зеркало с облаками. Сердце его учащенно забилось. Позади стукнула сетчатая дверь, и Джош вздрогнул. Вышли Дарлин и Сван и направились к «камаро». Вдруг Сван тоже остановилась. Дарлин прошла несколько шагов и только тогда обнаружила, что ребенка рядом с ней нет.
— Сван! Пора в путь, дорогая!
Взгляд девочки был устремлен в небо.
«Оно такое спокойное, — подумала она. — Такое спокойное…»
Тяжелый воздух придавливал ее к земле, ей было трудно дышать. Весь этот длинный день девочка замечала огромные стаи улетающих птиц, лошадей, пугливо носившихся по лугам, собак, которые выли на небо. Она чувствовала: что-то должно случиться, что-то очень плохое. Ощущение было то же самое, что и прошлой ночью, когда Сван видела светлячков. Все утро это ощущение крепло — с того самого момента, как они покинули мотель в Уичито, — а сейчас ее руки и ноги покрылись гусиной кожей. Она чувствовала опасность в воздухе, на земле — всюду.
— Сван! — В голосе Дарлин звучали раздражение и волнение одновременно. — Ну иди же!
Маленькая девочка не двигалась с места, глядя на побуревшие поля кукурузы, протянувшиеся до горизонта.
«Да, — подумала она. — И здесь тоже опасность. Особенно здесь».
Кровь застыла в жилах, и Сван ужасно захотелось плакать.
— Опасность, — прошептала она. — Опасность… в поле…
Земля под ногами Джоша опять дрогнула, и ему показалось, что он слышит густой низкий скрежет, будто оживает тяжелая железная махина.
— Сван! Идем! — закричала Дарлин.
«Что за черт?..» — подумал Джош.
Послышался пронзительный ноющий звук. Он быстро нарастал, и Джош закрыл ладонями уши, гадая, доживет ли до получения своего гонорара.
— Боже всемогущий! — вскрикнул Поу-Поу, стоявший в проеме двери.
Четырьмястами ярдами северо-западнее в поле взметнулся к небу столб земли, и тысячи стеблей опалило пламенем. Зашипев, как бекон на сковороде, появилось огненное копье. Оно взлетело на несколько сот футов, развернулось, описав эффектную дугу, и, взяв курс на северо-запад, исчезло в мареве. Примерно полумилей дальше из-под земли вырвалось другое огненное копье и последовало за первым. Чуть поодаль взлетели еще два. В считаные секунды они исчезли из виду. Потом огненные копья стали подниматься по всему полю, ближайшее — в трехстах ярдах от оцепеневших людей, а самые дальние — в пяти-шести милях от них. Они взлетали с невероятной скоростью, взметая фонтаны земли. Их пылающие хвосты оставляли голубые отпечатки на сетчатке глаз Джоша. Кукуруза горела, и горячий ветер, поднятый огненными копьями, сдувал пламя в сторону заведения Поу-Поу.
Волны тошнотворного жара омывали Джоша, Дарлин и Сван. Женщина отчаянными криками звала дочь в автомобиль. Парализованная ужасом девочка смотрела, как десятки огненных копий вырывались из-под земли. Почва содрогалась под ногами Джоша от ударных волн. Наконец он сообразил, что огненные копья — это ракеты, с ревом вырвавшиеся из бункеров на канзасском кукурузном поле посреди огромной пустыни.
«Подземные парни», — подумал Джош и вдруг понял, кого имел в виду Поу-Поу.
Заведение Поу-Поу стояло на краю замаскированной ракетной базы. «Подземными парнями» старик называл техников ВВС, которые сейчас сидели в бункерах и нажимали кнопки.
— Боже всемогущий! — кричал Поу-Поу, но голос его тонул в реве. — Посмотри, как они взлетают!
Ракеты все еще взмывали с поля одна за другой и исчезали на северо-западе.
«Россия! — подумал Джош. — Господи, они летят на Россию!»
Ему разом вспомнились все выпуски новостей, какие он слышал, и статьи, прочитанные за последние несколько месяцев. В этот страшный миг он понял: началась Третья мировая война.
Во вздыбленном воздухе летали горящие стебли кукурузы и дождем падали на дорогу и на крышу дома Поу-Поу. Зеленый навес дымился, а брезент на фургоне уже пылал. Вихрь горящей соломы надвигался на них через разоренное поле, а ударные волны превратили пожар в сплошную катящуюся стену огня в двадцать футов высотой.
— Поехали! — истошно закричала Дарлин, подхватив Сван на руки.
Взгляд широко раскрытых голубых глаз девочки был прикован к огненной стене. Дарлин со Сван на руках побежала к автомобилю. Но тут ударная волна сбила ее с ног, и первые красные языки пламени стали подбираться к бензоколонке.
Джош понял, что огонь вот-вот перекинется за дорогу и колонка взорвется. И тогда он снова оказался в воскресный полдень на футбольном поле перед ревущей толпой — и, как человек-танк, помчался к сбитым наземь женщине и ребенку, пока часы стадиона отсчитывали последние секунды. Ударные волны мешали бежать, горевшая солома падала на Джоша сверху, но он огромной рукой обхватил женщину за талию. Дарлин крепко прижала дочку к себе. На лице Сван застыл ужас.
— Пустите меня, — завизжала Дарлин.
Но Джош согнулся и рванулся к сетчатой двери, где Поу-Поу, раскрыв от изумления рот, наблюдал взлет огненных копий.
Хатчинс был почти у цели, когда увидел вспышку раскаленного добела воздуха, будто в одно мгновение включили сотни миллионов многоваттных ламп. Он отвел взгляд от поля, заметил свою тень на теле Поу-Поу Бриггса, и в это короткое мгновение, в эту тысячную долю секунды глаза Поу-Поу, озаренные голубым светом, лопнули. Старик вскрикнул, схватился за лицо и упал на сетчатую дверь, срывая ее с петель.
— О Господь мой Иисус! О Боже, о Боже! — лепетала Дарлин.
Ребенок молчал.
Между тем свет становился все ярче. Джош ощутил, как он омывает его спину — сначала ласково, как солнце в погожий летний день, и тут же — раскаленным дыханием печи. Прежде чем Джош добежал до двери, кожа на его спине и плечах зашипела. Сияние стало таким ярким, что он не видел, куда идет. Вдруг его лицо стало распухать — так быстро, что он испугался, как бы оно не лопнуло, словно слишком туго надутый мяч. Он споткнулся и перелетел через что-то — это было тело Поу-Поу, корчившегося в дверях от боли.
Джош чувствовал запах горящих волос и жженой кожи, и в голову ему пришла сумасшедшая мысль: «Я поджаренный сукин сын!»
Он еще мог смотреть сквозь щелки распухших глаз. Мир окрасился в колдовской бело-голубой цвет, цвет призраков. Впереди чернел раскрытый люк. Помогая себе свободной рукой, Джош дополз до Поу-Поу, ухватил старика и вместе с женщиной и ребенком потащил его за собой к квадратному проему. От взрыва в наружную стену застучали камни.
«Бензоколонка», — понял Джош.
Кусок горячего рваного металла чиркнул по голове справа. Полилась кровь, но Джош думал только о том, как бы попасть в подвал: за спиной он слышал вой ветра, подобный хору падших ангелов, но не смел оглянуться и узнать, что же надвигается с поля. Весь домик трясся, бутылки и банки сыпались с полок. Джош сбросил Поу-Поу Бриггса по ступенькам, как мешок с зерном, и прыгнул сам, ободрав ляжку о доску, но не выпустив женщину и ребенка. Они скатились на пол. Дарлин визжала сорванным, задушенным голосом.
Джош вскарабкался наверх, чтобы закрыть люк. Он поглядел сквозь дверной проем и увидел: надвигается огненный вихрь.
Смерч заполонил все небо. Он метал изломанные красные и голубые молнии, нес в себе тонны чернозема, сорванного с полей. В этот момент Джош понял, что огненный торнадо движется на бакалейный магазинчик Поу-Поу и через несколько секунд сметет его. И тогда одно из двух: они выживут — или погибнут.
Джош закрыл люк, спрыгнул со ступенек и боком упал на бетонный пол.
«Давай! — подумал он, стиснув зубы и сжав голову руками. — Давай, черт тебя возьми!»
Неземное нашествие, рев урагана, треск огня и оглушительный удар грома заполнили подвал, выметая из сознания Джошуа Хатчинса все, кроме холодного, абсолютного ужаса.
Бетонный пол внезапно содрогнулся, потом поднялся на три фута и раскололся, как фарфоровая тарелка. Неведомая неистовая сила швырнула Джоша вниз. Боль ударила в его барабанные перепонки. Он открыл рот, но, хотя знал, что кричит, не услышал своего крика. Потолок подвала прогнулся, балки захрустели, будто кости в зубах голодного зверя. Джоша ударило по затылку. Он почувствовал, что его подбросило и закрутило, как пропеллер самолета. Ноздри плотно забила мокрая вата. Ему хотелось одного: выбраться с этого чертова борцовского ринга и попасть домой.
Потом он потерял способность чувствовать.

Глава 10
Дисциплина и контроль

10:17 (горное летнее время) 
«Дом Земли» 
— С направления десять часов еще больше объектов! — сказал Ломбард, когда радар провернулся снова и на зеленом экране сверкнули яркие точки. — Двенадцать идут на юго-восток на высоте четырнадцать тысяч футов. Боже, поглядите на этих маток!
Через тридцать секунд вспышки ушли за радиус действия радара.
— Еще пять приближаются, полковник! — Голос Ломбарда дрожал от страха и возбуждения, лицо с тяжелым подбородком раскраснелось, глаза за стеклами очков-консервов расширились. — Идут на северо-запад на семнадцати тысячах триста. Это наши. Давайте, детки!
Сержант Беккер ухнул и ударил кулаком по ладони.
— Сотрем Ивана с лица земли! — заорал он.
Позади него капитан Уорнер, попыхивая трубкой, невозмутимо наблюдал здоровым глазом за радарным экраном. Двое техников в форме управляли радаром на периметре. В глубине комнаты сержант Шорр сидел, откинувшись на спинку стула. Его остекленевший неверящий взгляд то и дело останавливался на экране главного радара и сразу же убегал к противоположной стене.
Полковник Маклин стоял за правым плечом Ломбарда, скрестив руки на груди. Все его внимание сосредоточилось на зеленых вспышках, передвигавшихся по экрану. Разобрать, где русские ракеты, не составляло труда, потому что они летели на юго-восток, по траекториям, которые вели их к среднезападным базам ВВС и зонам размещения межконтинентальных баллистических ракет. Американские ракеты неслись на северо-запад, на смертоносное рандеву с Москвой, Магаданом, Томском, Карагандой, Владивостоком, Горьким и сотнями других целей: городов и ракетных баз.
Капрал Прадос ловил в наушниках слабые радиосигналы по всей стране.
— Сан-Франциско только что взлетел на воздух, — сказал он. — Последнее сообщение из Сосалито. Что-то насчет огненного шара и голубых молний — остальное не разобрать.
— На одиннадцать часов — семь объектов, — объявил Ломбард. — На двенадцати тысячах футов. Направляются на юго-восток.
«Еще семь, — подумал Маклин, — боже мой!»
Количество «поступившей почты», засеченной радаром Голубого Купола, дошло до шестидесяти семи, и одному богу было известно, сколько сотен, а вероятно, и тысяч пронеслось за пределами радиуса действия радара. Судя по панике в эфире, американские города испепелены в результате полномасштабной ядерной атаки. Но Маклин насчитал сорок четыре штуки «отправленной почты», устремленной к России, и он знал, что против Советского Союза применены тысячи межконтинентальных и крылатых ракет, бомбардировщиков «В-1» и ядерных боеголовок подводного базирования. Не имело значения, кто начал. Все разговоры закончились. Теперь имело значение только одно: кто достаточно силен, чтобы дольше продержаться под атомными ударами.
Когда Маклин увидел на экранах радаров первые советские ракеты, он немедленно отдал распоряжение запечатать «Дом Земли». Расставлена охрана по периметру, ворота в скале опущены, задействована система заслонок жалюзийного типа, чтобы предотвратить попадание радиоактивной пыли в вентиляционные каналы. Осталось лишь сообщить гражданским, что Третья мировая война началась, что их дома и родные, вероятно, уже испарились, а все, что они знали и любили, уже вполне могло исчезнуть в огненной вспышке. Маклин мысленно репетировал это уже много раз: он соберет гражданских в главном зале и спокойно объяснит им, что происходит. Они поймут, что должны оставаться здесь, внутри горы Голубой Купол, и им, возможно, уже никогда не попасть домой. Потом он обучит их дисциплине и контролю, вплавит в их мягкие, слабые гражданские тела жесткие панцири, научит думать по-солдатски. И из этой неприступной крепости они будут отражать атаки советских захватчиков до последнего дыхания и последней капли крови, потому что он любит Соединенные Штаты Америки и никто на свете не поставит его на колени, не заставит молить о пощаде.
— Полковник? — Один из молодых техников оторвал взгляд от экрана радара на периметре. — Я вижу приближающийся автомобиль, похож на «роумер», идет к горе на довольно большой скорости.
Маклин подошел ближе, чтобы рассмотреть искорку, несущуюся вверх по горной дороге. «Роумер» двигался так быстро, что его пассажирам грозила опасность врезаться прямо в Голубой Купол.
Полковник еще мог открыть въездные ворота и впустить машину. Он представил обезумевшую от страха семью в автомобиле, может быть из Айдахо-Фолс или из какой-нибудь другой деревушки у подножия горы.
«Человеческие жизни, — подумал Маклин, — изо всех сил пытаются избежать уничтожения».
Он поглядел на телефон. Набрав номер своей карточки и назвав код, он заставит аварийный компьютер отомкнуть замок и открыть ворота. Сделав это, он спасет жизни этих людей.
Полковник потянулся к трубке. Но что-то внутри его шевельнулось. Тяжелое, темное, невидимое, словно чудовище на дне доисторического болота.
«С-с-стоп! — Шепот Солдата-Тени напоминал шипение запала. — Подумай о еде! Больше ртов — меньше еды!»
Маклин заколебался, пальцы на дюйм отползли от телефона.
«Больше ртов — меньше еды! Дисциплина и контроль! Возьми себя в руки».
— Я должен впустить их! — услышал Маклин собственный голос, и все в помещении управления уставились на него.
«Не перечь мне, мистер! Больше ртов — меньше еды! А тебе ведь известно, что бывает, когда человек голоден, не так ли?»
— Да, — прошептал Маклин.
— Сэр? — спросил техник по радару.
— Дисциплина и контроль, — повторил Маклин невнятно.
— Полковник? — Уорнер сжал плечо Джимбо.
Маклин дернулся, будто просыпаясь от кошмара. Он оглядел остальных, потом снова уставился на телефон и медленно убрал руку. На мгновение он опять оказался на дне, в грязи и дерьме, во тьме, но теперь он снова был в порядке. Теперь он знал свое место. Точно. Дисциплина и контроль творили чудеса. Маклин отстранился от капитана Уорнера и сузившимися глазами стал наблюдать искорку на экране радара по периметру.
— Нет, — сказал он. — Нет. Они опоздали. Поздно. «Дом Земли» останется запечатанным. — И почувствовал гордость за такое мужественное решение.
В убежище находилось больше трехсот человек, не считая офицеров и техников. Больше ртов — меньше еды. Он был уверен, что поступил правильно.
— Полковник Маклин! — севшим голосом окликнул его Ломбард. — Посмотрите сюда!
Тут же подскочив к экрану, Маклин уставился на изображение. И увидел группу из четырех смертоносных ракет. Одна из них шла будто бы медленнее других, и пока она колебалась, остальные три исчезли за горой Голубой Купол.
— Что происходит?
— Этот объект сейчас идет на высоте двадцать две тысячи четыреста, — сказал Ломбард. — А несколько секунд назад — на двадцати пяти тысячах. Думаю, он падает.
— Не может он падать! Здесь на сотню миль нет ни одного военного объекта! — возмутился сержант Беккер.
— Проверьте еще раз, — приказал Маклин Ломбарду самым спокойным голосом, на какой был способен.
Стрелка радара поползла вокруг с устрашающей медлительностью.
— Двадцать тысяч двести, сэр. Возможно, сбой в системе наведения. Подлая, идет прямо к нам!
— Вот черт! Определите место падения!
Развернули ламинированную карту местности, и Ломбард стал делать расчеты с помощью компаса и транспортира, высчитывая и пересчитывая углы и скорости. Руки его дрожали, и ему не раз приходилось начинать вычисления заново.
Наконец он сказал:
— Он должен пройти над Голубым Куполом, сэр, но у меня нет данных о турбулентности над нами. По моим расчетам, он упадет здесь.
Ломбард ткнул пальцем в точку примерно в десяти милях к западу от реки Литл-Лост. Он еще раз посмотрел на экран:
— Уже на восемнадцати тысячах, сэр. Падает, как сломанная стрела.
Капитан Уорнер — Мишка Тедди — ухмыльнулся.
— Вот она, технология Ивана, — сказал он. — Все у них кое-как.
— Нет, сэр, — крутанулся к нему на кресле Ломбард. — Оно не русское. Это одно из наших.
В помещении повисла гнетущая тишина. Полковник Маклин нарушил ее глубоким вздохом.
— Ломбард, что, черт возьми, вы болтаете?
— Ракета — наша, — повторил тот. — Она двигалась на северо-запад, пока не вышла из-под контроля. Судя по размеру и скорости, думаю, что это «Минитмен-3» с боеголовками «Марк-12» или «12А».
— О… господи, — прошептал Рэй Беккер. Его красное лицо стало пепельно-серым.
Маклин впился в экран радара. Искорка, обозначившая «беглеца», казалось, росла на глазах. У полковника схватило живот — он-то знал, что случится, если «Минитмен-3» с «Марк-12А» рассыплет свои боеголовки в радиусе пятидесяти миль от горы Голубой Купол. Мощности трех ядерных боеголовок по триста тридцать пять килотонн «Марка-12А» достаточно, чтобы снести семьдесят пять Хиросим. «Марк-12» с зарядом из трех боеголовок по сто семьдесят килотонн столь же разрушителен. Но Маклин стал молиться, чтобы это был «Марк-12», потому что в этом случае, может быть, гора выдержит удар, не рассыпавшись на куски.
— Падает на шестнадцати тысячах, полковник.
Пять тысяч футов над Голубым Куполом. Он чувствовал, как другие смотрят на него, ожидая, чем он окажется — глиной или железом. Сейчас ничего нельзя было сделать, оставалось только молиться, чтобы ракета упала как можно дальше от реки Литл-Лост. Его рот скривился в горькой улыбке. Сердце колотилось, но мысли оставались ясными.
«Дисциплина и контроль, — говорил он себе, — вот что делает мужчину мужчиной».
«Дом Земли» был сооружен именно здесь потому, что поблизости не имелось целей для советских ракет и все официальные карты утверждали: радиоактивные ветры будут дуть на юг. Ни в каких самых диких фантазиях полковнику не приходило в голову, что убежище станет мишенью для американского оружия.
«Это несправедливо! — подумал он и чуть не засмеялся. — Нет, совершенно несправедливо!»
— Тринадцать тысяч триста, — напряженно произнес Ломбард.
Он поспешно сделал по карте еще одно вычисление, но не сказал, что получилось, и Маклин не спросил его. Полковник знал, что им предстояло выдержать изрядную встряску, и подумал о трещинах в потолках и стенах «Дома Земли», о тех разломах и провалах, о которых эти сукины братья Осли должны были позаботиться, прежде чем открывать убежище. Маклин пристально смотрел на экран прищуренными глазами и втайне надеялся, что, прежде чем умереть, Осли почувствуют, как поджаривается их собственная шкура.
— Двенадцать тысяч двести, полковник.
Шорр панически всхлипнул и подтянул колени к груди. Он уставился в пустоту, как будто уже видел в хрустальном шаре время, место и обстоятельства своей смерти.
— Вот дьявол, — спокойно сказал Уорнер, еще раз затянулся сигарой и раздавил ее в пепельнице. — Думаю, нам нужно устроиться поудобнее. Бедолаг наверху раскидает, как тряпичных кукол.
Он вжался в угол, опустившись на пол руками и ногами.
Капрал Прадос снял наушники и прислонился к стене. По его щекам катились бисеринки пота. Беккер стоял рядом с Маклином, который смотрел на приближавшуюся искру на радаре Ломбарда и считал секунды до взрыва.
— Одиннадцать тысяч двести. — Плечи Ломбарда опустились. — Она проходит мимо Голубого Купола! Проходит на северо-запад! Думаю, ударит в реку! Пролетай, скотина, пролетай!
— Пролетай, — выдохнул Беккер.
— Пролетай, — сказал Прадос и зажмурился. — Пролетай. Пролетай.
Искра исчезла с экрана.
— Мы потеряли ее, полковник! Она ушла ниже зоны действия радара!
Маклин кивнул. Но ракета все еще падала к лесу возле реки Литл-Лост, и полковник продолжал отсчет.
Все услышали шум, похожий на далекий слитный рев тысяч труб.
Наступила тишина.
— А вот теперь… — сказал Маклин.
В следующее мгновение экран радара вспыхнул ярким светом. Все закричали и закрыли глаза. Маклин на миг ослеп от вспышки. Он понял, что наставленный в небо радар на вершине Голубого Купола испепелен. Другие экраны тоже засветились, как зеленые солнца, и вышли из строя сразу же вслед за вспышкой главного экрана. Помещение заполнил трубный рев, а пульты управления стали извергать снопы голубых искр: всю проводку замкнуло.
— Держитесь! — заорал Маклин.
Полы и стены затрясло, трещины молниями разбежались по потолку. Посыпались пыль и щебень, на пульты управления обрушился град крупных камней. Зал довольно сильно качнуло, Маклин и Беккер упали на колени. Свет мигнул и погас, но через несколько секунд включилось аварийное оборудование, и освещение стало резче, ярче, оно отбрасывало более глубокие тени, чем прежде.
Еще один слабый толчок, еще один дождь известки и камней — и пол успокоился.
Волосы Маклина побелели от пыли, лицо тоже было испачкано, а кожа ободрана. Но воздухоочистительная система гудела: пыль уже всасывалась в стенные вентиляционные решетки.
— Все в порядке? — прокричал полковник, пытаясь стереть зеленую пелену с глаз.
Он услышал кашель. Кто-то всхлипывал — должно быть, Шорр.
— Все ли в порядке?
Ответили все, кроме Шорра и одного техника.
— Ну, пронесло! — сказал он. — Проскочили!
Он знал, что на верхних уровнях, у гражданских, наверняка есть переломы, сотрясения мозга и шоковые состояния, а сейчас эти люди, наверное, в панике. Но свет горел, система очистки воздуха работала, и «Дом Земли» не рассыпался, как карточный домик в бурю.
«Пронесло! Теперь мы справимся!»
Часто моргая из-за зеленой пелены в глазах, полковник с усилием встал на ноги. Короткий лающий смех вырвался из его стиснутых зубов. Он хохотал все громче и громче, потому что был жив, а его крепость все еще стояла. Кровь его кипела и бурлила, как бывало в жарких джунглях и на пересохших равнинах чужеземных полей сражений. На огневых рубежах враг носил лик дьявола и не прятался за маской психиатров ВВС, налоговых инспекторов, бывших жен и ненадежных деловых партнеров. А он был полковником Джимбо Маклином, он шел, словно тигр, худой и мускулистый, и рядом с ним, как всегда, был Солдат-Тень.
Сейчас он в очередной раз победил смерть и бесчестье. Полковник усмехнулся белыми от пыли губами.
Но тут раздался звук, словно гигантские руки раздирали огромное полотно. Смех полковника оборвался. Маклин протирал глаза, стараясь рассмотреть сквозь зеленую пелену, откуда шел этот звук, — и наконец увидел.
Стена перед ним распадалась — по ней бежали тысячи мелких, сходящихся друг с другом трещин. Наверху, там, где стена соединялась с потолком, толчками, зигзагами разрастался громадный разлом, и потоки грязной вонючей воды устремились вниз, как кровь из чудовищной раны. Треск разрываемой ткани стал громче вдвое, втрое. Полковник посмотрел под ноги и разглядел, что вторая трещина ползет через пол. Третья змеилась по противоположной стене.
Он слышал, как Беккер что-то кричал, но искаженный голос доходил медленно, словно в кошмарном сне. Глыбы камней летели сверху, разбивая в куски потолочные плиты, и новые потоки воды устремлялись вниз. Маклин ощутил вонь нечистот, а когда вода обдала его, он понял, что так и есть. Где-то в системе канализации разорвало трубы — может быть, неделю или даже месяцы назад, и вонючая масса, копившаяся не только под первым, верхним, но и между первым и вторым уровнями, размыла неустойчивую перегруженную скалу, на которой держался весь кроличий садок «Дома Земли».
Пол вздыбился под таким углом, что Маклин покатился вниз. Каменные плиты терлись друг о друга, как мельничные жернова, и, когда зигзаги трещин соединялись, с потолка каскадом падали потоки воды и камни.
Маклин споткнулся о Беккера и ударился о пол. Он услышал вскрик Беккера, а когда обернулся, то увидел, как тот валится в разверзшуюся в полу пропасть. Пальцы Беккера уцепились за край, но вдруг щель с глухим стуком закрылась, и Маклин с ужасом увидел, как пальцы взлетели вверх, словно сосиски.
Стены помещения неудержимо перемещались, будто в фантастической комнате смеха. Куски пола отрывались и падали вниз, оставляя черные провалы. Шорр взвизгнул и метнулся к двери, перепрыгнув через яму, возникшую на его пути. Когда он вырвался в коридор, Маклин увидел, что и там стены изборождены щелями. Огромные каменные глыбы валились в пропасть. Шорр с воплем исчез в клубах пыли. Коридор трясло и подбрасывало, пол ходил ходуном, будто стальные арматурные стержни стали резиновыми.
Повсюду сквозь стены, полы и потолки слышались удары, словно безумный кузнец бил по наковальне. Грохот сливался со скрежетом трущихся камней и стонами арматуры, которая лопалась, как перетянутые гитарные струны. Над всей этой какофонией взвивался и утихал многоголосый крик.
Маклин знал, что гражданские на верхних уровнях гибнут, заваленные обломками. Посреди этого шума и хаоса он скорчился в углу, сознавая, что «Дом Земли» разваливается на части под действием ударных волн от ракеты-«беглеца».
На полковника лилась вонючая вода. Поток пыли и щебня обрушился в коридор, а вместе с ним и нечто, напоминающее искалеченное человеческое тело. Этот завал перекрыл дверь в зал управления. Кто-то — скорее всего, Уорнер — схватил его за руку и стал поднимать на ноги. Он слышал, как воет Ломбард, точно задавленная собака.
«Дисциплина и контроль! — подумал он. — Дисциплина и контроль!»
Свет погас. Вентиляторы издали предсмертный выдох и затихли. Через мгновение пол ушел у Маклина из-под ног. Полковник упал и услышал собственный крик. Он ударился плечом о выступ скалы, а затем о ее основание, так сильно, что у него захватило дух и крик оборвался.
В кромешной мгле перемешались друг с другом коридоры и помещения «Дома Земли». Тела были зажаты и искалечены челюстями перемалывающих скал. Сверху падали каменные плиты, проламывая ослабевшие перекрытия. В уцелевших секторах убежища текли глубокие потоки зловонной жижи. Люди во тьме давили и затаптывали друг друга до смерти, чтобы вырваться наружу. Вопли, визг и мольбы к Богу сливались в адский хор, а ударные волны продолжали дробить гору Голубой Купол, создавая в ней пустоты, уничтожая несокрушимую крепость, вырезанную в ее чреве.

Глава 11
Привилегия

13:18 (восточное летнее время) 
Борт воздушного командного пункта 
Президент Соединенных Штатов смотрел запавшими, покрасневшими глазами в овальное окно из органического стекла и видел под «Боингом E-4B» взбаламученное море черных туч. Тридцатью пятью тысячами футов ниже самолета мерцали желтые и оранжевые вспышки, на остриях чудовищных молний вскипали облака. Самолет трясло, утягивало воздушным потоком вниз на тысячу футов, но затем, завывая всеми четырьмя реактивными двигателями, он вновь набирал высоту. Небо стало цвета грязи, солнце закрыли плотные облака. Взметнувшись на тридцать тысяч футов от поверхности земли, они состояли из обломков исчезающей цивилизации: горящих деревьев, целых домов, частей зданий, кусков мостов, шоссейных дорог и железнодорожных рельсов, раскаленных добела. Предметы всплывали на поверхность, как гниющие растения со дна черного пруда, а затем снова втягивались вниз, чтобы уступить место новой волне человеческого мусора.
Словно загипнотизированный, президент не мог выдержать этого зрелища и в то же время не мог оторвать от него взгляд. Он смотрел, как голубые вспышки молний прорывались сквозь облака. «Боинг» трясся, сваливался на крыло, потом с трудом взбирался вверх, выравнивался и поднимался, как на скейтборде. Что-то огромное, пылающее проскочило мимо иллюминатора, и президенту показалось, что это часть поезда, заброшенного ввысь чудовищной взрывной волной и сверхмощными ураганными ветрами, которые выли над обожженной землей.
Кто-то наклонился и задвинул президентское окно дымчатым стеклом:
— Думаю, вам не стоит больше смотреть на это, сэр.
Несколько секунд президент пытался узнать человека, сидевшего напротив него в черном кожаном кресле.
«Ганс, — сообразил он, — министр обороны Хэннен».
Президент огляделся, стараясь привести мысли в порядок. Он находится на борту «боинга», где размещен воздушный командный пункт системы управления Вооруженными силами США, в своих апартаментах в хвосте самолета. Перед ним сидит Хэннен, а через проход — человек в форме капитана секретной службы ВВС. Человек статен и широкоплеч, его глаза скрыты под солнцезащитными очками. На правом запястье — наручник, соединенный цепью с маленьким черным чемоданчиком, который лежит на пластиковом столе.
За дверью президентских апартаментов находился настоящий нервный узел: радарные экраны, компьютер и системы, обеспечивающие связь с САК, НОРАД, командованием Объединенными силами НАТО в Европе, а также со всеми военно-воздушными, военно-морскими базами и базами межконтинентальных баллистических ракет. Техники, обслуживавшие оборудование, прошли специальный отбор в разведуправлении Министерства обороны, которое отобрало и обучило человека с черным чемоданчиком. На борту самолета также находились офицеры разведуправления Министерства обороны и несколько армейских и летных генералов, выполнявших особо ответственные обязанности. Они отвечали за составление общей картины по донесениям, которые поступали из различных точек театра военных действий.
Реактивный лайнер кружил над Виргинией с шести утра, а в девять сорок шесть поступило первое взволнованное донесение из штаба ВМС: столкновение между специальными поисковыми истребителями и крупной флотилией советских ядерных подлодок к северу от Бермуд.
Согласно этому сообщению, русские ударили подводными баллистическими ракетами в девять пятьдесят восемь. Но позже выяснилось, что командир американской субмарины запустил крылатую ракету, не имея на то оснований, тем более в столь напряженный момент. Трудно было сказать, кто начал первым. Теперь это уже не имело никакого значения. Первый советский удар был нанесен по Вашингтону: три боеголовки поразили Пентагон, четвертая попала в Капитолий, а пятая — в базу Эндрюс. Выпущенные по Нью-Йорку ракеты за пару минут разрушили Уолл-стрит и Таймс-сквер.
Очередь советских ракет подводного базирования быстро прошлась по Восточному побережью, но в то же время бомбардировщики «В-1» летели к сердцу России, американские подлодки, окружившие Советский Союз, запускали свое оружие, а ракеты стран НАТО и Варшавского договора расчерчивали небо Европы. Русские субмарины, находившиеся в засаде у Западного побережья США, запустили ядерные боеголовки, которые уничтожили Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сан-Диего, Сиэтл, Портленд, Финикс и Денвер. Затем русские разделяющиеся ядерные боеголовки на межконтинентальных баллистических ракетах — воистину чудовищные монстры — улетели в сторону Аляски и Северного полюса и в считаные минуты уничтожили базы ВВС и ракетные установки на Среднем Западе и испепелили города в глубине континента. Первой мишенью оказалась Омаха, а с ней и Штаб стратегических ВВС. В двенадцать ноль девять в наушники оператора поступил финальный искаженный сигнал от североамериканских ПВО: «Оставшиеся птички упорхнули».
Одновременно с этим сообщением, означавшим, что несколько последних крылатых ракет, «Минитменов-3», было запущено из тайных бункеров где-то в Западной Америке, остатки НОРАД тоже взлетели на воздух.
Министр обороны Хэннен сидел в наушниках, через которые ему по мере обработки поступали донесения. Президент беспроводную связь снял — после того, как погибло НОРАД. Во рту у него стоял привкус пепла, и ему страшно было подумать о черном чемоданчике, что лежал через проход от него.
Хэннен слушал далекие голоса командиров подлодок и пилотов бомбардировщиков, все еще охотившихся за мишенями или пытавшихся уцелеть в скоротечных яростных стычках на половине планеты. Морские силы обеих сторон были уничтожены, и теперь Западная Европа оказалась меж огней наземных войск. Его внимание было приковано к далеким призрачным голосам, плывшим по штормам атмосферных помех, потому что думать о чем-нибудь, кроме работы, в данный момент означало сойти с ума.
Его не зря звали Железный Ганс. Он знал: чтобы не раскиснуть, нельзя давать волю воспоминаниям и жалости.
Атмосферные вихри подхватили воздушный командный пункт, самолет резко швырнуло вверх, а потом он стал снижаться с тошнотворной скоростью. Президента вжало в кресло, он вцепился в подлокотники. Он знал, что больше не увидит ни жены, ни сына. Вашингтон стал лунным пейзажем, дымящимися руинами. В обуглившемся здании архива превратились в пепел и Декларация независимости, и Конституция, а в аду Библиотеки конгресса уничтожены труды миллионов людей. Как же стремительно все это произошло — как быстро!
Ему хотелось плакать и кричать, но он был президентом Соединенных Штатов. На его запонках красовалась президентская печать. Он вспомнил — казалось, это было давным-давно, — как спрашивал жену, подойдет ли голубая рубашка в полоску к светло-коричневому костюму. Он был не в состоянии выбрать галстук: решение таких вопросов давалось ему с трудом. Тогда он больше не мог думать, не мог что-нибудь анализировать — его мозг превратился в солончаковое болото. Джулиана подала ему подходящий галстук и вдела запонки в манжеты. Потом он поцеловал ее, обнял сына, и их вместе с другими семьями администрации отвезли из секретной службы в подземное убежище.
«Все это уничтожено, — подумал он. — Боже мой… все уничтожено!»
Он открыл глаза и сдвинул шторку с окошка. Самолет окружали черные облака, пламеневшие красными и оранжевыми шарами. Из их глубины выстреливали клочья огня и пробивались молниями вверх на тысячи футов выше лайнера.
«Однажды, — вспомнил он, — нам понравилось играть с огнем».
— Сэр? — тихо спросил Хэннен и снял наушники.
Президент был бледен, его губы сильно дрожали. Хэннен решил, что президента тошнит от виражей.
— Вам плохо?
На пергаментном лице открылись безжизненные глаза.
— Все в порядке, — прошептал он и едва заметно улыбнулся.
Хэннен прислушался к голосам в наушниках.
— Только что над Балтикой сбит последний «В-1». Советы восемь минут назад разрушили Франкфурт, а шесть минут назад по Лондону был нанесен удар разделяющейся боеголовкой, — доложил он президенту.
Тот сидел неподвижно, как каменный.
— Каковы потери? — устало спросил он.
— Сведения еще не поступили. Голоса настолько искажены из-за атмосферных помех, что даже компьютеры не в состоянии разобрать их.
— Мне всегда нравился Париж, — прошептал президент. — Знаете, мы с Джулианой провели в Париже медовый месяц. Как там?
— Не знаю. Из Франции еще ничего не поступало.
— А Китай?
— Пока молчание. Думаю, что китайцы терпеливо ждут.
Лайнер подпрыгнул и опять снизился. Двигатели выли в замусоренном воздухе, борясь за высоту. Лицо президента озарил отблеск голубой молнии.
— Ну что ж, — промолвил он. — Вот сейчас мы здесь. Куда мы отсюда отправимся?
Хэннен хотел ответить, но не нашел подходящих слов. У него перехватило горло. Он потянулся, чтобы опять закрыть окно, но президент твердо сказал:
— Не надо. Оставьте. Я хочу видеть. — Он медленно повернул голову к Хэннену. — Все кончено?
Хэннен кивнул.
— Сколько миллионов уже мертвы, Ганс?
— Не знаю, сэр. Я бы не беспокоился…
— Не опекайте меня! — неожиданно закричал президент так громко, что подскочил даже суровый капитан ВВС. — Я задал вам вопрос и жду на него ответа: точную оценку, прикидку, все что угодно! Вы слушали донесения. Скажите мне!
— В Северном полушарии, — начал, дрожа, министр обороны, и стальная маска на его лице стала расплываться, как дешевая пластмасса. — Я бы оценил… от трехсот до пятисот пятидесяти. Миллионов.
Президент закрыл глаза.
— А сколько умрет за неделю, считая с сегодняшнего дня? За месяц? За полгода?
— Возможно… еще двести миллионов за следующий месяц, от ран и радиации. А потом… одному богу известно.
— Богу, — повторил президент. По щеке у него скатилась слеза. — Бог сейчас смотрит на меня, Ганс. Я чувствую, что он смотрит на меня. Он знает, что я погубил мир. Я… Я погубил мир.
Он закрыл лицо руками и застонал.
«Америка пропала, — подумал он. — Исчезла».
— Ох, — всхлипнул он, — о нет!
— Думаю, пора, сэр. — Голос Хэннена звучал почти нежно.
Президент поднял мокрые глаза и остекленело посмотрел на черный чемоданчик на другой стороне прохода. Потом снова отвел взгляд и уставился в иллюминатор.
«Сколько народу могло остаться в живых после такого опустошения?» — мучил его вопрос.
Нет, лучше было спросить: «Сколько народу хотело бы после этого остаться в живых?» Потому что из докладов и исследований на военную тему ему было ясно одно: сотни миллионов погибших в первые часы — счастливцы. А те, кто останется в живых, будут завидовать мертвым.
«Я все еще президент Соединенных Штатов, — сказал он себе. — Да. И мне все еще предстоит принять одно решение».
Лайнер завибрировал, как будто ехал по булыжной мостовой. На несколько секунд он зарылся в черные облака. Во тьме врывался в окна свет вспышек и шаровых молний. Потом самолет переменил курс и продолжил кружение, уклоняясь от черных столбов.
Президент подумал о жене и сыне. Пропали. Подумал о Вашингтоне и Белом доме. Пропали. О Нью-Йорке и Бостоне. Пропали. О лесах и дорогах, о лугах и прериях, о пляжах. Пропало, все пропало.
— Давайте, давайте все же приступим.
Хэннен со щелчком открыл подлокотник кресла и выдвинул маленький пульт управления. Нажав кнопку, он включил связь между салоном и пультом пилота, потом набрал свой код и повторил координаты нового курса. Лайнер сделал вираж и полетел вглубь континента, прочь от руин Вашингтона.
— Мы будем в зоне приема через пятнадцать минут, — сказал министр обороны.
— Вы… помолитесь со мной? — прошептал президент, и оба они склонили головы.
Когда закончили молитву, Хэннен сказал:
— Капитан? Мы готовы.
И уступил свое место офицеру с чемоданчиком.
Тот сел напротив президента, положил чемоданчик на колени и отомкнул наручник маленьким лазером, напоминавшим фонарик. Потом достал из внутреннего кармана мундира запечатанный конверт и, разорвав его, извлек изящный золотой ключ. Капитан вставил его в один из двух замков чемоданчика и повернул вправо. Замок поддался с тонким звуком включающегося экрана. Офицер повернул чемоданчик к президенту. Тот тоже вынул из кармана пиджака заклеенный конверт, разорвал его и достал оттуда серебряный ключик. Президент вставил его во второй замок, повернул влево, и снова послышался тонкий звук, слегка отличающийся от первого.
Капитан ВВС поднял крышку чемоданчика. Внутри была маленькая клавиатура с плоским дисплеем, который установился вертикально, когда крышка открылась. В нижней части клавиатуры находились три кружка: зеленый, желтый и красный. Зеленый кружок засветился.
Рядом с президентским креслом справа у окна была прикреплена маленькая черная коробка с аккуратно уложенными в нее двумя кабелями — зеленым и красным. Президент размотал провода, медленно и осторожно. На их концах располагались разъемы, которые он вставил в соответствующие гнезда сбоку клавиатуры. Черный кабель соединил чемоданчик с одной из тянувшихся за лайнером вытяжных антенн длиной в пять миль.
Президент колебался всего несколько секунд. Решение принято. Он отстучал на клавишах свой код из трех букв.
На дисплее появилась надпись: «Здравствуйте, господин президент».
Он откинулся назад и замер, подергивая уголком рта.
Хэннен поглядел на часы:
— Мы в зоне, сэр.
Медленно и тщательно президент отстучал: «Вот Белладонна, Владычица Скал, владычица обстоятельств».
Компьютер ответил: «Вот человек с тремя опорами, вот Колесо».
Лайнер сделал горку и заметался. Что-то проскребло по борту самолета, будто ногтем по школьной доске.
Президент написал: «А вот одноглазый купец, эта карта…»
«…пустая — то, что купец несет за спиной…» — ответил компьютер.
«…от меня это скрыто», — отстучал президент.
Засветился желтый круг.
Президент сделал глубокий вдох, как перед прыжком в темную бездонную воду, и написал: «Но я не вижу Повешенного».
«Ваша смерть от воды», — пришел ответ.
Засветился красный круг. Дисплей опустел.
Затем компьютер доложил: «„Когти“ выпущены, сэр. Десять секунд для отмены».
— Господи, прости меня, — прошептал президент, его палец потянулся к клавише «Н».
— Боже! — неожиданно вырвалось у капитана ВВС. Широко открыв рот, он уставился в иллюминатор.
Президент тоже посмотрел туда.
Сквозь смерч горящих домов и обломков, вверх, к воздушному командному пункту, метнулось, как метеор, страшное видение. Целых две драгоценных секунды понадобилось президенту, чтобы разобрать, что это такое: покореженный автобус «грейхаунд» с пылающими колесами, из его разбитых окон свешивались обугленные трупы. На табличке над лобовым стеклом вместо пункта назначения значилось: «Заказной».
В этот же миг, вероятно, его увидел и пилот, потому что моторы заревели на пределе своих возможностей, а нос самолета задрался так резко, что ускорение вдавило президента в кресло, как будто он весил полтысячи фунтов. Клавиатура и чемоданчик сорвались с колен капитана, обе вилки выскочили из розеток, компьютер упал в проход, заскользил по нему и застрял под другим креслом. Президент увидел, как автобус завалился набок, из окон посыпались трупы. Они падали, как горящие листья. Автобус ударил по крылу и борту лайнера с такой силой, что двигатель на консоли взорвался.
Половина крыла была грубо вырвана, второй двигатель запылал, как рождественская свеча. Куски развалившегося от удара «грейхаунда» упали в воздушную воронку и, засосанные ею, исчезли из виду.
Искалеченный самолет командного пункта стал заваливаться на крыло, два оставшихся мотора дрожали от напряжения, готовые сорваться с креплений. Президент услышал собственный крик. Лайнер потерял управление и, пока пилот пытался справиться с деформированными закрылками и рулями, снизился на пять тысяч футов. Восходящий поток подхватил его и забросил на тысячу футов вверх. Затем однокрылый самолет, завывая, стал падать с высоты десять тысяч футов, вошел в штопор и наконец под острым углом понесся к изувеченной земле.
Черные тучи закрыли его турбулентный след, и президент Соединенных Штатов пропал.

Часть третья
Свет изгнан

Глава 12
«Мы пляшем вокруг кактуса»

«Я в аду! — панически думала Сестра Жуть. — Я мертвая и с грешниками горю в аду!»
Ее охватила еще одна волна нестерпимой боли.
«Иисус, помоги!» — попыталась крикнуть она, но смогла издать только хриплый звериный стон.
Она всхлипывала, стиснув зубы, пока боль не отступила. Женщина лежала в полной тьме, и ей казалось, что она слышит вопли горящих грешников в дальних глубинах ада — слабые страшные завывания и визг, наплывавшие на нее, как вонь, испарения и запах обугленной кожи, которые и привели ее в сознание.
— Дорогой Иисус, спаси меня от ада! — молила она. — Не дай мне вечно гореть заживо!
Пронзительная боль грызла ее. Сестра Жуть свернулась калачиком. Вонючая вода брызгала ей в лицо, била в нос, и несчастная плевалась и вдыхала кислый парной воздух.
«Вода, — подумала она. — Вода! Я лежу в воде».
В лихорадочном сознании Сестры Жуть, как угольки на дне жаровни, стали разгораться воспоминания. Она села, ее избитое тело вздулось, а когда она поднесла руку к лицу, волдыри на щеках и на лбу полопались и потекла какая-то жидкость.
— Я не в аду, — сорванным голосом произнесла она. — Я не мертвая… пока.
Тут женщина вспомнила, где находится, но не могла понять, что случилось и откуда пришел огонь.
— Я жива, — сказала она громче.
Ее голос эхом отозвался в туннеле, и, раздирая треснувшие, покрытые волдырями губы, она закричала:
— Я жива!
Невыносимая боль терзала ее. Тело то ломило от жара, то трясло от холода. Она измучилась, ужасно измучилась, ей хотелось опять лечь в воду и уснуть, но она боялась, что если ляжет, то может не проснуться. Она нагнулась, ища в темноте свою холщовую сумку, и несколько секунд в панике шарила, не находя ее. Потом руки наткнулись на обуглившуюся и насквозь мокрую тряпку, женщина подтащила ее к себе и прижала крепко, как ребенка.
Сестра Жуть попыталась встать. Почти сразу же ноги подкосились, и она плюхнулась в воду, посидела, пережидая боль и стараясь собраться с силами. Волдыри на лице стали подсыхать, стягивая лицо в маску. Женщина подняла руку, ощупала лоб, потом волосы. Шапочка исчезла, волосы стали похожи на пересохшую траву на лужайке, все лето росшую без единой капли дождя.
«Я обгорела налысо!» — подумала она, и из ее горла вырвался полусмех-полурыдание.
Несколько волдырей на голове лопнули, и бедняжка быстро убрала руку, не желая больше ничего знать. Потом еще раз попыталась встать, и теперь ей это удалось.
Сестра Жуть коснулась рукой пола туннеля на уровне чуть выше своего живота. Она собиралась одним рывком выскочить из ямы. Плечи у нее все еще ныли от усилий, с которыми она отрывала решетку, но эта боль не шла ни в какое сравнение со страданиями, какие ей причиняли волдыри на коже. Женщина закинула сумку наверх: все равно рано или поздно придется выкарабкаться отсюда и забрать ее. Она уперлась ладонями в бетон и напряглась, чтобы оттолкнуться, но решимость покинула ее, и она стояла и думала, что если через год или два здесь пройдет какой-нибудь слесарь, то, пожалуй, найдет скелет вместо живого человека.
Наконец Сестра Жуть оттолкнулась. Напрягшиеся мышцы плеч заныли, локоть был готов подломиться. Но когда она стала сползать обратно в дыру, ей удалось поставить на край ямы колено, потом другое. Волдыри на руках и ногах лопнули с легким звуком. Сестра по-крабьи вскарабкалась на выступ и легла животом на пол туннеля. Она тяжело дышала, голова кружилась, руки опять нащупали и сжали сумку.
«Вставай, — подумала она. — Шевелись, ты, мешок с костями, или умрешь здесь».
Она поднялась, держа перед собой сумку, словно щит, и пошла, спотыкаясь в темноте. Ноги были как деревянные чурки. Несколько раз она падала, зацепившись за обломки и сорванные провода. Но останавливалась лишь затем, чтобы перевести дух и переждать боль, а потом опять выпрямлялась и шла дальше.
Сестра Жуть натолкнулась на лестницу и стала взбираться по ней, но проход оказался забит кабелями, обломками бетона и кусками труб. Она вернулась в туннель и отправилась искать другой выход. По дороге воздух в некоторых местах был раскален и нечем было дышать, и она делала несколько быстрых неглубоких вдохов, чтобы не потерять сознание.
Она ощупью шла по туннелю, наталкиваясь на завалы. Ей приходилось менять направление, она обнаруживала другие лестницы, которые вели наверх, к заблокированным площадкам или к люкам, крышки которых нельзя было поднять. Мысли ее метались, как звери в клетке.
«Шаг за шагом, — говорила она себе. — Шаг, а потом еще один, и ты дойдешь туда, куда тебе нужно».
Волдыри на лице, руках и ногах полопались от движения. Она останавливалась и присаживалась передохнуть, в легких свистело от тяжелого воздуха. Не было слышно ни шума подземки или автомобилей, ни криков горящих грешников.
«Там случилось что-то страшное, — подумала она. — Не Царствие Божие, не второе пришествие — но что-то страшное».
Сестра Жуть заставила себя идти дальше. Шаг за шагом. Один шаг, потом другой.
Она нашла еще одну лестницу и поглядела наверх. На высоте около двадцати футов, на лестничной клетке, виднелся полумесяц сумрачного света. Она карабкалась, пока не поднялась настолько, что коснулась крышки люка, на два дюйма сдвинутой той же ударной волной, которая сотрясла туннель. Женщина просунула пальцы между железом и бетоном и сдвинула крышку с места.
Свет был бурый, как засохшая кровь, и такой мутный, словно просачивался сквозь несколько слоев толстой марли. И все же Сестре Жуть пришлось щуриться, прежде чем глаза к нему привыкли.
Она смотрела на небо — на небо, какого раньше никогда не видела. Над Манхэттеном клубились грязно-коричневые облака, из них вырывались вспышки голубых молний. Горячий горький ветер с силой бил ей в лицо, едва не отрывая от лестницы. В отдалении гремели раскаты грома, но такого грома Сестра Жуть в жизни не слышала: будто кувалдой молотили по железу. Ветер выл на разные голоса и, врываясь в люк, толкал ее вниз. Но она напряглась, одолела последние две ступени и вместе с сумкой выползла наружу.
Ветер швырнул Сестре Жуть в лицо облака пыли, и на несколько секунд она ослепла. Когда перед глазами прояснилось, она увидела, что вылезла из туннеля куда-то вроде свалки.
Вокруг нее высились раздавленные остовы легковых автомобилей, такси и грузовиков, некоторые сплавились воедино, образовав причудливые скульптурные композиции из металла. Покрышки на нескольких машинах еще дымились, а на других расплылись черными лужами. В мостовых зияли разверстые щели до пяти-шести футов шириной, из многих вырывались клубы пара или струи воды, похожие на действующие гейзеры. Сестра Жуть изумленно огляделась, щурясь от пыльного ветра. Кое-где земля провалилась, кое-где вздымались горы из обломков, миниатюрные Эвересты из металла, камней и стекла. Между ними гудели и метались, гуляли среди руин воздушные потоки. Многие здания были разломаны на части, обнажились металлические скелеты, искореженные и разорванные, точно они были соломенными.
Густой дым полз от горящих зданий и куч обломков и колыхался в порывах ветра, а из черных глубин плотных облаков к земле устремлялись молнии. Сестра Жуть не видела солнца, даже не могла сказать, где оно может находиться, за каким из клубившихся в небе облаков. Она поискала Эмпайр-стейт-билдинг, но небоскребов вообще не было. Все верхние этажи, по-видимому, были снесены, хотя из-за дыма и пыли она все равно не могла бы увидеть, стоит ли это здание. Теперь Манхэттен превратился в перекопанную свалку отходов, холм обломков и дымящиеся расщелины.
«Суд Божий, — подумала она. — Бог поразил город зла, смел всех грешников навечно в адское пламя!»
Внутри у нее зародился безумный хохот, и, когда она подняла лицо к грязным облакам, по щекам хлынула жидкость из полопавшихся волдырей.
Молния ударила в искореженный каркас ближнего здания, и в воздухе в безумном танце заметались искры. Вдалеке, над вершиной огромной горы обломков, Сестра Жуть увидела столб смерча. Еще один закручивался справа. А выше, в облаках, подпрыгивали огненно-красные шаровые молнии, похожие на горящие мячики в руках жонглера.
«Все пропало и разрушено, — подумала она. — Конец света. Хвала Богу! Хвала благословенному Иисусу! Конец света, и все грешники горят в…»
Она хлопнула себя руками по голове и вскрикнула. Что-то в ее мозгу разбилось, как зеркало в комнате смеха, которое служило только для того, чтобы отражать искаженный мир. И когда осколки осыпались, проявились иные образы: она увидела себя молодой, гораздо более симпатичной. Она толкала тележку вдоль торгового ряда. Пригородный кирпичный домик с зеленым двориком и припаркованным грузовичком. Городок с главной улицей и статуей на площади. Лица, некоторые смутно различимые, другие едва знакомые. Затем голубые вспышки молний, и дождь, и демон в желтом плаще наклоняется и говорит: «Дайте ее мне, леди. Дайте ее мне скорее…»
«Все пропало и разрушено. Суд Божий! Хвала Иисусу!» — «Дайте ее мне скорее…» — «Нет. Нет!»
«Все пропало, все разрушено! — вспомнив, подумала она. — Грешники горят в аду! Нет! Нет! Нет!»
Сестра Жуть зарыдала, потому что все вокруг лежало в огне и руинах. И в этот миг до нее дошло, что Создатель не может уничтожить свое творение одной спичкой, как неразумное дитя в порыве гнева. Это не был ни Судный день, ни Царствие Божие, ни второе пришествие. То, что произошло, не могло иметь ничего общего с Богом. Это явно было злобное уничтожение без смысла, без цели, без разума.
Впервые с того момента, как выкарабкалась из люка, Сестра Жуть посмотрела на свои покрытые волдырями ладони, на порванную в клочья одежду. Кожу саднило от ожогов, под набухшими пузырями скопилась желтая жидкость. Сумка едва держалась на ремнях, через прожженные дыры из нее вываливались вещички. Потом среди дыма и пыли женщина увидела то, чего в первый момент не заметила: лежавшие на земле обугленные предметы, которые весьма смутно могли быть опознаны как человеческие останки. Почти перед ней возвышалась целая груда, будто кто-то смел их в одно место, как кучку угольной пыли. Они заполняли улицу, залезали в раздавленные автомобили или наполовину высовывались из них. Один свернулся возле велосипеда, другой жутко скалил белые зубы на обезображенном лице. Землю покрывали сотни обгорелых трупов, их кости были вплавлены в картину сюрреалистического ужаса.
Сверкнула молния. Ветер завывал в ушах Сестры Жуть зловещим голосом смерти.
Она побежала. Ветер хлестал ее по лицу, слепя дымом, пылью и пеплом, она пригибала голову. Вдруг, взбираясь по склону холма из обломков, она поняла, что забыла сумку, но не смогла заставить себя вернуться в эту долину мертвых.
Она перескакивала через завалы, из-под ее ног срывались вниз лавины обломков — смятые телевизоры и стереоаппаратура, спекшиеся куски компьютеров, радиоприемников, обгоревшие мужские костюмы и изысканные женские туалеты, обломки красивой мебели, обуглившиеся книги, антикварное серебро, превратившееся в слитки металла. И повсюду множество развороченных автомобилей и останков, погребенных в катастрофе, — сотни тел и обугленных кусков плоти, рук и ног, торчащих из завалов, как будто это был склад манекенов.
Сестра Жуть взобралась на вершину холма, где дул такой свирепый горячий ветер, что ей пришлось опуститься на колени, иначе бы ее унесло. Глядя по сторонам, она увидела весь масштаб катастрофы: от Центрального парка осталось несколько деревьев, на протяжении всего того, что было когда-то Восьмой авеню, бушевали пожары, похожие на кроваво-красные рубины за занавесью дыма. На востоке не осталось даже признака Рокфеллеровского центра или вокзала Гранд-Сентрал, только обвалившиеся конструкции, торчавшие, как гнилые зубы. На юге исчез небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, а на месте Уолл-стрит танцевала воронка смерча. Груды сплошных завалов на западе шли до самого Гудзона.
Панорама казалась апофеозом ужаса и погрузила Сестру Жуть в оцепенение. Ее сознание достигло порога осмысления, и все стало плоским. Все стало восприниматься как детские мультфильмы и комедии: «Джетсоны», «Пес Гекльберри», «Майти Маус» и «Три балбеса». Она съежилась на вершине холма под порывами воющего ветра и невидящим взором смотрела на руины. На ее губах застыла слабая улыбка. Единственная здравая мысль билась в ее мозгу: «Боже, что же случилось с этим волшебным уголком?» И ответом было: «Все пропало, все уничтожено».
— Вставай, — сказала она себе, и ветер сдул эти слова с ее губ. — Вставай. Ты что, собираешься остаться здесь? Здесь нельзя оставаться! Вставай! Иди по одному шажку. Шаг, потом еще один — и ты придешь куда нужно.
Но прошло много времени, прежде чем она опять смогла идти. Спотыкаясь, она побрела, как старуха, вниз по другому склону холма из обломков, бормоча что-то себе под нос.
Она не знала, куда идет, да ее это и не особенно заботило. Молнии сверкали все чаще, землю потряс удар грома. Черный противный моросящий дождь посыпался из облаков, сильный ветер иголками колол ей лицо.
Сестра Жуть, спотыкаясь, брела от холма к холму. Вдали ей почудился женский вскрик, и она отозвалась, но ответа не получила. Дождь полил сильнее, ветер хлестал по щекам.
И тут — она не знала, сколько времени прошло, — она приблизилась к краю завала и остановилась около смятого каркаса желтого такси. Рядом находился указатель, согнутый почти в узел, на нем значилось: «Сорок вторая улица». На всей улице осталось стоять только одно здание.
Касса кинотеатра «Эмпайр-стейт» все еще мигала огнями, рекламируя «Лики смерти, часть четвертая» и «Мондо бизарро».
Все здания вокруг превратились в выгоревшие каркасы, но сам кинотеатр нисколько не пострадал. Она вспомнила, как накануне вечером проходила мимо и как ее зверски столкнули на мостовую. Между ней и кинотеатром плавала дымка, и Сестре Жуть показалось, что через секунду здание исчезнет, как мираж. Но дымку сдуло, а кинотеатр остался на месте, и на будке продолжала вспыхивать реклама.
«Отвернись, — сказала себе Сестра Жуть. — Убирайся отсюда!»
Но она все же сделала шаг в ту сторону, потом еще, да так и дошла, хотя вовсе не хотела туда идти. Она встала перед кинотеатром. Из дверей тянуло попкорном с маслом.
«Нет! — подумала она. — Это невозможно».
Но это оказалось возможно — менее чем в считаные часы превратить Нью-Йорк в свалку на пустыре. Глядя на двери кинотеатра, Сестра Жуть осознала, что правила в этом мире неожиданно и круто изменились под действием силы, которую она еще не в состоянии понять.
«Я схожу с ума», — сказала она себе.
Но кинотеатр был реальностью, и запах попкорна с маслом тоже. Она сунулась в кассу, но там оказалось пусто. Тогда Сестра Жуть собралась с силами, подержалась за распятие, висевшее на цепочке у нее на шее, и вошла.
За стойкой контролера никого не было, но Сестра Жуть поняла, что в зале за выцветшей красной портьерой идет фильм: послышался лязг, визг и грохот автомобильной аварии, и выразительный голос диктора произнес: «Вы видите результат столкновения на скорости шестьдесят миль в час».
Сестра Жуть прошла за стойку, стащила пару плиток шоколада и уже собралась съесть одну из них, как вдруг услышала звериное рычание.
Звук усиливался, переходя в человеческий хохот. Но ей почудился в нем визг тормозов на скользком от дождя шоссе и пронзительный, душераздирающий сердце детский крик: «Мамочка!»
Она зажала ладонями уши, чтобы заглушить этот крик, и стояла так до тех пор, пока он не исчез из памяти.
Смех тоже затих, но тот, кто смеялся, кем бы он ни был, сидел в зале посреди уничтоженного города и смотрел кино.
Женщина откусила полплитки шоколада, прожевала и проглотила. За занавесом диктор с холодной медицинской дотошностью рассказывал об изнасилованиях и убийствах. Экран был ей не виден. Она доела шоколадку и облизала пальцы.
«Если этот ужасный смех раздастся опять, — подумала она, — я сойду с ума, но мне нужно видеть того, кто так смеется».
Сестра Жуть подошла к портьере и медленно, очень медленно отодвинула ее.
На экране было окровавленное мертвое лицо молодой женщины, но это больше не могло испугать Сестру Жуть. Она видела чей-то профиль: кто-то сидел в переднем ряду и смотрел фильм.
Остальные места пустовали. Сестра Жуть впилась взглядом в эту голову. Лица она не видела и не хотела видеть, потому что, кто бы или что бы это ни было, это не мог быть человек.
Голова неожиданно повернулась к ней.
Сестра Жуть отпрянула. Ноги ее были готовы бежать, но она не тронулась с места. Сидевшая в первом ряду фигура рассматривала ее, а на экране продолжали крупным планом показывать вскрытые трупы. Тут фигура встала со своего места, и Сестра Жуть услышала, как под подошвами хрустнул попкорн.
«Бежать! — мысленно закричала она. — Сматываться отсюда!»
Но не двинулась с места. Фигура остановилась там, куда из-за стойки билетера не проникал свет, который мог бы упасть на лицо.
— Вы вся обгорели. — Голос был мягким и приятным и принадлежал молодому человеку.
Он был худ и высок, ростом около шести футов четырех дюймов, одет в темно-зеленые брюки и желтую рубашку с короткими рукавами. На ногах были начищенные военные ботинки.
— Я полагаю, там, снаружи, все уже закончилось.
— Все пропало, — пробормотала она. — Все уничтожено.
Она ощутила сырой холодок, такой же, как тогда, прошлой ночью перед кинотеатром, но потом озноб исчез. На лице этого человека она не смогла уловить ни малейшего выражения. Потом ей показалось, что он улыбнулся, но это была страшная улыбка: рот у него оказался не на том месте, где должен был находиться.
— Я думаю, все… мертвы, — сказала она.
— Не все, — поправил он. — Вы ведь живы? И думаю, что там, снаружи, есть и другие уцелевшие. Вероятно, прячутся где-нибудь. В ожидании смерти. Хотя долго им ждать не придется. Вам тоже.
— Я пока не мертвая, — сказала она.
— Все еще впереди. — Грудь незнакомца поднялась, он сделал глубокий вдох. — Понюхайте воздух. Он ведь сладковат?
Сестра Жуть шагнула было назад. Человек сказал почти ласково: «Нет», — и она остановилась, как будто важнее всего, единственной важной вещью в мире было подчиниться.
— Сейчас начнутся мои самые любимые кадры. — Он кивком указал на экран, где из здания вырывались языки пламени и на носилках лежали изувеченные тела. — Вот я! Стою у автомобиля! Ну, я бы не сказал, что это был продолжительный кадр!
Его внимание вернулось к ней.
— О, — мягко заметил он, — мне нравится ваше ожерелье.
Бледная рука с длинными тонкими пальцами скользнула к шее Сестры Жуть.
Женщина хотела отпрянуть, потому что не могла вынести, чтобы эта рука прикоснулась к ней, но голос гипнотизировал ее, эхом звучал в сознании. Она содрогнулась, когда холодные пальцы коснулись распятия. Незнакомец потянул цепочку, но и распятие, и цепочка припечатались к ее коже.
— Приварилось, — сказал человек. — Мы это поправим.
Быстрым движением руки он сорвал распятие — с кожей. Ужасная боль пронзила Сестру Жуть, как электрический разряд, но зато освободила ее сознание от покорности, и мысли прояснились. По щекам покатились жгучие слезы.
Человек держал ладонь вверх, распятие и цепочка подрагивали перед лицом бедной женщины.
Он стал напевать голосом маленького мальчика:
— Мы пляшем вокруг кактуса, кактуса, кактуса…
От его пальцев поднялись языки пламени. Когда ладонь покрылась огнем, как перчаткой, распятие и цепочка стали плавиться, закапали на пол.
— Мы пляшем вокруг кактуса в пять часов утра!
Сестра Жуть глядела в его лицо. При свете охваченной пламенем руки она видела, как меняются его кости, оплывают щеки и губы, на поверхности без глазниц появляются глаза различных оттенков.
Последняя капля расплавленного металла упала на пол. На подбородке человека прорезался рот, похожий на рану с кровоточащими краями. Рот ухмыльнулся.
«Свет изгнан», — прошептал он.
Фильм прекратился, пламя лизнуло экран. Красную портьеру, за которую все еще держалась Сестра Жуть, охватил огонь. Женщина вскрикнула и отдернула руки. Волна удушающего жара заполнила кинотеатр, стены занялись.
— Тик-так, тик-так, — сказал мужской голос весело. — И время не остановить.
Потолок осветился и вспучился. Человек двинулся к ней. Сестра Жуть закрыла голову руками и ринулась назад сквозь охваченный огнем занавес. Ручейки шоколада стекали с прилавка. Несчастная подбежала к двери, а нечто за ее спиной визжало:
— Беги! Беги, свинья!
Она успела сделать три шага — и дверь позади нее превратилась в огненный щит. Сестра Жуть помчалась как сумасшедшая по руинам Сорок второй, а когда осмелилась оглянуться, то увидела, что бушующее пламя охватило весь кинотеатр, крышу его будто сорвало чьей-то чудовищной рукой.
Когда хлынул дождь стекла и кирпичей, она бросилась на землю под защиту развалин. В несколько секунд все оказалось кончено, но Сестра Жуть лежала, съежившись, и дрожала от страха, пока не упал последний булыжник. Потом она высунулась из укрытия.
Теперь руины кинотеатра не отличались от других пепелищ. Здание сгинуло. К счастью, с ним сгинула и тварь с огненной ладонью.
Женщина ощупала разодранное до мяса кольцо, охватывавшее ее шею, и пальцы ее испачкались в крови. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: распятие и цепочка действительно исчезли. Она не помнила, как они к ней попали, но она гордилась ими. Она считала, что они защищают ее, и теперь чувствовала себя обнаженной и беззащитной.
И тогда Сестра Жуть поняла, что там, в дешевом кинотеатре, смотрела в лицо злу.
Черный дождь лил все сильнее. Она свернулась в клубок, прижала руки к кровоточащей шее и, закрыв глаза, стала молить о смерти.
Она поняла, что Христос не спустится на летающей тарелке. Судный день уничтожил невинных в том же огне, что и грешников, и Царствие Божие — это мечта психов. Из ее горла вырвалось рыдание, порожденное душевной мукой.
«Пожалуйста, Иисус, забери меня к себе, пожалуйста, прямо сейчас, сию минуту, пожалуйста, пожалуйста…» — просила она.
Но когда она открыла глаза, черный дождь продолжался. Ветер крепчал и нес теперь зимний холод. Она промокла, ее мутило, зубы стучали. Измученная, она села. Иисус сегодня не появится. Она решила, что умрет позже. Не было смысла по-дурацки лежать здесь, на дожде.
«Один шаг, — подумала она. — Один шаг, потом еще один, и ты попадешь туда, куда нужно».
Куда именно — она не знала, но ей следовало соблюдать большую осторожность, потому что зло было многолико и таилось повсюду. Повсюду. Правила изменились. Земля обетованная — это свалка, а сам ад пробился на поверхность земли.
Она понятия не имела, какова причина таких разрушений, но вдруг ей пришла на ум ужасная догадка — а что, если повсюду так, как здесь? Сестра Жуть отбросила эту мысль прежде, чем она внедрилась в сознание, и с усилием встала.
Ветер мешал ей идти. Дождь хлестал так, что даже в четырех футах ничего не было видно. Она решила пойти туда, где, по ее представлениям, находился север, потому что в Центральном парке могло сохраниться хотя бы одно дерево, под которым можно было бы отдохнуть.
Она пригнулась и сделала шаг наперекор стихиям.

Глава 13
Еще не три

— Дом завалился, мама! — вопил Джош Хатчинс, с трудом выбираясь из грязи, щебня и обломков досок, придавивших ему спину. — Смерч уже ушел!
Мать не отвечала, но он слышал, как она плачет.
— Все в порядке, мама! Мы сделаем…
Воспоминание об алабамском торнадо, который загнал семилетнего Джоша, его сестру и мать в подвал, внезапно оборвалось и разлетелось на части. Видение кукурузного поля, огненных копий и смерча огня возвратилось к нему с ужасающей четкостью, и он догадался, что плачет мать маленькой девочки.
Было темно. Джош наконец стряхнул со спины мусор, состоявший большей частью из земли и древесных обломков. Он сел. Тело пульсировало тупой болью.
Лицо показалось ему странным: такое стянутое, будто готово лопнуть. Джош коснулся пальцами лба. От этого дюжина волдырей лопнула, и жидкость из них потекла по лицу. Другие пузырики стали лопаться на щеках и подбородке. Он ощупал кожу около глаз и почувствовал, что те заплыли, остались только щелки. Боль усилилась. Спина, казалось, была обварена кипятком.
«Сожжена, — понял он. — Сожжена так, как могут сжечь только в аду».
Он почувствовал запах жареного бекона, отчего его едва не стошнило, но он слишком хотел узнать, каковы же его раны. Боль в правом ухе была иного рода. Он осторожно потрогал его. Пальцы нащупали только обрубок и запекшуюся кровь вместо уха. Джош вспомнил взрыв бензоколонки и решил, что кусок металла, пролетая, срезал большую часть ушной раковины.
«Я прекрасно выгляжу, — оценил он себя и едва не рассмеялся вслух. — Готов сразиться со всем миром!»
Он подумал: если ему придется еще когда-либо выйти на ринг, то уже не понадобится маска Черного Франкенштейна, чтобы выглядеть чудовищем.
Затем его все-таки вырвало. Тело обмякло и затряслось, в ноздри ударил сильный запах жареной ветчины. Когда тошнота отступила, он отполз подальше. Под руками хлюпала грязь, попадались доски, битое стекло, смятые банки и солома.
Джош услышал мужской стон, вспомнил сожженные глаза Поу-Поу и решил, что тот лежит где-то справа от него, хотя уха с этой стороны у него не было. Судя по всхлипываниям, женщина находилась в нескольких футах прямо перед ним. Маленькая девочка, если и была жива, не издавала ни звука. Воздух был все еще горяч, но, по крайней мере, пригоден для дыхания. Пальцы Джоша наткнулись на деревянную палку, оказавшуюся черенком садовой мотыги. Раскапывая вокруг себя землю, он находил массу всяких вещей: банку за банкой — некоторые оказались помяты и протекали, несколько расплавленных предметов, которые могли быть прежде пластмассовыми бутылками из-под молока, молоток, обгоревшие журналы и пачки сигарет. Над подвалом обрушился весь бакалейный магазин, все, что находилось на обвалившихся полках Поу-Поу.
«Наверняка все это хранилось там не случайно, — раздумывал Джош. — Подземные парни должны были знать, что когда-нибудь запасы понадобятся старику».
Он попытался встать, но, прежде чем поднялся с корточек, ударился обо что-то головой. Это был крепко спрессованный потолок из земли, досок и, наверное, тысяч соломин, сдавленных в одно целое на высоте четырех с половиной футов от пола.
«Бог ты мой! — подумал Джош. — Прямо над головой — тонны земли». И решил, что у них нет воздуха, кроме как в объеме их ямы, а когда он закончится…
— Перестаньте плакать, леди, — сказал он. — Старик пострадал куда больше, чем вы.
Женщина ахнула, как будто не ожидала, что кто-нибудь еще остался в живых.
— А где девочка? Что с ней? — Волдыри на губе Джоша лопнули.
— Сван! — крикнула Дарлин и пошарила по земле, ища дочь. — Я не вижу ее. Где мой ребенок? Где ты, Сван?
Тут ее рука наткнулась на маленькую ручку. Она была теплой.
— Вот она! О боже, ее засыпало!
Дарлин кинулась копать. Джош подполз к ней сбоку и вытащил ребенка. Засыпало только ее руки и ноги, лицо же оставалось свободным, и девочка дышала. Джош отряхнул землю, а женщина обняла дочь.
— Сван! Что с тобой? Скажи что-нибудь, Сью Ванда! Ну же, давай! Поговори с мамой! — Она тормошила ее, пока девочка не подняла руку и не отстранила ее.
— Ну не надо, — невнятно сказала Сван. — Я хочу поспать… пока мы не приедем…
Джош пополз на стон мужчины. Наполовину засыпанный Поу-Поу свернулся калачиком. Джош осторожно откопал его. Поу-Поу ухватился за рубашку борца и пробормотал что-то, чего Джош не понял.
— Что? — спросил гигант и наклонился поближе.
— Солнце, — повторил Поу-Поу. — Господи… Я видел, как взорвалось солнце.
И снова стал что-то бредить о тапочках в спальне.
Джош понял, что старик долго не протянет, и вернулся к Дарлин и Сван.
Девочка тихо плакала.
— Ш-ш-ш, — утешала ее мать, — ш-ш-ш, родная. Нас ищут. Не бойся. Нас вытащат.
Она еще не совсем поняла, что произошло. С того момента, когда Сван показала на щит с надписью «Поу-Поу» на межштатном шоссе и заявила, что лопнет, если не сходит в туалет, все было непонятным и суматошным.
— Я ничего не вижу, мама, — еле слышно сказала девочка.
— Все будет в порядке, родная. Нас ищут, правда…
Дарлин протянула руку, чтобы погладить дочь по голове, и отдернула, словно ошпарившись. Пальцы нащупали щетину вместо локонов.
— Боже мой! О Сван, дочка!.. — прошептала она.
Боясь коснуться собственных волос и лица, она чувствовала только боль, как после умеренного солнечного ожога.
«Со мной все в порядке, — сказала она себе. — И со Сван тоже все в порядке. Лишь немного волос пропало, ну и что. Все будет в полном порядке».
— А где Поу-Поу? — спросила Сван. — Где великан?
У нее болело все тело, и она ощущала запах готовящегося завтрака.
— Я тут, рядом, — ответил Джош. — Старик недалеко от тебя. Мы в подвале, а его заведение развалилось и засыпало нас…
— Мы выберемся! — прервала его Дарлин. — Нас скоро найдут.
— Леди, может быть, это случится не так скоро. Нам нужно успокоиться и экономить воздух.
— Экономить воздух? — Паника вновь овладела Дарлин. — Но мы дышим нормально.
— Сейчас — да. Я не знаю, сколько у нас воздуха, но думаю, что скоро его будет не хватать. Возможно, нам придется пробыть здесь долго, — решился сказать он.
— Вы с ума сошли! Не слушай его, родная! Бьюсь об заклад, нас уже сейчас идут откапывать. — Она стала укачивать Сван, как маленькую.
— Нет, леди. — Скрывать правду было бессмысленно. — Не думаю, что кто-нибудь собирается нас откапывать. То, что вылетало из поля, были ракеты. Ядерные ракеты. Я не знаю, взорвалась ли одна из них или что-то другое, но есть только одна причина, почему они вылетали. Вполне возможно, что сейчас весь мир пускает ракеты.
Женщина захохотала, она была на грани истерики.
— У вас ума не больше, чем у муравья. Кто-то же видел пожар! Помощь пришлют! Мы должны добраться в Блейкмен!
— Ну да, — сказал Джош.
Он устал от разговора, к тому же тратил драгоценный воздух, поэтому отполз на несколько футов и подыскал себе местечко. Джош испытывал сильную жажду, но в то же время ему требовалось облегчиться.
«Потом, — подумал он, — сейчас я слишком устал, чтобы двигаться».
Боль вновь стала усиливаться. Мысли уносили его из подвала Поу-Поу к сожженному кукурузному полю, к тому, что могло остаться от всего мира там, наверху, и, в частности, вокруг них — если, конечно, началась Третья мировая война. К этому времени она уже, наверное, закончилась. Русские вторглись в Америку или американцы заняли Россию. Он подумал о Рози и мальчиках — они живы или мертвы? Он может никогда не узнать об этом.
— О боже! — прошептал Джош и, свернувшись калачиком, уставился в темноту.
— Ух, ух, ух… — задыхаясь, принялся икать Поу-Поу. Потом громко сказал: — Суслик в норе! Эми! Где мои тапочки?
Девочка издала еще один болезненный стон, и Джош стиснул зубы, чтобы удержать крик ярости.
«Такое чудесное дитя, — подумал он. — А теперь умирает, как все мы. Мы уже в могиле. Все готово, осталось только подождать».
У него было чувство, что его положил на лопатки соперник, с которым он не собирался бороться. Он почти слышал, как судья ведет счет, хлопая по ковру: один… два…
Плечи Джоша дрогнули. Еще не три. Скоро, но не сейчас. И он провалился в мучительный сон, в котором душу его преследовали всхлипы, издаваемые ребенком.

Глава 14
Человек долга

«Дисциплина и контроль! — Голос Солдата-Тени звучал подобно удару ремня по заду мальчишки. — Вот что делает мужчину мужчиной. Помни… помни…»
Полковник Маклин съежился в грязной яме. В двадцати футах над его головой, в щель между землей и краем исковерканного люка, накрывшего яму, пробивалась единственная полоска света. Через эту щель прилетали мухи, кружились над лицом человека и садились на вонючие кучи вокруг него. Он не помнил, сколько времени пролежал тут, но вычислил, что поскольку вьетконговцы появлялись раз в день, то, значит, он провел в яме тридцать девять дней. Но может быть, они появлялись два раза в день, тогда его расчеты были неправильны. А может, они пропустили день-другой. Может, они появлялись три раза на дню и пропускали следующий день. Все может быть.
«Дисциплина и контроль, Джимбо. — Солдат-Тень сидел со скрещенными ногами у стенки ямы, примерно в пяти футах от Маклина. Он был в камуфляжной форме, а на его бледном лице с неясными чертами темнели зеленые и черные маскировочные пятна. — Возьми себя в руки, солдат».
— Да, — сказал Маклин, — беру себя в руки.
Он поднял тощую ладонь и отогнал мух.
А потом начался стук, и Маклин застонал и вжался в стену. Чарли стучали по люку прутьями и палками. Эхо в яме удваивало и утраивало шум, пока Маклин не зажал уши руками. Стук продолжался, все громче и громче, и Маклин чувствовал, что вот-вот закричит.
«Нельзя! — сказал Солдат-Тень с глазами, как лунные кратеры. — Нельзя, чтобы они слышали твои крики».
Маклин набрал пригоршню земли и засунул ее в рот. Солдат-Тень был прав. Солдат-Тень всегда был прав.
Стук прекратился, и крышку оттащили в сторону. Пронзительный солнечный свет ослепил Маклина, и он увидел их, с ухмылкой перегнувшихся через край.
— Эй, полкаш! — позвал один. — Жрать хочешь, полкаш Макрин?
Рот Маклина был полон грязи и дерьма. Полковник кивнул и сел, как собака, готовая почесаться.
«Осторожно, — прошептал ему на ухо Солдат-Тень. — Осторожно».
— Жрать хочешь, полкаш Макрин?
— Пожалуйста. — Изо рта Маклина вываливалась грязь. Он протянул к свету ослабшие руки.
— Лови, полкаш Макрин!
Что-то упало в грязь в нескольких футах от разлагавшегося трупа пехотинца по имени Рэгсдейл. Маклин подполз к нему, перебрался через труп и схватил это что-то, оказавшееся жаренной на масле рисовой лепешкой. Он стал жадно запихивать ее в рот, к глазам подступили слезы радости. Чарли над ним захохотали. Маклин переполз через останки капитана ВВС, которого прозвали Миссисипи за густой бас. Теперь от Миссисипи осталась кучка тряпья и костей. В дальнем углу лежало третье тело: еще один пехотинец, парень из Оклахомы по фамилии Макги. Маклин присел над Макги, жуя рис и чуть не плача от радости.
— Эй, полкаш Макрин. Ты грязнуля. Пора принимать ванну.
Маклин всхлипнул и вздрогнул, прикрыл голову руками, потому что знал, что это означает.
Один из чарли перевернул в яму ведро с человеческим дерьмом, и оно полилось на Маклина, растекаясь по голове, спине и плечам. Чарли зашлись от хохота, но полковник устремил все внимание на рисовую лепешку. Брызги фекалий попали на нее, и он вытер их лохмотьями своей летной куртки.
— Вот так! — крикнул вниз чарли, выливший ведро. — Теперь ты чистый парень!
Мухи замельтешили над головой Маклина.
«Хороший у меня сегодня обед, — подумал Маклин. — Это поддержит жизнь».
Пока он разжевывал лепешку, Солдат-Тень сказал: «Правильно делаешь, Джимбо. Разжуй каждый кусочек до последней крошки».
— Ты теперь стал чистым! — снова крикнул чарли, и металлическую крышку вернули на место, отрезав солнечный свет.
«Дисциплина и контроль. — Солдат-Тень подполз к нему ближе. — Это делает мужчину мужчиной».
— Да, сэр, — ответил Маклин.
Солдат-Тень смотрел на него глазами, горящими, как напалм в ночи.
— Полковник!
Его звал далекий голос. Этот голос трудно было уловить, потому что по телу разливалась боль. На Маклине, почти ломая его позвоночник, лежало что-то очень тяжелое.
«Мешок картошки, — подумал он. — Нет, не то. Что-то тяжелее».
— Полковник Маклин, — настаивал голос.
«Идите к черту, — мысленно огрызнулся он. — Пожалуйста, уйдите».
Он попытался поднять правую руку, чтобы согнать мух с лица, но, когда пошевелил ею, от кисти к плечу его пронзила оглушающая боль и отозвалась в позвоночнике. Маклин застонал.
— Полковник! Это Тедди Уорнер. Вы меня слышите?
Уорнер. Мишка Тедди.
— Да, — проговорил Маклин.
Боль ножом ударила его под ребра. Он знал, что сказал недостаточно громко, поэтому попробовал еще:
— Да, я слышу вас.
— Слава богу! У меня есть фонарь, полковник!
Луч попал Маклину на веки, и полковник попытался открыть глаза. Свет пробивался с высоты примерно в десяти футах над головой Маклина. Каменная пыль и дым все еще не развеялись, но полковник смог разобрать, что лежит на дне ямы. Медленно повернув голову, отчего боль чуть не швырнула его в беспамятство, он увидел: дыра над ним недостаточно широка, чтобы в нее мог пролезть человек. Как он оказался зажатым в таком пространстве, полковник не знал. Ноги его были поджаты, спина скрючилась под тяжестью не мешка с картошкой, а человеческого тела. Под тяжестью мертвеца — кого именно, Маклин не мог сказать. Над ними висели рваные кабели и переломанные трубы. Полковник попытался высвободить ноги из-под страшной тяжести, но жгучая боль снова пронзила его правую руку. Он повернул голову в противоположную сторону и при слабом свете фонарика, пробивавшемся сверху, увидел то, что стало сейчас его главной проблемой.
Его правая рука уходила в трещину в стене. Трещина была примерно в дюйм шириной, а на скале блестели струйки крови.
«Моя рука», — тупо подумал он.
Ему вспомнились оторванные пальцы Беккера. Он решил, что рука могла попасть в щель, когда он падал, а потом скала переместилась опять…
Он не чувствовал ничего, кроме терзающей боли в запястье, как от затянутого наручника. Кисть и пальцы онемели.
«Придется научиться быть левшой, — решил он. И вдруг его словно ударило: — Мой палец для спускового крючка пропал».
— Наверху со мной капрал Прадос, полковник! — крикнул вниз Уорнер. — У него сломана нога, но в остальном он в порядке. У других состояние хуже, многие мертвы.
— А как ваше? — спросил Маклин.
— Спину чертовски крутит. — Голос звучал глухо, будто Уорнеру было трудно дышать. — Чувствую себя так, словно разваливаюсь на части и суставы меня не держат. Плюю кровью.
— Кто-нибудь занимается составлением сводки потерь?
— Переговорная линия вышла из строя. Из вентиляции валит дым. Я слышу, что где-то кричат люди, значит кто-то из них выжил. Боже мой, полковник! Должно быть, гора сдвинулась!
— Мне нужно выбраться отсюда, — сказал Маклин. — У меня рука зажата в скале, Тедди. — Мысль о размолоченной кисти вернула ему боль, и он с усилием стиснул зубы, пережидая ее. — Вы можете помочь мне?
— Как? Я не смогу пролезть к вам, а если рука у вас зажата…
— Мне раздробило руку, — спокойно сказал ему Маклин, чувствуя, что теряет сознание: все плыло и казалось нереальным. — Достаньте мне нож. Самый острый, какой удастся найти.
— Что? Нож? Зачем?
Маклин свирепо усмехнулся:
— Не важно. Достаньте. Потом разожгите костер и дайте мне головню. — Странно, но он до конца не осознавал, что то, о чем он говорит, касается его самого, как будто речь шла о другом человеке. — Головня должна быть раскаленной докрасна, Тедди. Такой, чтобы можно было прижечь обрубок.
— Обрубок? — Уорнер запнулся. Теперь он начинал понимать. — Может, возможно вытащить вас как-нибудь по-другому?
— По-другому нельзя. — Чтобы вырваться из этой ямы, он должен расстаться с рукой. «Назовем ее фунтом мяса», — подумал он. — Вы меня понимаете?
— Да, сэр, — ответил всегда послушный Уорнер.
Маклин отвернулся от света.
Уорнер пополз через край дыры, проломанной в полу командного пункта. Пол вздыбился под углом около тридцати градусов, поэтому ему пришлось карабкаться вверх, через изломанное оборудование, груды камней и тел. Луч фонарика высветил капрала Прадоса, сидевшего напротив треснувшей и покосившейся стены. Лицо его было искажено болью, из бедра, влажно поблескивая, торчала кость. Уорнер продолжал двигаться по тому, что осталось от коридора. В потолке и стенах зияли огромные дыры, на мешанину камней и труб сверху капала вода. Он все еще слышал далекие крики. Он хотел найти кого-нибудь, кто помог бы ему освободить полковника Маклина, потому что без его руководства им всем придет конец. Уорнер с его поврежденной спиной никак не мог влезть в ту дыру, где в ловушке сидел полковник. Нет, ему нужно найти кого-нибудь еще — кого-нибудь, кто оказался бы поменьше его и смог бы проникнуть туда, но достаточно сильного духом, чтобы проделать такую работу. Он стремился попасть на первый уровень, и одному богу было известно, что он мог там увидеть.
Полковник полагался на него, и Уорнер не мог его подвести.
Он выбирал среди обломков, как пробраться наверх, и медленно, с огромным трудом карабкался туда, где слышались крики и стоны.

Глава 15
Священная секира

Роланд Кронингер сидел, съежившись, на вздыбленном полу того, что было кафетерием «Дома Земли», и сквозь вопли и крики прислушивался к мрачному внутреннему голосу, говорившему: «Рыцарь Короля… Рыцарь Короля… Рыцарь Короля… никогда не плачет».
Все было погружено во тьму, только время от времени там, где находилась кухня, вспыхивали языки пламени, выхватывая из тьмы свалившиеся камни, разбитые столы и стулья, раздавленные останки. То тут, то там кто-нибудь шатался в полумраке, как грешник в аду, и дергались искалеченные тела, придавленные массивными валунами, которые пробили потолок.
Сначала, когда погас свет, среди людей, сидевших за столиками, возникло легкое волнение, но тут же включилось аварийное освещение. Потом Роланд оказался на полу, а завтрак — у него на рубашке. Рядом барахтались мать и отец. Вместе с ними завтракали около сорока человек. Некоторые взывали о помощи, но большинство переживали молча. Мать смотрела на Роланда. С ее лица и волос капал апельсиновый сок, и она сказала:
— В следующем году мы поедем на море.
Роланду стало смешно, и отец тоже засмеялся, а потом расхохоталась и мать; на мгновение смех объединил их.
Филу удалось выговорить:
— Слава богу, не я страховал это место! А то мне пришлось бы подать иск к своей собственной…
Внезапно голос его потонул в чудовищном реве и грохоте разламывающейся скалы, потолок вздыбился и бешено задрожал с такой силой, что Роланда отшвырнуло от родителей и бросило на других людей. Груда камней и плит перекрытия рухнула посреди кафетерия, и что-то ударило мальчика по голове.
Сейчас он сидел, поджав колени к подбородку. Он поднял руку к волосам и нащупал запекшуюся кровь. Нижняя губа была разбита и тоже кровоточила, а внутри у него все болело, будто его тело сначала растянули, точно резиновый жгут, а потом сильно сжали. Он не знал, сколько продолжалось землетрясение и как получилось, что он теперь сидел съежившись, а его родители пропали. Ему хотелось плакать. На глазах уже выступили слезы, но Рыцарь Короля никогда не плачет, сказал он себе. Так было написано в его уставе: одно из правил поведения солдата — Рыцарь Короля никогда не плачет, он всегда сохраняет спокойствие.
Что-то хрустнуло у него в кулаке, и он разжал пальцы. Его очки! Левое стекло треснуло, а правое пропало. Роланд помнил, что снимал их, когда лежал под столом, чтобы стереть с них молоко. Он надел их и попытался встать, но ему потребовалось время, чтобы заставить ноги слушаться. Когда он все-таки встал, то ударился головой о просевший потолок, который до этого был по меньшей мере на семь футов выше. Теперь ему пришлось пригибаться, чтобы не наткнуться на провисшие кабели и трубы и торчавшие стержни арматуры.
— Мама! Папа! — позвал он, но среди стонов и криков раненых не услышал ответа.
Разыскивая родителей, Роланд споткнулся о какие-то обломки и наступил на что-то, похожее на мокрую губку. Ему показалось, что эта штука напоминала морскую звезду, зажатую между каменными плитами. Тело ничем даже отдаленно не напоминало человеческое, за исключением окровавленных лохмотьев, оставшихся от рубашки.
Мальчик переступал через тела. Он видел трупы на картинках в отцовских журналах о наемниках, но те трупы были другими. Эти были раздавлены и не имели ни пола, ни других человеческих признаков, кроме изодранной в клочья одежды. Но среди них не было ни его отца, ни матери. Роланд решил, что родители живы и находятся где-то здесь. Он знал, что они живы, и продолжал искать. Он чуть было не провалился в широкую щель, разделившую кафетерий надвое. Когда он заглянул туда, то не увидел дна.
— Мама! Папа! — крикнул он в другую половину кафетерия, но опять не получил ответа.
Роланд стоял на краю щели, дрожа всем телом. Одна часть его «я» сжималась от страха, другая, более глубоко запрятанная, казалось, становилась только сильнее, всплывала на поверхность, вздрагивая не от страха, а от ясного холодного возбуждения. В окружении смерти он остро ощущал биение жизни в своем теле и от этого чувствовал себя одновременно просветленным и опьяненным.
«Я жив, — подумал он. — Я жив».
Внезапно крушение кафетерия в «Доме Земли» представилось ему в другом свете, преобразилось: он находился посреди поля битвы, усеянного мертвыми телами, а вдалеке из горящей неприятельской крепости вырывались языки пламени.
Он держал в руках измятый щит и окровавленный меч, он почти испугался, но все еще стоял и все еще был жив после жестокой сечи. Он привел на это вздыбленное поле легион всадников, а сейчас был один, потому что остался последним живым рыцарем в королевстве.
Один из израненных воинов приподнялся и тронул его за ногу.
— Прошу, — открылся окровавленный рот. — Пожалуйста, помогите…
Роланд заморгал, ошеломленный. Он увидел женщину средних лет, нижнюю часть ее тела зажало между каменными плитами.
— Пожалуйста, помогите мне! — молила она. — Мои ноги… о… Мои ноги…
«Женщинам не полагается быть на поле боя, — подумал Роланд. — О нет!»
Но, поглядев вокруг и вспомнив, где находится, он заставил себя тронуться с места и двинулся прочь от края щели.
Он продолжил поиски, но найти отца и мать не удавалось. Может, их завалило, решил он, или, может, они провалились в расщелину, в этот мрак внизу. Может быть, он видел их тела, но не узнал их.
— Мама! Папа! — завопил он. — Где вы?
Ответа не было, только чьи-то всхлипы и голоса, пронизанные болью.
Сквозь дым блеснул свет и попал на его лицо.
— Эй, — сказал кто-то, — как тебя зовут?
— Роланд, — ответил он. Какая же у него фамилия? Несколько секунд он не мог вспомнить. Потом добавил: — Роланд Кронингер.
— Мне нужна твоя помощь, Роланд, — сказал человек с фонариком. — Ты в состоянии ходить?
Роланд кивнул.
— Полковник Маклин попал в ловушку внизу, в пункте управления. В том, что от него осталось, — поправился Тедди Уорнер.
Он был согнут, как горбун, и опирался на кусок стальной арматуры, который использовал вместо трости. Часть проходов оказалась полностью перекрыта каменными плитами, другие вздыбились под немыслимыми углами или были разделены зияющими расщелинами. Стоны и плач, мольбы к Богу эхом разносились по всему «Дому Земли». Некоторые стены, там, где тела расплющили ходившие ходуном скалы, были забрызганы кровью. Капитан нашел в развалинах с полдюжины более или менее здоровых гражданских, и только двое из них, старик и девочка, не обезумели, но у старика было сломано запястье и оттуда торчала кость, а маленькая девочка ни за что не хотела покинуть место, где пропал ее отец. Поэтому Уорнер продолжал искать в кафетерии того, кто мог бы помочь ему, к тому же решил, что на кухне может обнаружиться нужный выбор ножей.
Сейчас Уорнер светил в лицо Роланду. Лоб мальчика был ободран, взгляд расфокусирован, но в целом он, казалось, избежал серьезных травм. Лицо подростка было бледно и в пыли, а темно-синяя рубашка разорвана, и через дыры виднелись ссадины на желтоватой тощей груди.
«Не ахти, — решил Уорнер, — но сгодится».
— Где твои родители? — спросил Уорнер, и Роланд помотал головой. — Хорошо, слушай меня. Мы разбиты. Вся страна разбита. Я не знаю, сколько тут погибло, но мы живы, и полковник Маклин тоже. Но пока мы просто остались в живых, а нам надо еще навести порядок, насколько это удастся, и помочь полковнику. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Думаю, да, — ответил Роланд.
«Разбиты, — подумал он. Его мысли путались. — Через несколько минут, — решил мальчик, — я проснусь в своей постели в Аризоне».
— Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты держался около меня, Роланд. Мы пойдем назад, на кухню, и найдем там что-нибудь острое: нож для резки мяса, топорик — что угодно. Потом мы вернемся в командный пункт.
«Если я смогу найти дорогу назад», — про себя уточнил Уорнер, но не решился сказать об этом.
— Мои родители, — неуверенно начал Роланд. — Они здесь… где-то.
— Они никуда не денутся. Сейчас полковник Маклин нуждается в помощи больше, чем они. Понимаешь?
Роланд кивнул.
«Рыцарь Короля», — подумал он.
Король попал в ловушку в подземелье, и ему нужна его помощь! Родители его пропали, их смело в катастрофе, и крепость Короля разбита.
«Но я жив, — сказал себе Роланд. — Я жив, и я Рыцарь Короля».
Он сощурился в свете фонарика.
— Я буду солдатом? — спросил он капитана.
— Конечно. Теперь не отставай. Мы поищем кухню.
Уорнеру приходилось идти медленно, всей тяжестью опираясь на железный стержень. Они нашли дорогу на кухню, где все еще жадно пылал огонь. Уорнер догадался, что горели остатки продуктовых запасов. Десятки банок взорвались, и горящее месиво растекалось по стенам. Пропало все — молочный порошок, яйца, ветчина. Но еще оставался неприкосновенный запас на складе. Уорнер знал об этом, но при мысли, что там, внизу, их могло отрезать в темноте без пищи и воды, живот у него свело.
Кругом валялись осколки посуды, разбитой при разрушении кухонной кладовой и раскиданной одним из толчков. Концом своей самодельной трости Уорнер раскопал топорик для мяса с обломком сменной ручки. Лезвие было в зазубринах.
— Держи, — обратился он к Роланду, и мальчик подхватил секач.
Они покинули кафетерий и кухню, и Уорнер повел Роланда к развалинам главной площади. Сверху сорвало каменные плиты, и вся поверхность площади была разбита и иссечена глубокими трещинами. Видеопавильон все еще горел, в воздухе стоял густой дым.
— Туда. — Уорнер лучиком фонаря указал на больницу.
Войдя внутрь, они обнаружили, что большая часть оборудования разбита и бесполезна, но Уорнер продолжал искать, пока не нашел коробку жгутов и пластиковую бутыль спирта для растирания. Он велел Роланду взять один из жгутов и бутыль, а потом пролез в разрушенную аптеку. Таблетки и капсулы трещали под подошвами, как попкорн. Свет от фонарика капитана упал на мертвое лицо одной из медсестер, раздавленной камнем размером с наковальню. Нигде не было ни следа доктора Ланга, главного врача «Дома Земли». Уорнер тростью раскопал сохранившиеся флаконы с димедролом и перкоданом и велел Роланду собрать их. Он сложил лекарства в карманы — для полковника.
— Ну так как, идешь со мной? — спросил Уорнер.
— Да, сэр.
«Через несколько минут я проснусь, — подумал Роланд. — Будет субботнее утро, я встану с постели и включу компьютер».
— Нам придется долго идти, — сказал ему Уорнер. — Часть пути даже ползти. Не отставай от меня. Понял?
Мальчик вышел вслед за ним из больницы. Ему хотелось вернуться и поискать родителей, но он знал, что Королю он нужен больше. Он Рыцарь Короля, и быть нужным ему — высокая честь. И снова часть его сжималась от ужаса при виде разрушений вокруг и визгливым голосом испуганного школьника кричала: «Проснись! Проснись!» — а другая часть все крепла, осматривала тела, высвеченные лучом фонаря, и знала, что слабые должны умереть, чтобы сильные могли выжить.
Они двигались по коридорам, переступая через трупы и не обращая внимания на крики раненых.
Роланд не знал, сколько им пришлось идти, чтобы попасть в разрушенный командный пункт. При свете горевших обломков он посмотрел на наручные часы, но стекло разбилось, и стрелки остановились на десяти тридцати шести. Уорнер вскарабкался на край ямы и посветил вниз.
— Полковник! — позвал он. — Я привел помощь! Мы вас вытащим!
В десяти футах внизу Маклин зашевелился и повернул мокрое от пота лицо к свету.
— Поспешите, — прохрипел он и снова закрыл глаза.
Роланд подполз к краю ямы. Внизу он увидел два тела. Одно лежало на другом, скорчившись в крохотном, размером с гроб, пространстве. Тот, кто лежал на дне, дышал, а его рука скрывалась в щели в стене. Внезапно Роланд понял, для чего нужен секач. Мальчик поглядел на лезвие и увидел отражение своего лица, но лицо было искаженным, не похожим на то, какое он помнил. Глаза дико блестели, а кровь на лбу запеклась в форме звезды. Все лицо было испещрено ссадинами и опухло — хуже, чем когда Майк Армбрустер отлупил Роланда за то, что тот не дал ему шпаргалку по химии. «Маленький урод! Маленький четырехглазый урод!» — бушевал Армбрустер, а все вокруг хохотали над тем, как Роланд пытался убежать, и снова и снова сбивали его в грязь. Роланд заплакал, съежившись на земле, а Армбрустер наклонился и плюнул ему в лицо.
— Ты умеешь накладывать жгут? — спросил горбатый человек с повязкой на глазу.
Роланд помотал головой.
— Я объясню тебе, когда ты спустишься, — заверил его Уорнер.
Он посветил вокруг и увидел кое-что, из чего получился бы хороший костер, — обломки досок, стульев, одежда с трупов. Можно было разжечь огонь от горевших головней в коридоре, к тому же у Уорнера в кармане была зажигалка.
— Ты знаешь, что предстоит сделать?
— Думаю… да, — ответил Роланд.
— Хорошо, теперь послушай меня. Я не могу протиснуться в эту дыру. Ты сможешь. Тебе нужно плотно наложить жгут ему на руку, а потом я передам тебе спирт. Плеснешь им на запястье. Ты его подготовишь, и все дело будет только за тобой. Кисть у него, вероятно, раздроблена, поэтому кость будет не слишком трудно перерубить. Теперь, Роланд, слушай внимательно! Не тяни! Сделай это четко и быстро, а как начнешь, не думай останавливаться. Слышишь меня?
— Да, сэр, — ответил Роланд и подумал: «Проснись! Я должен проснуться».
— Если ты наложишь жгут, у тебя будет некоторое время на то, чтобы закрыть рану прежде, чем она начнет кровоточить. У тебя должно быть что-то, чем можно прижечь рану, и ты должен быть уверен, что сможешь приложить к ней огонь, ты слышишь? Если не сможешь, он истечет кровью. Судя по тому, как его там придавило, он не будет сильно дергаться, и, как бы то ни было, он знает, что это необходимо сделать. Посмотри на меня, Роланд.
Мальчик посмотрел на свет.
— Если ты сделаешь все, что от тебя требуется, полковник Маклин будет жить. Если ты облажаешься — он умрет. Понял?
Роланд кивнул. Голова у него кружилась, сердце стучало.
«Король в ловушке! — подумал он. — И из всех Рыцарей Короля я единственный, кто может его освободить!»
Но нет — это не игра! Это настоящая жизнь: его мать и отец лежат где-то там, «Дом Земли» разбит, вся страна разрушена, все уничтожено. Он прижал руку к окровавленному лбу и не отпускал, пока дурные мысли не исчезли.
«Рыцарь Короля! Сэр Роланд — имя мое!» Теперь он, вооруженный огнем и железом, был готов спуститься в самое глухое и темное подземелье ради спасения Короля.
Тедди Уорнер отполз в сторону, чтобы разжечь костер, и Роланд последовал за ним, как автомат. Они сложили в углу обломки досок и стульев, тряпки и с помощью горящих кусков кабеля из коридора разожгли костер. Еле двигавшийся от боли капитан подложил в огонь потолочные плитки и подлил спирта. Сначала пошел густой дым, потом костер начал разгораться красным.
Капрал Прадос все еще сидел у противоположной стены, наблюдая за ними. Лицо его было мокрым от пота, и он что-то беспрерывно бормотал, но Уорнер не обращал на него внимания.
«Дрова» обуглились, горький дым стал просачиваться через дыры и щели в потолке. Уорнер похромал к краю костра и вынул из него ножку стула. Один конец ее ярко горел. Капитан сунул ее обратно в огонь и повернулся к Роланду.
— Хорошо, — сказал он. — Давай приступай.
По-прежнему кривясь от боли в поврежденной спине, Уорнер ухватил Роланда за руку и помог ему спуститься в яму. Мальчик встал на мертвое тело. Капитан направлял свет прямо на зажатую руку Маклина и подсказывал Роланду, как наложить жгут на запястье полковника. Чтобы добраться до поврежденной руки, Роланду пришлось скорчиться на трупе. Мальчик увидел, что запястье почернело. Маклин неожиданно дернулся и попытался поглядеть наверх, но не смог поднять голову.
— Плотнее, — удалось выговорить ему, — плотнее затягивай узел на этой чертовой руке!
Роланду понадобилось четыре попытки, чтобы затянуть его достаточно туго. Уорнер спустил вниз бутыль со спиртом, и Роланд плеснул им на почерневшее запястье. Маклин взял бутыль свободной рукой и наконец вывернул шею так, что смог увидеть Роланда.
— Как тебя зовут?
— Роланд Кронингер, сэр.
По весу и голосу Маклин догадался, что это мальчик, но не разобрал лица. Что-то блеснуло, и он повернулся, чтобы поглядеть на секач в руке своего спасителя.
— Роланд, — сказал он, — в ближайшие минуты мы с тобой сможем многое узнать друг о друге. Тедди! Где огонь?
Свет у капитана Уорнера на минуту ослаб, и Роланд остался в темноте один на один с полковником.
— Плохой день, — заключил Маклин. — Видел ли ты хуже, а?
— Нет, сэр. — Голос Роланда дрогнул.
Вернулся свет. Уорнер держал ножку стула, как факел.
— Есть, полковник. Роланд, я собираюсь бросить его тебе вниз. Готов?
Мальчишка поймал факел и снова склонился над Маклином. Полковнику, перед глазами которого все плыло от боли, показалось, что он узнал ребенка.
— Где твои родители, сынок? — спросил он.
— Не знаю. Я их потерял.
Маклин смотрел на горевший конец ножки стула и молился, чтобы тот был достаточно раскаленным для того, на что следовало решиться.
— Ты сделаешь как надо, — сказал он Роланду. — Я верю в тебя.
Взгляд его соскользнул с факела на топорик. Мальчик неудобно скорчился, сидя верхом на трупе и устремив взор на запястье Маклина — на то место, где оно уходило в каменную стену.
— Ну, — вымолвил Маклин. — Пора. Давай, Роланд. Давай сделаем это раньше, чем один из нас проявит трусость. Я буду держаться столько, сколько смогу. Ты готов?
— Он готов, — отозвался с края ямы Тедди Уорнер.
Маклин мрачно улыбнулся. Капля пота стекла по горбинке его носа.
— Первый удар сильнее, Роланд, — подгонял он.
Мальчик сжал факел левой рукой и занес правую с топором над головой. Он точно знал, куда собирается ударить — прямо в то место, где почерневшая кожа вздулась у щели.
«Бей! — приказал он себе. — Ну, бей же!»
Он услышал, как Маклин резко вздохнул, и почувствовал, что сжимавшая топор рука замерла в зените над ним и стала будто железная. «Бей!»
Роланд втянул воздух и изо всей силы опустил топор на запястье полковника Маклина.
Раздался хруст. Маклин дернулся, но не издал ни звука. Роланд подумал, что острие проскочило насквозь, но с ужасом увидел, что оно вошло в плотное запястье всего на дюйм.
— Давай же! — заорал Уорнер.
Роланд выдернул топор. Маклин крепко зажмурил глаза с покрасневшими веками, потом вновь открыл.
— Давай, — прошептал он.
Мальчик замахнулся и ударил снова. Но кость не отошла. Роланд ударил третий раз и четвертый, сильнее и сильнее. Он слышал, как одноглазый горбун криком велел поторапливаться. Маклин молчал. Роланд высвободил острие и ударил в пятый раз. Потекла кровь, но сухожилия все еще не отделялись. Мальчик начал колотить топором без передышки, лицо Маклина стало желто-белым, губы посерели, как пыль на кладбище.
Нужно было закончить прежде, чем кровь хлынет, как из шланга. Когда это случится, Роланд знал, что Король умрет. Он поднял топор над головой, и плечи задрожали от напряжения. Это больше не был секач для мяса, теперь это была священная секира, а сам он — сэр Роланд, Рыцарь Короля, чье предназначение — освободить из подземелья попавшего в западню лорда. Он был единственным из целого королевства, кто мог это сделать, и это мгновение принадлежало ему.
В нем билась сила славных деяний, и, опустив сверкающий священный топор, он услышал собственный хриплый, почти нечеловеческий крик.
Кость затрещала. Жилы порвались под ударом священной секиры. И тут Король скорчился, и страшный кровавый предмет, снаружи похожий на губку, ткнулся в лицо Роланду. Кровь брызнула на его щеки и лоб, чуть не ослепив его.
— Прижигай! — орал Уорнер.
Рыцарь приблизил факел к кровоточившему губчатому предмету. Тот дернулся, но Роланд вцепился в него и прижал. Маклин забился в конвульсиях. Мальчик поднес огонь к ране там, где прежде была кисть полковника. Словно загипнотизированный, он смотрел, как обгорал в пламени обрубок, как рана чернела и сморщивалась, слышал шипение крови. Тело Маклина сотрясала крупная дрожь, глаза закатились, но Роланд повис на раненой руке. Он чувствовал запах крови и горелого мяса, втягивал его в себя, как очищающий душу фимиам, и продолжал прижигать рану. Наконец Маклин перестал дергаться, и у него изо рта, как из глотки раненого зверя, вырвался утробный стон.
— Довольно, — позвал Уорнер, — то, что надо.
Роланд пребывал в оцепенении от вида плавящейся плоти. Оторванный рукав куртки Маклина загорелся, и дым стал подниматься по стенкам ямы.
— Достаточно! — закричал капитан, но подросток словно не слышал его. — Роланд, черт побери, достаточно!
На этот раз голос мужчины разом вернул мальчика к действительности. Роланд выпустил руку полковника и увидел, что обрубок обгорел до черноты и блеска, как будто его покрыли смолой. Языки огня на рукаве куртки Маклина увядали.
«Все кончено, — подумал Роланд. — Все кончено».
Ударами о стену ямы он сбил пламя с головни и бросил ее.
— Я сейчас найду какую-нибудь веревку, чтобы вытащить вас, — пообещал сверху Уорнер. — Как вы там?
Отвечать не хотелось. Свет пропал, и мальчик остался во тьме. Под хриплое дыхание полковника он перелез через труп, зажатый между ними, и уперся спиной в камень, потом подтянул ноги и крепко прижал к себе священный топор. На его забрызганном кровью лице застыла ухмылка, глаза были широко открыты от потрясения.
Полковник застонал и пробормотал что-то, чего Роланд не понял. Потом он повторил глухим от боли голосом:
— Возьми себя в руки. — Пауза — и снова: — Возьми себя в руки… Возьми себя в руки, солдат… — Исступленный голос взлетел, затем упал до шепота: — Возьми себя в руки… да, сэр… каждый кусочек… да, сэр… да, сэр. — Голос полковника стал похож на голос ребенка, забившегося в угол от порки. — Да, сэр, пожалуйста… да, сэр… да, сэр…
Фраза завершилась чем-то средним между стоном и судорожным рыданием.
Роланд внимательно вслушивался. Это не был голос триумфатора, героя войны, он звучал скорее как у робкого просителя, и Роланд изумился тому, что скрывалось в сознании Короля.
«Король не может умолять, — подумал он, — даже в страшном кошмаре. Королю опасно выказывать слабость».
Потом — Роланд не знал, сколько прошло времени, — что-то ткнуло его в колено. Он пошарил во тьме и коснулся чьей-то руки. Маклин пришел в сознание.
— Я перед тобой в долгу, — сказал полковник; теперь его голос опять звучал как у истинного героя войны.
Мальчик не ответил, но его осенило: ему нужна защита, чтобы пережить все, что предстоит. Его мать и отец, скорее всего, погибли, а их тела исчезли навсегда. Ему понадобится щит против будущих опасностей, не только в «Доме Земли», но и снаружи (это в том случае, сказал он себе, если они когда-либо опять вообще увидят внешний мир). Он решил, что с этого момента должен держаться около Короля — это, может быть, единственный способ выбраться из подземелья живым.
И если повезет, он хотел выжить, чтобы узнать, что же осталось от мира вне «Дома Земли».
«Когда-нибудь я увижу все это», — загадал он.
Если он пережил первый день, то переживет и второй, и третий. Он всегда был живучим, это неотъемлемое качество Рыцаря Короля, и теперь он сделает все, что потребуется, чтобы остаться в живых.
Старая игра окончилась, подумал он. Вот-вот начнется новая. И она может стать величайшей из всех игр Рыцаря Короля, какую ему когда-либо приходилось проводить, потому что она будет настоящая.
Роланд бережно держал священную секиру и ждал возвращения одноглазого горбуна. Ему казалось, что он слышит звон игральных кубиков в чаше из выбеленной кости.

Глава 16
Чемпион мира по рвоте

— Леди, я бы на вашем месте не стал пить это, ей-богу.
Напуганная чужим голосом, Сестра Жуть оторвалась от грязной лужи, над которой она склонилась на четвереньках, и посмотрела вверх.
В нескольких ярдах от нее стоял низенький толстяк в отрепьях сожженного норкового манто. Из-под лохмотьев выглядывала красная шелковая пижама и торчали голые птичьи ноги. Однако на них были дорогие черные вингтипы. Круглое бледное лицо было изрыто мелкими ожогами, словно Луна кратерами, а все волосы опалены, кроме седых бакенбард и бровей. Лицо сильно распухло, крупный нос и щеки как будто надули воздухом, и сквозь кожу виднелась фиолетовая паутина лопнувших сосудов. Темно-карие глаза-щелки переходили с Сестры Жуть на лужу и обратно.
— Эта дрянь отрувлена, — произнес он с акцентом, имея в виду «отравлена». — Убивает сразу же.
Сестра Жуть стояла на коленках над лужей, как зверь, защищающий свое право напиться. Она укрылась от проливного дождя в остове такси и всю долгую отвратительную ночь пыталась уснуть, но редкие минуты ее покоя нарушались галлюцинациями: ей мерещился человек из кинотеатра — тот, у которого было не одно, а тысяча лиц.
Как только черное небо посветлело и приобрело цвет речной тины, она покинула укрытие, стараясь не глядеть на труп на переднем сиденье, и пошла искать пищу и воду. Дождь стих, только время от времени моросило, но воздух заметно посвежел, как бывает в начале ноября, и в своих мокрых лохмотьях она дрожала от холода. От дождевой воды пахло пеплом и серой, но во рту у Сестры Жуть так пересохло и ей так хотелось пить, что она уже собралась окунуть лицо в лужу и открыть рот.
— Там, позади, из лопнувшей водопроводной магистрали бьет водяной фонтан, прямо гейзер, — сказал человек и показал туда, где, по представлениям Сестры Жуть, был север. — Похож на Олд-Фейтфул.
Она отпрянула от зараженной лужи. Вдалеке, как проходящий товарняк, громыхал гром. Сквозь низкие грязные облака не было видно и намека на солнце.
— У вас нет еды? — спросила она распухшими губами.
— Парочка луковых рулетов там, где, похоже, была булочная. Я не смог к ним даже притронуться. Моя жена говорит, что я единственный в мире с таким капризным желудком. — Он приложил к животу руку, покрытую волдырями. — У меня язва и желудочные колики.
Сестра Жуть поднялась. Она была дюйма на три выше его.
— Страшно хочется пить, — пожаловалась она. — Покажете, как попасть к воде?
В небе загремело. Человек в пижаме задрал голову, потом тупо постоял, разглядывая руины.
— Я вот хочу найти телефон или полицейского, — сказал он. — Всю ночь искал. Никого не найдешь, когда нужно.
— Произошло что-то страшное, — сказала ему Сестра Жуть. — Не думаю, что здесь вообще есть телефоны или полиция.
— Я должен найти телефон, — настаивал человек. — Понимаете, жена будет волноваться, что со мной что-то случилось. Я должен позвонить ей и объяснить. Объяснить ей, что со мной все… в порядке.
Голос его сник, и он уставился на пару ног, нелепо торчавших из кучи перекрученного металла и бетонных обломков.
— Ох… — прошептал он, и Сестра Жуть увидела, что на его глазах, будто роса на оконном стекле, выступили слезы.
«Он ненормальный, черт возьми», — подумала она и двинулась на север.
Взбираясь на высокий хребет из обломков и хлама, она услышала за спиной тяжелое дыхание низкорослого толстяка.
— Видите ли, — сказал он, — я не здешний. Я из Детройта. У меня обувной магазин в Восточном торговом центре. Я приехал сюда по делам, понимаете? Если моя жена услышит обо всем этом по радио, она с ума сойдет.
В ответ Сестра Жуть лишь хмыкнула. У нее на уме была только вода.
— Меня зовут Виско, — представился он. — Артур Виско. Коротко — Арти. Мне нужно найти телефон! Знаете ли, у меня пропал бумажник, одежда, вообще все, вот проклятье! В ночь перед тем, как это случилось, я с другими парнями загулял. Меня все утро тошнило. Я провалялся в постели и пропустил первые торги. Я закутался с головой в одеяло, и вдруг появилось чудовищное сияние, страшно загремело, и моя кровать рухнула сквозь пол! Отель стал разваливаться на части, а я пролетел через дыру в вестибюле и приземлился в подвале, все так же в кровати. Когда я выкопался и вылез наружу, отеля не было. — Он издал безумный смешок. — Господи, весь квартал исчез.
— Много кварталов исчезло.
— Ага. Вот, ноги сильно ободрал. Как вам это нравится? Я, Арти Виско, и босой. Вот и пришлось взять туфли у… — Голос его снова затих. Они почти достигли вершины холма. — Идти недалеко, — сказал он. — Да вот ноги у меня распухли. Скажу вам прямо, обувь — вещь важная! Что бы люди делали без нее? Вот возьмем ваши кеды. Они дешевые и долго не прослужат.
Сестра Жуть повернулась к нему.
— Вы можете помолчать? — требовательно спросила она и продолжила восхождение.
Его не было слышно меньше минуты.
— Жена говорила, не нужно ехать сюда. Сказала, я пожалею о потраченных деньгах. Я ведь не богат. Но я ответил, что такое ведь, черт возьми, раз в год бывает. Раз в год в «Большом яблоке» — это не…
— Да все пропало! — закричала на него Сестра Жуть. — Вы ненормальный! Оглянитесь вокруг!
Арти встал как вкопанный, вылупив на нее глаза, а когда опять открыл рот, казалось, его опухшее лицо вот-вот треснет.
— Пожалуйста, — прошептал он, — пожалуйста, не надо…
«Парень, кажется, в любой момент может тронуться, — догадалась она. — Не стоит подталкивать его».
Она тряхнула головой. Не надо доводить все до полного развала. Все рухнуло, но у нее еще оставался выбор: она могла усесться тут, на этой куче, и ждать смерти, или она могла найти воду.
— Извините, — сказала она. — Я не слишком хорошо спала этой ночью.
По его лицу наконец стало заметно, что он реагирует на окружающее.
— Все холодает, — размышлял он. — Поглядите-ка, видно дыхание. — И выдохнул облачко пара. — Вот, это вам нужнее, чем мне.
Он стал стаскивать с себя манто.
— Послушайте, если моя жена когда-нибудь узнает, что я носил норковое манто, она мне проходу не даст! — доверительно сообщил он.
Сестра Жуть отмахнулась от предложенной шубки, но Арти настаивал:
— Э, да вы не беспокойтесь! Там, где я его взял, такого добра полно.
Наконец, чтобы получить возможность идти дальше, женщина позволила ему надеть на себя оборванное манто и провела рукой по взъерошенному меху.
— Моя жена говорит, что я могу походить на настоящего джентльмена, когда захочу, — похвастался Арти. — А что у вас с шеей?
Сестра Жуть дотронулась до горла.
— Кое-кто забрал у меня одну вещицу, — ответила она, запахнула манто на груди, чтобы согреться, и полезла дальше.
Впервые в жизни она надела норку. Когда она добралась до вершины хребта, ее охватило дикое желание закричать: «Эй, вы, там, бедные мертвые грешники! Перевернитесь и посмотрите на леди!»
Во всех направлениях простирался разрушенный город. Сестра Жуть стала спускаться по склону хребта. За ней по пятам шел Арти Виско. Он все еще тараторил про Детройт, обувь и поиски телефона, но Сестра Жуть перевела разговор на другую тему.
— Покажите, где вода, — сказала она ему, когда они спустились.
Он, озираясь, постоял с минуту, будто раздумывая, где же остановка автобуса.
— Сюда, — наконец махнул он рукой, и они опять стали карабкаться по крутым завалам из битого кирпича, искореженных автомобилей и перекрученного металла. Под ногами лежало так много трупов, в разной степени изуродованных, что Сестра Жуть перестала испуганно вздрагивать, когда наступала на тело.
Стоя на вершине завала, Арти показал:
— Вот он.
Внизу из трещины в бетоне бил водяной фонтан. На востоке в небе сквозь облака проскакивала сеть красных всполохов, за которыми следовали глухие сотрясения земли: где-то гремели взрывы.
Они спустились в долину и пошли через остатки того, что днем раньше было сокровищами цивилизации. Обгоревшие картины, все еще в рамах, оплавленные телевизоры и стереоприемники, изуродованные остатки серебряных украшений и золотых бокалов, чашек, ножей, вилок, канделябров, проигрывателей, ведерок для шампанского, черепки того, что представляло собой бесценное искусство, античные вазы, статуи в стиле ар-деко, африканские скульптуры и уотерфордский хрусталь.
Сверкнула молния, на этот раз ближе. Багровые блики осветили обломки бижутерии и ювелирных изделий, рассыпанных на месте катастрофы, — ожерелий и браслетов, колец и булавок.
Сестра Жуть нашла указатель с названием улицы, торчавший из завала, и чуть не рассмеялась, но испугалась, что если засмеется, то не остановится, пока мозги не станут набекрень. На указателе было написано: «Пятая авеню».
— Видите? — В обеих руках Арти держал по норковому манто. — Я же говорил, тут есть еще.
Он стоял, по колени утопая в почерневшей роскоши: накидки из леопардовых шкур, горностаевые мантии, жакеты из котика. Он выбрал лучшее пальто, какое смог найти, и с трудом надел его.
Женщина остановилась, чтобы порыться в куче кожаных сумок и чемоданов. Она раскопала большую сумку с прочной ручкой и закинула ее на плечо. Теперь она уже не чувствовала себя так, словно чего-то не хватает. Она взглянула на почерневший фасад здания, из которого взрывом выбросило всю эту кожгалантерею. Ей удалось разобрать остатки вывески: «Гуччи». Видимо, это была лучшая сумка, которую она когда-либо носила.
Они почти добрались до фонтана, когда вспышка молнии отразилась в неких рассыпанных среди обломков предметах, засверкавших, словно угольки костра. Сестра Жуть остановилась, нагнулась и подняла с земли одну из этих маленьких «звезд» — кусок стекла размером с кулак. Стекло спеклось, и в нем застыла россыпь мелких рубинов, горевших яркими переливами. Она огляделась вокруг и увидела, что повсюду разбросаны слитки, оплавленные жаром в различные формы, будто бы выдутые сумасшедшим стеклодувом. От здания ничего не осталось, кроме стены из зеленого мрамора. Но когда она посмотрела на уцелевшие слева развалины и прищурилась, чтобы лучше видеть при мутном освещении, то прочла на арке из разбитого мрамора буквы «ТИФ…НИ».
«Тиффани», — догадалась она.
Так… если тут был магазин Тиффани… тогда она стоит прямо перед…
— Нет, нет, — прошептала она, и слезы полились из ее глаз. — О нет… о нет…
Сестра Жуть стояла рядом со своим волшебным уголком — перед магазином хрусталя Штойбена. А то, что было прекрасными шедеврами, стало бесформенными слитками у нее под ногами. Место, куда она приходила помечтать над выставками бездушного стекла, исчезло, было снесено до основания и разметено. Вид этой свалки по контрасту с запомнившимися витринами потряс ее воображение, будто двери в рай с грохотом захлопнулись у нее перед носом.
Она стояла неподвижно, только слезы медленно ползли по щекам, обезображенным волдырями.
— Поглядите-ка сюда, — позвал Арти и поднял деформированный стеклянный восьмигранник, полный бриллиантов, рубинов и сапфиров. — Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Смотрите! Их полно в этом чертовом месте!
Он погрузил в кучу ладонь и вынул пригоршню оплавившегося стекла, усыпанного драгоценными камнями.
— Эгей! — Его хохот напоминал ослиный крик. — Мы богачи, леди! Что пойдем покупать в первую очередь?
Все еще хохоча, он подбросил куски стекла в воздух.
— Все, что угодно, леди! — орал он. — Я куплю вам все, что захотите!
Сверкнула молния, и Сестра Жуть увидела, как уцелевшая стена магазина хрусталя Штойбена засветилась мерцающими вспышками красных рубинов всех оттенков, изумрудов глубоких цветов, сапфиров полночной голубизны, дымчатых топазов и прозрачных алмазов. Она подбежала к стене — под ногами хрустела щебенка — и протянула руку, чтобы коснуться ее. Стена была усыпана драгоценными камнями. Сестра Жуть поняла, что все сокровища «Тиффани», «Фортунофф» и «Картье», должно быть, выбросило из зданий, фантастическим ураганом драгоценностей пронесло по Пятой авеню и перемешало с расплавленным стеклом статуй волшебного для нее места. Сотни драгоценных камней в искореженной стене зеленого мрамора на несколько секунд задержали в себе свет молнии, а затем свечение затухло, точно выключили многоваттную лампу.
«Хлам, — подумала она. — Страшный, страшный хлам…»
Она отступила назад. Слезы жгли глаза. Одна нога поскользнулась на стекле, и женщина с размаху села. Она сидела, не находя в себе желания снова встать.
— Что с вами? — Арти осторожно подошел к ней. — Вы не ушиблись, леди?
Она не ответила. Она устала, вымоталась и решила задержаться здесь, в развалинах волшебного места, и, может быть, недолго отдохнуть.
— Вы собираетесь вставать? Вон, почти рядом вода.
— Оставьте меня в покое, — бессильно сказала она. — Уходите.
— Уходить? Леди, а куда, черт возьми, мне идти?
— Мне все равно. Мне на это наплевать. Слюной.
Сестра Жуть наскребла пригоршню оплавленных стекляшек и золы и медленно просеяла их сквозь пальцы. Какой смысл делать еще один шаг? Маленький толстяк прав. Идти некуда. Все пропало, сожжено и разрушено.
— Надежды нет, — прошептала она и глубоко зарылась рукой в золу рядом с собой. — Надежды нет.
Она сжала несколько слитков стекла и подняла их, чтобы посмотреть, в какую пустышку превратились ее мечты.
— Что это за чертовщина? — спросил Арти.
В руке Сестры Жуть лежало большое стеклянное кольцо в форме бублика. Посередине находилось отверстие диаметром в шесть-семь дюймов. Толщина самого кольца была около двух дюймов, а диаметр — около семи. По окружности через неодинаковые интервалы рельефно выступали пять стеклянных шипов, один — тонкий, как сосулька, второй — шириной с лезвие ножа, третий — изогнутый крючком, а остальные два — просто бесформенные. Внутри стекла была заключена сотня темных овалов и квадратов различного размера, в глубине их соединяла странная паутина линий.
— Барахло, — пробормотала она и хотела было бросить находку обратно в золу, но тут снова сверкнула молния.
Стеклянная безделушка неожиданно брызнула ярким светом, и на мгновение Сестра Жуть подумала, что кольцо воспламенилось в ее руке. Она взвизгнула и уронила его, а Арти заорал:
— Господи!
Свет исчез.
Женщина осмотрела дрожащую ладонь и пальцы, чтобы убедиться, что не обожглась; тепла не было, лишь ослепительная вспышка. Сестра Жуть все еще чувствовала, как свет пульсирует под веками.
Она потянулась к кольцу, но отдернула руку. Арти приблизился и наклонился в нескольких футах от нее.
Сестра Жуть притронулась к диковинке и опять отдернула руку. Стекло было гладким, как прохладный бархат. Она задержала на нем пальцы, потом сжала его в ладони и подняла из золы. Оно оставалось темным. Женщина стала рассматривать его и почувствовала, как колотится сердце.
В самой глубине стеклянного кольца притаился малиновый свет. Он начал разгораться в пламя, распространяться по паутине к другим вкраплениям внутри кольца, пульсируя и с каждой секундой становясь сильнее и ярче.
Рубин величиной с ноготь мерцал ярким красным цветом, другой рубин, поменьше, походил на горящую во тьме спичку. Третий сиял, как комета, а затем и четвертый, и пятый, впаянные в глубину прохладного стекла, начали подавать признаки жизни. Красный свет непрестанно пульсировал, и Сестра Жуть почувствовала, что его ритм совпадает с биением ее сердца.
Другие рубины переливались, вспыхивали, как угольки. Внезапно чистым бело-голубым светом проявился бриллиант, а сапфир в четыре карата засиял ослепительным ярко-синим. Когда биение сердца Сестры Жуть участилось, ускорилось и мерцание сотен камней, заключенных в стеклянном кольце. Изумруд отзывался прохладным зеленым светом, грушевидный бриллиант горел раскаленной белизной, топаз — пульсирующим темным красно-коричневым. Рубины, сапфиры, бриллианты и изумруды десятками пробуждались, свечение трепетало, пробегая по паутине, пронизывавшей толщу стекла. Нити драгоценных металлов — золота, серебра и платины, — заключенные в стекле, тоже светились и служили как бы бикфордовыми шнурами, от них становились еще ярче вспышки изумрудов и топазов, разгорался пурпур аметистов.
Стеклянное кольцо рдело, как многоцветный круг, однако под пальцами Сестры Жуть не чувствовалось тепла. Свечение пульсировало с такой же частотой, с какой билось сердце женщины, мерцающие волшебные краски горели все ярче.
Она никогда не видела ничего подобного, никогда, даже на витринах магазинов Пятой авеню. Внутри стекла оказались камни невиданных цветов и чистоты, некоторые до пяти-шести карат, другие крошечные, но тем не менее ярко сверкавшие. Стеклянное кольцо пульсировало… пульсировало… пульсировало…
— Леди? — прошептал Арти, в его распухших глазах отражалось свечение. — Можно… мне подержать?
Сестре не хотелось отдавать кольцо, но он смотрел с таким изумлением и страстной жаждой, что она не смогла отказать.
Его обожженные пальцы сжали кольцо, и, как только оно освободилось от руки Сестры Жуть, пульсация изменилась, подхватив биение сердца Арти Виско. Изменились и цвета: сильнее засветились синие и зеленые, а рубиновый и бело-голубой чуть-чуть пригасли. Арти поглаживал кольцо, и бархатистая поверхность напомнила ему о том, какой была кожа его жены, когда она была молода и они, молодожены, только начинали совместную жизнь. Он вспомнил, как сильно любил жену и желал ее. Он ошибся, понял он. Ему есть куда идти.
«Домой, — подумал Арти. — Я должен добраться домой».
Через несколько минут он осторожно возвратил кольцо Сестре Жуть. Оно опять изменилось. Женщина сидела, держа его в ладонях и всматриваясь в прекрасные глубины.
— Домой, — прошептал Арти, и она подняла взгляд.
Арти не мог расстаться с воспоминанием о мягкой и нежной коже жены.
— Я должен добраться домой, — сказал он уверенно.
Он неожиданно быстро заморгал, будто получил пощечину, и Сестра Жуть увидела в его глазах слезы.
— Здесь… нигде нет телефона? — спросил он. — И полицейских тоже нет?
— Нет, — ответила она. — Я думаю, нет.
— О-хо-хо.
Арти кивнул, посмотрел на нее, потом вновь на пульсирующее свечение.
— Вам… тоже нужно домой! — сказал он.
— Мне некуда идти, — мрачно усмехнулась Сестра Жуть.
— Тогда почему бы вам не проехаться вместе со мной?
Она рассмеялась:
— Проехаться с вами? Мистер, вы не заметили, что машины и автобусы сегодня слегка выбились из графика?
— У меня на ногах есть обувь. У вас тоже. Мои ноги еще ходят, да и ваши.
Толстячок отвел взгляд от яркого свечения и оглядел разруху вокруг, будто только что впервые заметил ее.
— Господи, — простонал он. — О Господи, за что?
— Не думаю, что… что Бог имел какое-то отношение к тому, что произошло, — сказала Сестра Жуть. — Я помню, как молилась о Царствии Божием, о Судном дне, но я никогда не молилась о таком. Никогда.
— Вам нужно сохранить эту вещь, леди. — Арти кивнул на стеклянное кольцо. — Вы нашли ее, поэтому я считаю, что она ваша. Она может кое-чего стоить. Когда-нибудь.
Он восхищенно потряс головой.
— Такие вещи не бросают, леди! — сказал он. — Я не знаю, что это такое, но такие вещи не бросают, это уж точно.
Неожиданно он встал и поднял воротник своего норкового манто.
— Ну, я думаю, вы сами прекрасно поняли это, леди. — И, бросив последний взгляд на желанное стеклянное кольцо, он повернулся и зашагал прочь.
— Эй! — Сестра Жуть тоже встала. — Куда это вы?
— Я говорил вам, — ответил он, не оборачиваясь. — Я собираюсь домой.
— Вы ненормальный? Детройт ведь не за углом!
Арти не остановился.
«Чокнутый, — решила она. — Еще безумнее, чем я!»
Она положила стеклянное кольцо в свою новую сумку «Гуччи», и, как только отняла от него руку, пульсация прекратилась и свечение сразу же погасло, словно вещь снова заснула. Женщина поспешила за Арти.
— Эй! Подождите! А как же насчет пищи и воды?
— Думаю, что найду, когда мне будет нужно! Если не найду, обойдусь. Разве у меня есть выбор, леди?
— Почти никакого, — согласилась она.
Он остановился, обернувшись к ней:
— Правильно. Черт возьми, я не знаю, дойду ли. Даже не знаю, смогу ли выбраться из этих проклятых развалин! Но мой дом не здесь. Если кто-то умирает, он должен стремиться к дому, туда, где он кого-то любит, чтобы умереть там, вы так не считаете? — Он пожал плечами. — Может, я найду других людей. Может, найду автомобиль. Если хотите — оставайтесь здесь, это ваше дело, но у Арти Виско есть обувь на ногах, и Арти Виско способен идти.
Он помахал рукой и зашагал опять.
«Он больше не сумасшедший», — подумала она.
Начал накрапывать холодный дождь, капли его были черны и маслянисты. Сестра Жуть снова открыла сумку и коснулась пальцем бесформенного стеклянного кольца, чтобы посмотреть, что произойдет.
Один из сапфиров пробудился, и это напомнило ей вращающийся голубой луч, который светил ей в лицо. Картина из прошлого была близко, совсем рядом, но ускользнула прежде, чем женщина смогла поймать ее. Это было что-то такое, что, знала Сестра Жуть, она еще не готова была вспомнить.
Она убрала палец, и сапфир потемнел.
«Всего шаг, — подумала она. — Шаг, потом другой, и так постепенно ты дойдешь туда, куда нужно. Но что, если ты не знаешь, куда идти?»
— Эй! — крикнула она Арти. — Хотя бы поищите зонтик! И постарайтесь найти себе сумку, как у меня, чтобы вам было куда положить пищу и прочее!
«Господи, — подумала она, — этот парень не пройдет и мили! Надо идти с ним, хотя бы ради того, чтобы он не свернул себе шею».
— Подождите меня! — попросила она.
Сестра Жуть прошла несколько ярдов к фонтану, возникшему из разбитого водопровода, и встала под струю, смывая с тела пыль, пепел и кровь. Затем открыла рот и пила до тех пор, пока у нее в животе не забулькало. Но жажду сменил голод. Может, удастся найти что-нибудь поесть, а может, и нет, рассуждала она. Но по крайней мере, жажда теперь ее не мучает.
«Один шаг, — подумала она. — По одному шагу».
Арти ждал. По привычке Сестра Жуть подхватила несколько кусков стекла поменьше, куда вплавились камешки, завернула их в драный голубой шарф и положила в сумку. Женщина быстро прошлась по краю развала — рая для таких, как она, помоечников, и нашла нефритовую шкатулку. Когда она открыла крышку, заиграла мелодия. Нежная музыка среди такого обилия смертей опечалила ее.
Сестра Жуть оставила шкатулку посреди кучи мусора и зашагала к Арти по холодному дождю, прочь от руин ее волшебного уголка.

Глава 17
Пришла старуха с косой

— Суслик в норе! — бредил Поу-Поу Бриггс. — Господи наш, пришла старуха с косой…
Джош Хатчинс не имел представления, сколько времени они пробыли в подвале. Он долго спал и видел ужасные сны про Рози и мальчиков, бегущих от огненного смерча. Он поражался, что все еще может дышать. Воздух был спертый, но казался терпимым. Джош ожидал, что вскоре просто закроет глаза и не проснется. Боль от ожогов можно было терпеть, если не двигаться. Борец лежал, слушая бормотание старика, и думал, что умереть от удушья не так уж плохо, вроде как поперхнешься во сне, не будешь даже по-настоящему знать, что легкие страдают от нехватки кислорода. Больше всего ему было жаль девочку.
«Такая маленькая, — думал он. — Такая маленькая. Даже не успела вырасти».
Сглотнув ком в горле, он переключил свое внимание.
«Ну ладно, — решил он, — усну-ка снова. Может, в последний раз».
Джош подумал о людях, ждавших его на ринге в Конкордии, и ему стало интересно, сколько из них мертвы или умирают сейчас, в эту минуту. Бедный Джонни Ли Ричвайн! Сломать ногу, а на следующий день — такое! Черт! Это несправедливо. Совсем несправедливо.
Что-то уцепилось за его рубашку. На мгновение он даже слегка испугался.
— Мистер? — спросила Сван. Во мраке она подползла к нему на звук его дыхания. — Вы меня слышите, мистер?
Она опять для верности потянула за его рубашку.
— Да, слышу. Что случилось?
— Мама заболела. Вы не поможете?
Джош сел.
— Что с ней?
— Она странно дышит. Пожалуйста, помогите ей. — Голос у девочки звучал напряженно, но плакать она не собиралась.
«Крепкая малышка», — подумал он.
— Хорошо. Возьми мою руку и веди к ней.
Он протянул ладонь, и через несколько секунд Сван в темноте нашла и стиснула три его пальца в ладони. Она повела его. Вдвоем они продвигались через подвал к тому месту, где на земле лежала ее мать. До этого девочка спала, свернувшись рядом. Ее разбудил звук, похожий на скрип ржавой дверной петли. Тело Дарлин было горячим и влажным, но ее бил озноб.
— Мама, — прошептала Сван, — я привела великана помочь тебе.
— Мне нужен только покой, родная, — ответила мать сонным голосом. — У меня все хорошо. Не беспокойся обо мне.
— У вас ничего не болит? — спросил ее Джош.
— Идиотский вопрос. У меня болит все. Господи, не понимаю, что же со мной такое. Еще совсем недавно я чувствовала себя вполне хорошо, всего-то солнечный ожог. Но вот гадство! У меня ведь бывали солнечные ожоги и посильнее этого. — Она с трудом сглотнула. — Хорошо бы пивка.
— Может быть, здесь есть что-нибудь.
Джош начал искать, вскрыл несколько смятых банок. Без света он не мог определить, что в них находится. Он был голоден и хотел пить, зная, что девочка тоже должна испытывать голод. И Поу-Поу наверняка следовало напоить. Джош нашел банку чего-то, что зашипело и потекло, когда он открыл крышку. Он попробовал жидкость на вкус. Сладкий персиковый сок. Он поднес банку ко рту женщины, чтобы та могла утолить жажду. Дарлин отхлебнула, потом слабо оттолкнула от себя его руку.
— Вы что, решили меня отравить? Я сказала, хочу пива!
— Извините. Это все, что я смог сейчас найти.
Он передал банку Сван и посоветовал попить.
— За нами не идут, чтобы откопать нас из этого сортира?
— Не знаю. Может быть… — Он помолчал. — Может быть, скоро.
— У меня один бок горит, будто его поджаривают, а другой мерзнет. Это так неожиданно!
— Все будет хорошо, — заверил Джош.
Смешно, но он не знал, что еще сказать. Он чувствовал, девочка сидит около него, молчит и слушает.
— Отдохните, и силы к вам вернутся, — обратился он к Дарлин.
— Вот видишь, Сван? Я же говорила тебе, со мной все будет хорошо.
Больше Джошу делать тут было нечего. Он взял у Сван банку с персиковым соком и подполз к бредившему Поу-Поу. «Идет с косой, — бормотал старик. — О боже… Ты нашел ключ? Как же я теперь заведу грузовик без ключа?»
Джош дотронулся до его лба, приподнял старику голову и поднес вскрытую банку к его губам. Поу-Поу и трясся в ознобе, и горел в жару.
— Попейте, — сказал Хатчинс. Старик, послушный, как ребенок, припал к жестяному краю.
— Мистер? Мы собираемся выбираться отсюда?
Джош не думал, что девочка снова рядом. Голос у нее был все такой же спокойный, и говорила она шепотом, чтобы не услышала мать.
— Конечно, — ответил он.
Ребенок промолчал, и у Джоша снова возникло ощущение, что Сван даже в темноте видит: он лжет.
— Я не знаю, — прибавил он. — Может быть. Может быть, нет. Это зависит…
— Зависит от чего?
«Да уж точно не от меня», — подумал он.
— Это зависит от того, что сейчас творится там, снаружи. Ты понимаешь, что произошло?
— Что-то взорвалось, — ответила она.
— Правильно. Но и во многих других местах тоже что-то взорвалось. Целые города. Там, вполне вероятно… — Он поколебался, говорить ли ей все, как есть. — Возможно, миллионы людей погибли или завалены так же, как и мы. Поэтому, может быть, не осталось никого, чтобы вызволить нас.
Она помолчала с минуту, потом сказала:
— Это не то, о чем я спрашивала. Я спросила: «Мы собираемся выбираться отсюда?»
Джош понял, что она имеет в виду: намерены ли они сами попытаться освободиться, вместо того чтобы ждать, что кто-то придет им на помощь.
— Ну, — вздохнул он, — если бы у нас под рукой имелся бульдозер, я бы ответил «да». А так — я не думаю, что мы в ближайшее время сможем что-нибудь предпринять.
— Моя мама действительно больна, — сказала Сван, и на этот раз голос ее дрогнул. — Я боюсь.
— Я тоже, — признался Джош.
Девочка всхлипнула, но тут же утихла, совладав с волнением огромным усилием воли. Джош протянул руку и коснулся ее локтя. На ее коже лопнули волдыри. Мужчина вздрогнул и отдернул руку.
— А ты как? — спросил он Сван. — Болит что-нибудь?
— Кожа. Как будто ее колет и царапает. И живот еще. Меня уже давно тошнило, а недавно все-таки вырвало, но я сделала это там, в углу.
— Да, я тоже нехорошо себя чувствую.
Ему хотелось помочиться, и он уже подумывал, как бы устроить какую-нибудь систему санитарии. У них имелась масса консервированных продуктов, фруктовых соков и трудно сказать чего еще, заваленного землей.
«Прекрати!» — приказал он себе, потому что эти мысли оставляли ему капельку надежды.
Воздух скоро закончится! В их положении нет никакого способа выжить!
Но он понимал, что они находятся в единственном месте, которое могло защитить их от взрыва. Из-за огромной толщи земли, наваленной сверху, радиация не могла сюда проникнуть. Джош устал, у него ломило суставы, но ему больше не хотелось лежать и умирать. Если он сдастся, то девочке придется остаться здесь замурованной. Если же он поборет слабость и станет действовать, наведет порядок в банках с едой, он сможет добиться того, что они проживут еще… сколько? Ему стало интересно. Еще день? Неделю?
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Девять, — ответила девочка.
— Девять, — тихо повторил Джош и покачал головой.
Гнев и печаль боролись в его душе. Девятилетний ребенок должен играть на летнем солнышке. Девятилетний ребенок не должен сидеть в темном подвале, одной ногой в могиле. Это несправедливо! К чертям собачьим, как это несправедливо!
— Как тебя зовут? — спросила она.
Прошла минута, прежде чем он обрел дар речи.
— Джош. А тебя — Сван?
— Сью Ванда. Но мама зовет меня Сван. А как вы стали великаном?
В его глазах стояли слезы, но ему удалось улыбнуться.
— Наверно, в детстве хорошо ел кашу, когда был примерно в твоем возрасте.
— И от каши вы стали великаном?
— Ну, я всегда был большим. Раньше я играл в футбол, сначала в университете в Оберне, затем за «Нью-Орлеан сэйнтс».
— А сейчас?
— Сейчас — нет. Я… я борец, — сказал он. — Профессиональная борьба. Выступаю в роли плохого парня.
— А-а-а… — Сван задумалась.
Она вспомнила, что один из ее многочисленных «дядей», дядя Чак, раньше ходил на борцовские матчи в Уичито и смотрел их по телевизору.
— Вам это нравилось? Я имею в виду быть плохим парнем?
— По правде говоря, это просто игра. Я лишь изображал плохого. И даже не знаю, нравилось мне это или нет. Просто я умел это делать.
— Суслик в норе! — вскрикнул Поу-Поу. — Господи, пусть он уйдет!
— Почему он все время говорит про суслика? — спросила Сван.
— Ему очень больно. Он не понимает, что говорит.
Поу-Поу бредил о тапочках, о том, что злакам нужен дождь, потом опять умолк. От тела старика несло жаром, как из открытой печки, и Джош понимал: долго тот не протянет. Одному богу было известно, что произошло в его мозгу, когда он смотрел на взрыв.
— Мама сказала, что мы едем в Блейкмен, — сказала Сван, отвлекая его внимание от старика. Девочка осознала, что тот уже при смерти. — Она говорила, мы едем домой. А вы куда?
— В Гарден-Сити. Я должен был там выступать.
— Там ваш дом?
— Нет. Мой дом в Алабаме, далеко-далеко отсюда.
— Мама говорила, что мы едем к дедушке. Он живет в Блейкмене. А в Алабаме живет ваша семья?
Он подумал о Рози и сыновьях. Но теперь они — часть чьей-то другой судьбы, если, конечно, еще живы.
— У меня нет никакой семьи, — сказал Джош.
— Разве у вас нет никого, кто вас любит? — спросила Сван.
— Нет, — ответил он. — Думаю, нет.
Он услышал стон Дарлин и сказал:
— Последи за мамой.
— Да, сэр.
Сван поползла было от него, но потом оглянулась на великана.
— Я знала, что случится что-то ужасное, — сказала она. — Я поняла это в ту ночь, когда мы покинули трейлер дяди Томми. Я пыталась объяснить это маме, но она не поняла.
— Как же ты узнала?
— Мне сказали светлячки, — ответила она. — Я поняла это по их свечению.
— Сью Ванда, — слабым голосом позвала Дарлин. — Сван? Где ты?
— Тут, мама. — Девочка поползла назад к матери.
«Светлячки ей сказали, — подумал Джош. — Правильно. По меньшей мере, у ребенка развито воображение. Это хорошо. Иногда воображение может стать лучшим укрытием, когда дела идут совсем неважно».
Но вдруг он вспомнил стаи саранчи, в которые попал его автомобиль. «В последние два-три дня они летели с полей тысячами», — говорил Поу-Поу. Странно.
«Может, саранча как-то узнала про то, что должно произойти на этих полях? — удивился Джош. — Наверное, насекомые умеют предчувствовать катастрофу. В этот раз, может быть, они уловили запах беды в ветре? Или в самой земле?»
Мысли его перешли к более важным вопросам. Сначала ему нужно найти место, чтобы справить нужду, иначе его мочевой пузырь лопнет. Прежде ему не приходилось делать это, сидя на корточках. Но если с воздухом все будет в порядке и они еще сколько-нибудь протянут, то с этим что-то надо придумать. Ему не улыбалось ползать по своему добру, как, впрочем, и по чужому. Пол состоял из бетона, но весь растрескался от толчков… И тут Хатчинс вспомнил про мотыгу, на которую наткнулся где-то в завале. Можно выкопать отхожее место.
Джош решил обследовать на четвереньках подвал, собирая консервы и все, что попадется в руки. Здесь явно много припасов, а в банках может быть достаточно воды и соков, чтобы продержаться какое-то время. Больше всего они нуждались в свете; Джош никогда прежде не подозревал, как он станет скучать по электричеству.
Он отполз в дальний угол, чтобы помочиться.
«Долго придется ждать до следующей ванны, — подумал он. — Зато в ближайшее время не понадобятся солнечные очки».
Его передернуло, и он поморщился. Моча, вытекавшая из него, жгла, как аккумуляторная кислота.
«Однако я жив! — подбодрил он себя. — Может, не так уж много в мире того, ради чего стоит жить, но я жив. Завтра, может, я и умру, но сегодня я жив и писаю, стоя на коленках».
В первый раз после взрыва он позволил себе подумать, что когда-нибудь каким-нибудь образом он еще сумеет снова увидеть мир снаружи.

Глава 18
Сделать первый шаг

Темнота спустилась внезапно. В июльском воздухе стоял декабрьский холод, черный ледяной дождь продолжал поливать руины Манхэттена.
Сестра Жуть и Арти Виско стояли на гребне гряды, образованной развалинами зданий, и смотрели на запад. На другом берегу Гудзона на нефтеперегонных заводах Хобокена и Джерси-Сити все еще полыхали пожары, там бушевало оранжевое пламя. На западе же пожаров не было. Капли дождя стучали по сморщенному пестрому зонтику, который Арти нашел в руинах магазина спорттоваров. Магазин этот снабдил их и другими сокровищами: светоотражающим ярко-оранжевым рюкзаком, который теперь висел за плечами Арти, и новой парой кроссовок для Сестры Жуть. В сумке «Гуччи», висевшей у нее на плече, лежали обгоревшая буханка ржаного хлеба, две банки анчоусов с ключиками на крышках, пакет жареных ломтиков ветчины и чудом уцелевшая, пережившая катастрофу бутыль канадского имбирного эля. Путникам потребовалось несколько часов, чтобы пересечь пространство между началом Пятой авеню и первым пунктом назначения — туннелем Линкольна. Однако туннель обрушился, и река затопила его до самых ворот для сбора платы за проезд, возле которых горой лежали раздавленные автомобили, бетонные плиты и трупы.
Они молча отвернулись. Сестра Жуть повела Арти на юг, к туннелю Холланда и другим путям под рекой. Прежде чем они дошли, стемнело, и теперь им приходилось ждать утра, чтобы выяснить, не обвалился ли и туннель Холланда. Последний указатель, найденный Сестрой Жуть, гласил: «Двадцать вторая Западная улица», но он валялся на боку в золе и мог быть заброшен сюда взрывом издалека.
— Ну, — тихо сказал Арти, глядя за реку, — непохоже, что там кто-нибудь живет?
— Нет.
Сестра Жуть вздрогнула и поплотнее запахнула норковое манто.
— Холодает. Нужно найти какое-нибудь укрытие.
Она поглядела на смутно проступавшие в сумерках уцелевшие дома. Любой из них мог обрушиться на их головы, но Сестре Жуть куда больше не нравилось, как быстро падает температура.
— Пошли, — позвала она и зашагала к одному из сооружений.
Арти молча последовал за ней.
За время путешествия они встретили лишь четырех человек, не погибших в катастрофе, и трое из них оказались так изувечены, что жизнь в них едва теплилась. Четвертый — страшно обгоревший мужчина в полосатом костюме строгого покроя, — когда они приблизились к нему, взвыл, как собака, и нырнул обратно в расщелину. Сестра Жуть и Арти шли буквально по трупам, и ужасный лик смерти перестал их страшить. Теперь они вздрагивали, заслышав в завалах чей-то стон, а один раз их испугали хохот и визг вдалеке. Они пошли на голоса, но так и не увидели никого живого. Безумный смех преследовал Сестру Жуть. Он напомнил ей о том, что она услышала в кинотеатре, — о смехе человека с горящей рукой.
«Думаю, что там, снаружи, есть и другие уцелевшие, — сказал он. — Вероятно, прячутся где-нибудь. В ожидании смерти. Хотя долго им ждать не придется. Вам тоже».
— Это мы еще посмотрим, гаденыш, — сказала вслух Сестра Жуть.
— Что? — спросил Арти.
— А, ничего. Я просто… думала.
«Думала!» — внезапно поняла она.
Этим она не привыкла заниматься. Последние несколько лет прошли для нее в каком-то угаре, а до них была тьма, нарушаемая только вспышками ярко-голубого света и демоном в желтом дождевике.
«Мое настоящее имя не Сестра Жуть! — вдруг осознала она. — Мое настоящее имя…» Но она не помнила его, как не помнила, кто она и откуда появилась.
«Как я попала сюда?» — спрашивала она себя, но не могла найти ответа.
Они забрались в руины здания из серого камня. Для этого им пришлось вскарабкаться на кучу обломков и проползти через дыру в стене. Внутри оказалось черным-черно, а воздух был пропитан запахом тины и дымом, но по крайней мере они укрылись от ветра. Они на ощупь шли по наклонному полу, пока не наткнулись на угол. Устроившись там, Сестра Жуть полезла в сумку за буханкой хлеба и бутылью с элем. Ее пальцы коснулись стеклянного кольца, обернутого смятой полосатой рубашкой, которую она сняла с манекена. Другие осколки, завернутые в голубой шарф, лежали на дне сумки.
— Вот. — Она отломила хлеба и дала Арти, потом взяла ломоть себе.
Вкус был горелый, но все же лучше, чем ничего. Она сковырнула крышку с бутылки эля, который сразу запенился и полез наружу. Тут же приложив горлышко ко рту, женщина сделала несколько глотков и передала бутылку Арти.
— Терпеть не могу имбирный эль, — сказал он, когда утолил жажду. — Но это лучшее из того, что я когда-либо пил в своей жизни.
— Не выпивай все сразу.
Сестра Жуть задумалась, стоит ли открывать анчоусы, ведь они соленые и пить захочется еще сильнее. Ломтики ветчины были слишком большой роскошью, чтобы съесть их сейчас. Она отломила еще один кусок хлеба для спутника, затем такой же для себя и убрала буханку.
— Знаете, что я ел на ужин, перед тем как это случилось? — спросил Арти. — Говядину. Большое такое ребрышко в одном заведении на Пятидесятой Восточной. Потом я и еще несколько парней пошли по барам. Это был вечерок, скажу я вам! Чертовски здорово провели время!
— Хорошо вы живете.
— Ага. А что вы делали в ту ночь?
— Ничего особенного, — ответила она. — Просто находилась неподалеку.
Арти на время затих, жуя хлеб. Потом продолжил:
— Перед тем как выйти, я позвонил жене. Кажется, я наврал ей — сказал, что пойду прогуляюсь, хорошо поем и вернусь в отель. Она просила меня быть осторожным и сказала, что любит меня. Я заверил, что люблю ее и через пару дней вернусь.
Он умолк и вздохнул. Сестра Жуть услышала, как у него перехватило дыхание.
— Боже, — прошептал он, — я рад, что позвонил ей. Рад, что услышал ее голос до того, как это случилось. Эй, леди, а что, если в Детройт тоже попали?
— Попали? Что значит — попали?
— Ядерной бомбой, — сказал он. — Что еще, вы думаете, могло сотворить такое? Ядерная бомба! Может, даже не одна. Возможно, их сбросили по всей стране! Вероятно, попали во все города, и в Детройт тоже!
В голосе Арти зазвучали истерические нотки, и мужчина заставил себя остановиться и успокоиться.
— Нас бомбили эти сволочи-русские, леди. Вы что, не читали газет?
— Нет, не читала.
— А что же вы делали? Жили на Марсе? Любой, кто читает газеты и смотрит телик, мог сообразить, что это свинство не за горами! Русские разбомбили нас к чертовой матери… и я думаю, мы сполна ответили им тем же.
«Ядерная бомба?» — удивленно подумала Сестра Жуть.
Она едва вспомнила, что это такое. Ядерная война — уж о ней-то она беспокоилась меньше всего!
— Надеюсь, если попали в Детройт, то она умерла быстро. Я имею в виду, что надо бы надеяться на такое. Чтобы она умерла быстро, без страданий. — произнес Арти.
— Да. Думаю, это правильно.
— Хорошо ли… правильно ли, что я солгал ей? Но эта была «белая» ложь. Я не хотел, чтобы она беспокоилась обо мне. Она волнуется, что я много пью и делаю глупости. Я не умею пить. Правильно ли, что вчера вечером я сказал ей «белую» ложь?
Сестра Жуть поняла: он умолял ее подтвердить, что поступил правильно.
— Конечно, — сказала она ему. — Многие в тот вечер сделали хуже. А она легла спать, не волнуясь о…
Что-то острое кольнуло Сестру Жуть в левую щеку.
— Не двигайтесь, — предупредил женский голос. — А лучше не дышите. — Голос дрожал: тот, кто говорил, сам был испуган до смерти.
— Кто здесь? — спросил Арти, у которого душа ушла в пятки. — Эй, леди! Как вы?
— В порядке, — ответила Сестра Жуть.
Она ощупала щеку и почувствовала нажим острого, как нож, куска стекла.
— Я сказала не двигаться. — Осколок уперся в нее. — Сколько еще ваших?
— Только один.
— Арти Виско. Меня зовут Арти Виско. Где вы?
Последовала длинная пауза. Затем женщина спросила:
— У вас есть еда?
— Да.
— Вода? — На этот раз прозвучал мужской голос, откуда-то слева. — Есть вода?
— Не вода. Имбирный эль.
— Давай посмотрим, на что они похожи, Бет, — сказал мужчина.
Вспыхнуло пламя зажигалки, такое яркое во тьме, что Сестре Жуть пришлось на несколько секунд зажмуриться. Незнакомка поднесла огонь к ее лицу, а потом к лицу Арти.
— Думаю, все нормально, — сказала она мужчине, который вышел на свет.
Сестра Жуть смогла разглядеть женщину, присевшую около нее. Лицо у нее было распухшее, на переносице — рана, но все же она выглядела молодо, может, чуть старше двадцати пяти лет. На покрытой волдырями голове осталось несколько свисающих колечек от кудрявых светло-каштановых волос. Брови выжгло, темно-голубые глаза опухли и покраснели. Девушка была стройной, одета в синее полосатое платье в пятнах крови. Длинные тонкие руки сплошь покрыты волдырями. На ее плечи было накинуто что-то вроде куска шитого золотом занавеса.
На мужчине были лохмотья полицейской формы. Он был старше — вероятно, ближе к сорока годам, и его темные, коротко стриженные волосы сохранились только на правой стороне головы, а на левой сожжены до мяса. Это был крупный, грузный мужчина. Его забинтованная левая рука висела на перевязи, сделанной из той же грубой, с золотистыми прошивками материи.
— Боже мой! — сказал Арти. — Леди, мы нашли полицейского!
— Откуда вы? — спросила Бет.
— Не отсюда. А вам-то что?
— Что здесь? — Женщина кивнула на сумку.
— Вы так интересуетесь или хотите ограбить?
Та в нерешительности поглядела на полицейского, потом опять на Сестру Жуть, опустила кусок стекла и заткнула его за пояс.
— Я вас просто спрашиваю.
— Обгорелый хлеб, пара банок анчоусов и немного ломтиков ветчины.
Почти увидев, как девушка сглотнула слюну, Сестра Жуть залезла в сумку и вынула хлеб:
— Вот. Ешьте на здоровье.
Бет отломила кусок и передала уменьшившуюся буханку полицейскому, который тоже взял себе немного и засунул в рот так, будто это была манна небесная.
— Можно? — И Бет потянулась за элем.
Сестра Жуть позволила ей и, когда оба, девушка и полицейский, напились, почувствовала по весу бутылки, что осталось не больше трех хороших глотков.
— Вся вода заражена, — сказала Бет. — Вчера один из нас попил из лужи. Вечером его стало рвать кровью. Примерно через шесть часов он умер. Мои часы все еще ходят. Смотрите.
Она показала Сестре Жуть свой «Таймекс». Стекло помутнело, но старые часы продолжали тикать. Было восемь двадцать две.
— Один из нас, — сказала она.
— Сколько же вас? — спросила Сестра Жуть.
— Еще двое. Ну, на самом-то деле всего один. Латиноамериканка. Мистер Каплан скончался прошлой ночью. Парень вчера тоже умер. А миссис Айверс умерла во сне. В живых остались только четверо.
— Трое, — уточнил полицейский.
— Ах да. Правильно. Осталось трое. Латиноамериканка там, внизу. Мы не могли заставить ее двинуться с места, и никто из нас не знает испанского. А вы?
— Нет. Извините.
— Я Бет Фелпс, а он Джек… — Она не могла вспомнить его фамилию и покачала головой.
— Джек Томашек, — подсказал он.
Арти опять представился, но Сестра Жуть спросила:
— А почему вы сидите не здесь, наверху, а там, в подвале?
— Там теплее, — ответил ей Джек, — и безопаснее.
— Безопаснее? Это почему? Здание старое. Если его снова тряхнет, все это свалится вам на головы.
— Мы только сегодня вышли наверх, — объяснила Бет. — Парень — ему было около пятнадцати, думаю, — был самым крепким из нас. Он был эфиопом или кем-то вроде того и почти не говорил по-английски. Он вышел поискать еды и принес несколько банок тушеной говядины, кошачьей еды и бутылку вина. Но… они выследили его. И нашли нас.
— Они? — спросил Арти. — Кто они?
— Трое. Так обожжены, что трудно разобрать, кто из них мужчина, а кто женщина. Они пришли за ним сюда — с молотками и розочками от бутылок. У одного был топор. Они хотели забрать нашу еду. Парень подрался с ними, и тот, с топором…
Голос Бет дрогнул, глаза остекленели и уставились на оранжевый огонек зажигалки в ее руке.
— Они обезумели, — сказала она. — Они… они были бесчеловечны. Один из них порезал мне лицо. Думаю, я еще счастливо отделалась. Мы сбежали от них, и они забрали нашу еду. Не знаю, куда они ушли. Но я помню… от них пахло… словно горелыми чизбургерами. Не смешно? Но именно так я и подумала — горелыми чизбургерами. Поэтому мы стали прятаться в подвале. Теперь уже невозможно понять, что еще может случиться наверху.
«Вы не знаете и половины того, что случилось», — подумала Сестра Жуть.
— Я пытался отбиться от них, — сказал Джек. — Но мне кажется, я больше не в боевой форме.
Он повернулся к ним спиной, и Арти с Сестрой Жуть вздрогнули. Спина Томашека от плеч до пояса представляла собой багровую гноящуюся массу обожженной ткани. Он опять повернулся к ним лицом.
— Худший дерьмовый солнечный ожог, который когда-либо получал этот старый поляк, — горько улыбнулся он.
— Мы услышали вас наверху, — сказала им Бет, — и подумали, что те твари вернулись. Мы поднялись, чтобы разведать, и поняли, что вы едите. Послушайте… Латиноамериканка тоже не ела. Можно, я возьму ей немного хлеба?
— Покажите нам подвал. — Сестра Жуть встала. — Я открою ветчину.
Бет и Джек повели их в вестибюль. Сверху лилась вода, образуя на полу большую черную лужу. От вестибюля пролет деревянных ступенек без перил спускался во тьму. Лестница опасно шаталась под их ногами.
В подвале действительно было теплее, всего на пять-шесть градусов, но изо рта все равно шел пар. Каменные стены еще оставались целы, а потолок почти не поврежден, если не считать нескольких трещин, через которые дождевая вода просачивалась вниз.
«Это старое здание, — подумала Сестра Жуть, — а тогда строили не так, как сейчас. Через равные промежутки потолок поддерживали каменные опоры, некоторые из них покрылись трещинами, но ни одна не обрушилась. Пока не обрушилась».
— Вот она.
Бет прошла к фигуре, прижавшейся к основанию одной из колонн. Черная вода стекала рядом с ее головой. Девушка сидела в растекающейся луже зараженного дождя и что-то держала в руках. Зажигалка проводницы погасла.
— Извините, — сказала Бет. — Трудно держать, потому что она нагревается, и мне не хочется тратить бензин. Это зажигалка мистера Каплана.
— Что вы сделали с телами?
— Мы убрали их подальше. Тут много коридоров. Мы оттащили их в конец одного из них и там оставили. Я… я хотела произнести над ними молитву, но…
— Что «но»?
— Я забыла, как надо молиться, — ответила она. — Молитвы… кажется, теперь не имеют большого смысла.
Сестра Жуть что-то промычала и полезла в сумку за пакетом с ветчиной. Бет наклонилась и протянула латиноамериканке бутылку с элем. Дождевая вода попала ей на руку.
— Вот, — сказала Бет, — немного питья. Эль дринко.
Латиноамериканка издала хнычущий, жалобный звук, но не ответила.
— Она так и сидит здесь, — пояснила Бет. — Вода попадает на нее, но она не переходит на сухое место. Хотите есть? — спросила она латиноамериканку. — Кушать, есть? Боже, как можно жить в Нью-Йорке, не зная английского?
Сестра Жуть стянула с ветчины почти весь пластик. Она оторвала кусочек ломтика и встала на колени около Бет Фелпс.
— Посветите еще зажигалкой. Может, если она увидит, что у нас есть, нам удастся сдвинуть ее с места.
Вспыхнула зажигалка. Сестра Жуть взглянула на покрытое волдырями, но все еще милое лицо латиноамериканки, которой, вероятно, было не больше двадцати лет. Длинные черные волосы обгорели на концах, и там, где локоны были выжжены, виднелась кожа. Девушка не прореагировала на свет. Ее большие влажные карие глаза были устремлены на то, что она держала в руках.
— О, — слабо охнула Сестра Жуть. — О… нет.
Ребенку, девочке с блестящими, как у матери, волосами, было, вероятно, года три. Сестра Жуть не видела ее личика. И не хотела видеть. Одна застывшая маленькая ручка выгибалась вверх, как будто тянулась к матери, тело неуклюже лежало на руках девушки, и Сестра Жуть поняла, что ребенок мертв.
Вода текла через дыру в потолке, омывая волосы латиноамериканки и ее лицо черными слезами. Женщина стала тихонько напевать, нежно баюкая труп.
— Она не в своем уме, — сказала Бет. — Вот так и сидит с прошлой ночи, когда ребенок умер. Если она не уйдет из этой воды, тоже умрет.
Сестра Жуть слышала Бет очень смутно, словно издалека. Она протянула руки к латиноамериканке.
— Послушайте, — сказала она странным голосом, незнакомым для нее самой. — Я возьму ее. Дайте ее мне.
Дождевая вода черными ручьями стекала по ее ладоням. Латиноамериканка запела громче.
— Дайте ее мне. Я возьму ее.
Девушка стала качать труп еще сильнее.
— Дайте ее мне.
Сестра Жуть услышала, что ее голос отдается безумным эхом, и вдруг мысленно увидела вспышки голубого света.
— Я… возьму… ее.
Падал дождь, и гром гремел, как глас Божий: «Ты!.. Ты, грешница! Ты, пьяная грешница, убила ее и теперь должна заплатить…»
Она опустила взгляд. На ее руках лежал труп маленькой девочки. Светлые волосы ребенка были в крови, а открытые глаза заливал дождь. Вращалась голубая мигалка патрульной машины, и полицейский в желтом дождевике, нагнувшись к женщине, сидящей на дороге, мягко сказал:
— Давайте же. Вы должны отдать ее мне.
Он оглянулся через плечо на напарника, который устанавливал сигнальные знаки возле покореженного перевернутого автомобиля.
— Она не в себе. Я чувствую запах алкоголя. Мне нужна твоя помощь.
И тогда они оба, два демона в желтых дождевиках, подошли к ней, чтобы отобрать у нее ребенка. Она отпрянула и стала отбиваться от них, выкрикивая:
— Нет! Вы ее не получите! Я не дам вам ее отнять!
Но громовой голос приказал: «Отдай ее, грешница, отдай ее». А когда она закричала и зажала уши ладонями, чтобы не слышать голос Судии, они взяли у нее дитя.
Из руки девочки выпал стеклянный шар, забавная безделушка, внутри которой таился снежный пейзаж игрушечной деревни в сказочной стране.
«Мама, — вспомнила она возбужденный детский голос, — смотри, что я выиграла на дне рождения. У меня получился самый лучший хвостик для ослика!»
Девочка потрясла шар, и на мгновение — всего лишь на мгновение — мать отвела взгляд от дороги, чтобы сфокусировать свое затуманенное зрение на мелких снежинках, падавших на крыши в далекой волшебной стране.
Она видела, как падает стеклянный шар, словно в страшно замедленной съемке, и закричала, потому что знала: он вот-вот разобьется о бетон, а когда он разобьется, все пропадет и исчезнет.
Шар ударился прямо перед ней, и, когда разлетелся на тысячи сверкающих осколков, ее крик оборвался и перешел в сдавленный стон.
— О, — прошептала она, — о… нет.
Сестра Жуть смотрела на мертвое дитя на руках латиноамериканки.
«Моя маленькая девочка мертва, — вспомнила она. — Я взяла ее в гости на день рождения, была пьяна и загнала машину прямо в кювет. О Боже… О возлюбленный Иисус! Грешница. Пьяная, безнравственная грешница! Я убила ее. Я убила мою маленькую девочку. О Боже, прости меня…»
Слезы обожгли ей глаза и потекли по щекам. В ее сознании, как сорванные листья в бурю, проносились обрывки воспоминаний: муж, обезумевший от горя, проклинавший ее и кричавший, что больше не хочет ее видеть; мать, смотревшая на нее с отвращением и жалостью и говорившая, что ей никогда уже не родить ребенка; врач в больнице, качавший головой и проводивший осмотр в строго определенные часы; больничные коридоры, где нелепые, неуклюжие безумные женщины болтали, визжали и дрались из-за гребенки; и высокий забор, через который она перелезла в тишине ночи и сквозь снежную вьюгу ушла прятаться в соседнем лесу.
«Моя маленькая девочка мертва, — подумала она. — Мертва и покинула меня давным-давно».
Слезы почти ослепили Сестру Жуть, но она видела достаточно хорошо, чтобы понять: ее дочь не страдала так, как та, которая лежала сейчас на руках латиноамериканки. Ее маленькую девочку похоронили в тени дерева на вершине холма. Эта должна лежать в холодном сыром подвале в городе мертвых.
Латиноамериканка подняла голову и поглядела на Сестру Жуть отчаянными, затравленными глазами. Она моргнула и медленно протянула руку сквозь лившуюся сверху воду, чтобы коснуться щеки женщины. Слезинка на секунду замерла на кончике ее пальца, прежде чем упасть.
— Дайте ее мне, — прошептала Сестра Жуть. — Я приму ее.
Девушка снова задержала тоскливый взгляд на трупике, потом из ее глаз хлынули слезы и смешались с текущим по лицу черным дождем. Она поцеловала личико мертвого ребенка, на миг прижала дочку к себе, а затем передала Сестре Жуть.
Та взяла тельце так, будто принимала дар, и стала подниматься.
Но латиноамериканка опять протянула руку и коснулась раны в форме распятия на шее Сестры Жуть. Она изумленно произнесла:
— Бендито. Муи бендито.
Сестра Жуть встала, а латиноамериканка медленно отползла от воды и легла на пол, съежившись и дрожа. Джек Томашек взял трупик у Сестры Жуть и пошел во тьму.
— Не знаю как, но вы это сделали, — сказала Бет.
Она нагнулась, чтобы дать латиноамериканке бутылку с элем. Девушка взяла ее у Бет и допила до конца.
— Боже мой, — сказал Арти Виско, стоявший позади Сестры Жуть, — я только что понял… Я даже не знаю вашего имени.
— Имя… Какое? — удивилась она.
«Какое у меня имя? Откуда я появилась? Где то тенистое дерево, что приютило мою маленькую девочку?» Ни один ответ не пришел к ней.
— Можете звать меня… — Она смутилась.
«Я же бездомная нищенка, — подумала она. — Я никто, всего лишь безымянная нищенка, и я не знаю, куда иду… но, по крайней мере, я знаю, как попала сюда».
— …Сестра, — ответила она. — Зовите меня Сестра. — И до нее дошел внутренний крик: «Я больше не безумна!»
— Сестра, — повторил Арти. Он произнес это как «систа». — Не бог весть какое имя, но думаю, что подходящее. Рад познакомиться с вами, Сестра.
Она кивнула. Смутные воспоминания все еще крутились у нее в голове. Боль, порожденная ими, не уходила, но это случилось очень давно — со слабой и беспомощной женщиной.
— Что же нам теперь делать? — спросила ее Бет. — Не можем же мы просто оставаться здесь?
— Нет. Не можем. Завтра мы с Арти собираемся пройти через туннель Холланда, если он не поврежден. Мы идем на запад. Если вы трое хотите идти с нами, приглашаем.
— Оставить Нью-Йорк? А что, если… там ничего нет? Что, если все пропало?
— Будет нелегко, — твердо сказала Сестра. — Будет чертовски трудно и очень опасно. Не знаю, что там с погодой, но все же нам надо сделать первый шаг, ибо это единственный известный мне способ попасть куда-либо. Правильно?
— Правильно, — эхом ответил Арти. — У вас хорошая обувь, Бет. Она выдержит долгую дорогу.
— Идти придется далеко, — рассудила Сестра. — Очень далеко, и одному богу известно, что мы там найдем. Или что нас встретит.
— Хорошо, — решила Бет. — Ладно, я с вами.
Она опять погасила зажигалку, чтобы не тратить зря бензин. На этот раз ей показалось, что вокруг не так уж темно.

Часть четвертая
Руины

Глава 19
Самая большая в мире гробница

Человек с обрубком правой руки, замотанным окровавленными лоскутьями рубашки, осторожно продвигался по иссеченному глубокими трещинами коридору. Он боялся, что упадет и рана снова откроется. Кровь сочилась из обрубка много часов, пока наконец не свернулась. Он ослаб, у него кружилась голова, но он заставлял себя идти, потому что хотел увидеть все сам. Сердце колотилось, в ушах шумело. Но больше всего человеку досаждал зуд между большим и указательным пальцами правой руки, которой уже не было. Зуд в руке, которой нет, сводил его с ума.
Рядом с ним шел одноглазый горбун, а впереди, с фонарем, разведывая дорогу, — подросток в разбитых очках. В левой руке мальчик сжимал секач с лезвием, испачканным кровью полковника Джимбо Маклина.
Роланд Кронингер остановился. Луч фонарика прошивал смутный воздух перед ним.
— Это тут, — сказал Тедди Уорнер. — Вот тут, видите? Я же говорил вам? Я говорил!
Маклин прошел несколько шагов вперед и взял у Роланда фонарик. Он пошарил лучом по стене из валунов и плит, которые полностью перекрыли коридор впереди; полковник старался отыскать трещину, слабое место, дырку, куда можно было бы вставить какой-нибудь рычаг. Но там и крысе было не проскочить.
— Господь нам поможет, — тихо сказал Маклин.
— Я же говорил! Видите? Разве я не говорил вам? — бормотал Мишка Тедди.
Обнаруженная преграда отняла у него остатки воли, которые еще двигали им.
За этой каменной стеной находился склад с неприкосновенным запасом продовольствия и воды и помещение с оборудованием. Они оказались отрезаны от всего: от запасных фонарей и батареек, туалетной бумаги, сигнальных ракет — от всего.
— Мы в заднице, — хихикнул Уорнер. — О, мы в полной заднице!
В луче фонарика оседала пыль. Маклин посветил вверх и увидел рваные щели, раздиравшие потолок. Значительная часть коридора могла обрушиться в любой момент. Кабели и провода оборвались, а стальные опорные балки, предназначавшиеся для сохранения «Дома Земли» при ядерном нападении, были начисто срезаны. Тедди то смеялся, то всхлипывал. Маклин осознал всю глубину катастрофы и больше не мог выносить свидетельства человеческой слабости. Он стиснул зубы, лицо его перекосило от ярости, и он повернулся, чтобы ударить капитана Уорнера по лицу зудящей правой рукой.
Но руки у него не было, и, едва он занес культю, страшная боль оглушила его, сквозь тряпки закапала кровь.
Маклин бережно прижал искалеченную руку к груди и плотно зажмурил глаза. Он чувствовал себя отвратительно, словно вот-вот его вырвет или он потеряет сознание.
«Дисциплина и контроль, — думал он. — Возьми себя в руки, солдат! Возьми себя в руки, мать твою! Когда я открою глаза, — сказал он себе, — каменный завал исчезнет. Мы сможем пройти прямо по коридору туда, где лежит еда. У нас будет все, что нужно. Пожалуйста, Боже… Пожалуйста, сделай, чтобы все было как надо».
Он открыл глаза.
Преграда из камней осталась на месте.
— Есть у кого-нибудь пластиковая взрывчатка? — спросил Маклин. Его голос эхом отдавался в коридоре. Это был призрачный голос человека, сидящего на дне грязной ямы с трупами.
— Придется умирать, — сказал Тедди Уорнер, смеясь и плача. Единственный его глаз глядел дико. — Мы в самой большой в мире гробнице!
— Полковник? — позвал мальчик.
Маклин осветил лицо Роланда. Это была запыленная, забрызганная кровью бесстрастная маска.
— У нас есть руки, — сказал Роланд.
— Руки. Конечно. Одна рука у меня. Две у тебя. Две руки Тедди Уорнера ни хрена не стоят. Конечно, у нас есть руки.
— Не наши руки, — спокойно ответил Роланд. К нему пришла идея, простая и ясная. — Их руки. Тех, кто еще остался наверху.
— Гражданских? — усомнился Маклин. — Пожалуй, не найдем и десятка годных к работе. И посмотри на потолок. Видишь эти трещины? Остальное вот-вот упадет. Кто будет работать, когда такое висит над головой?
— От завала до пищи далеко?
— Не знаю. Может, двадцать футов. Может, тридцать.
Роланд кивнул:
— А если сказать им, что десять? Они не знают про потолок. Как вы думаете, будут они работать или нет?
Маклин заколебался.
«Это же мальчик, — думал он. — Что он понимает?»
— Мы втроем погибнем, — сказал Роланд, — если не доберемся до еды. Но мы не доберемся до нее, если не заставим кого-нибудь работать. Потолок может упасть, а может и не упасть. Даже если он упадет, не мы там окажемся под ним.
— Люди поймут, что потолок слабый. Достаточно поглядеть вверх и увидеть эти проклятые трещины.
— Они не смогут увидеть их в темноте, — спокойно сказал Роланд. — Фонарь у вас одного, так ведь? — Улыбка тронула уголки его рта.
Маклин медленно сощурился. В полутьме за плечом Роланда Кронингера почудилось какое-то движение. Маклин повел лучом фонарика немного в сторону. Там, пригнувшись, сидел на корточках Солдат-Тень в камуфляжной форме и шлеме, покрытом сеткой, весь в пятнах черной и зеленой маскировочной краски, а лицо его было цвета дыма.
— Малый прав, Джимбо, — шепнул Солдат-Тень. Он встал во весь рост. — Заставь гражданских работать. Пусть работают в темноте, и скажи, что до еды только десять футов. К дьяволу, скажи им, что шесть. Они будут работать еще усерднее. Если они пробьются, прекрасно. Если нет… они всего лишь гражданские. Трутни. Жеребцы-производители. Правильно?
— Да, сэр, — ответил Маклин.
— А?
Роланд увидел, что полковник смотрит куда-то за его правое плечо. У Маклина был тот же лебезящий голос, каким он говорил в бреду там, в яме. Роланд оглянулся, но, конечно, никого не увидел.
— Трутни, — сказал Маклин. — Производители. Правильно.
Он кивнул и переключил внимание с Солдата-Тени на мальчика.
— Хорошо. Поднимемся наверх и посмотрим, сможем ли найти что-нибудь такое, что будет нам полезно. Может, кто-нибудь из моих людей еще жив.
Маклин вспомнил, как сержант Шорр в ужасе убегал из помещения управления.
— Где Шорр? Что с ним? — спросил он Уорнера.
Тедди покачал головой.
— А как насчет доктора Ланга? Жив ли он еще?
— В больнице его не было. — Мишка Тедди старался не смотреть на каменный завал. — Его квартиру я не проверял.
— Ну тогда посмотрим там. Он может нам понадобиться, а кроме того, можно набрать у него болеутоляющих. Мне к тому же понадобятся еще бинты. И нам нужны бутыли, пластиковые бутыли, если найдутся. В туалетах можно набрать воды.
— Полковник! Сэр!
Маклин сразу же повернулся к Роланду.
— Еще одна вещь: воздух, — пояснил мальчик.
— Что — воздух?
— Генератор вышел из строя. Проводка тоже. Как вентиляторы будут подавать воздух?
Маклин питал надежду на выживание, хотя и слабую. Но она тут же разбилась. Без вентиляторов кислород не поступит в «Дом Земли». Сырой воздух, который оставался в убежище, являлся всем, на что они могли надеяться, но как только уровень углекислого газа повысится, они умрут.
Сколько времени пройдет до тех пор, он не знал. Часы? Дни? Недели? Он не хотел далеко загадывать; сейчас важнее всего было найти глоток воды, немного еды и рабочие руки.
— У нас достаточно воздуха, — сказал он. — Хватит на всех, а к тому времени, когда его станет не хватать, мы придумаем, как выйти из положения.
Роланд хотел верить и потому кивнул. Позади подростка кивнул и Солдат-Тень, сказав Маклину: «Молодец».
Полковник осмотрел свою квартиру, расположенную чуть дальше по коридору. Дверь сорвало с петель, часть потолка обрушилась, в полу зияла расщелина, куда рухнули кровать и тумбочка. Ванная тоже развалилась, но при свете фонарика Маклин увидел, что в лунке унитаза осталось несколько пригоршней воды. Он напился. Выпили воды и Тедди, и Роланд. Никогда прежде она не казалась такой вкусной.
Маклин подошел к шкафу. Полки внутри слетели, и содержимое вывалилось наружу. Он встал на колени и, держа фонарь на сгибе покалеченной руки, стал рыться в куче, ища кое-что. Он знал, это должно находиться там. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти.
— Роланд, — позвал полковник. — Поди сюда.
Мальчик встал позади него:
— Да, сэр?
Маклин подал ему автомат «ингрем», лежавший раньше на полке шкафа.
— Под твою ответственность. — И положил в карманы куртки несколько обойм.
Роланд засунул рукоять священной секиры под ремень и обеими руками взял автомат. Он был не тяжелый, но такой… справедливый. Справедливый и значительный, как настоящий символ власти, за который должен отвечать Рыцарь Короля.
— Ты что-нибудь понимаешь в оружии? — спросил его Маклин.
— Мой отец брал меня… — Роланд запнулся. Нет, надо было говорить не так. Совсем не так. — Мне приходилось стрелять по мишени, — ответил он. — Но только не из такого.
— Я научу тебя, как это делать, и всему, что тебе понадобится. Когда понадобится, ты будешь моим указательным пальцем на спусковом крючке.
Он посветил на Уорнера, который стоял в нескольких футах от них и все слышал.
— С этого момента парнишка будет при мне, — сообщил он Тедди, и тот кивнул, но ничего не сказал.
Маклин больше не доверял капитану. Тедди Уорнер был слишком близок к тому, чтобы сорваться и переступить черту рассудочного поведения. Мальчишка — другое дело. У парня крепкие мозги, он ловок — полковник видел, каково было подростку спуститься в яму и проделать то, что от него потребовалось. Парень выглядел слабаком, но если бы он сдался, то сдался бы еще раньше.
Роланд повесил автомат на плечо и приладил так, чтобы удобно было воспользоваться им в случае неожиданности. Теперь он был готов следовать за Королем куда угодно. Из тенистых глубин его памяти стали всплывать лица — мужчина и женщина, — но он вновь отправил их на дно. Он больше не хотел вспоминать их. В этом не было пользы, это только расслабляло.
Маклин был готов.
— Хорошо, — сказал он. — Ну, посмотрим, что получится.
Одноглазый горбун и мальчик в разбитых очках последовали за ним в темноту.

Глава 20
Во чреве зверя

— Леди, — сказал Джек Томашек, — если вы надеетесь пройти через это, то нам с вами не по пути.
Сестра не ответила. С Гудзона ей в лицо дул резкий ветер, и она щурилась из-за колючих снежинок, которые летели из черных туч, растянувшихся по всему горизонту погребальным саваном. Жиденькие желтые лучи солнца пробивались сквозь облака, перемещались, как прожекторы в фильмах о побегах из тюрьмы, и гасли, когда прорехи в облаках закрывались. Река кишела трупами, плавающим хламом, корпусами сгоревших барж и катеров — все это медленно, подобно скоплению рыхлых льдин по весне, уплывало на юг, к Атлантическому океану. На другом берегу этой кошмарной реки все еще полыхали нефтеперегонные заводы, и черный густой дым вихрем сносило на берег Джерси.
Позади Сестры стояли Арти, Бет Фелпс и латиноамериканка, закутанные от холодного ветра в разодранные на полосы занавески и в манто. Латиноамериканка почти всю ночь проплакала, но сейчас глаза у нее высохли, слезы кончились.
Ниже холма, на котором они стояли, находился въезд в туннель Холланда. Он был забит автомобилями, у которых взорвались бензобаки, но это было не самое плохое. Худшим выглядело то, что остовы машин стояли по колеса в грязной воде. Где-то внутри этого длинного и темного туннеля прорвало потолок, и в образовавшуюся дыру лился речной поток, который еще не разрушил подземный коридор, как туннель Линкольна, но делал опасным переход через болото из сгоревших автомобилей, трупов и бог знает чего еще.
— Что-то не хочется мне плавать, — сказал Джек, — или тонуть. Если эта сволочь-туннель рухнет нам на голову, мы пошлем нашим задницам прощальный поцелуй.
— Ну хорошо, а что, есть идея получше?
— Пойти на восток к Бруклинскому мосту. Или пройдем через Манхэттенский мост. Все же лучше, чем здесь.
Сестра быстро взвесила в уме эти предложения. У нее на боку висела сумка, и сквозь нее она ощущала край стеклянного кольца. Время от времени среди долгой ночи ей снилось то неведомое существо с горящей рукой, крадущееся в дыму по развалинам, его глаза искали ее. Оно пугало ее больше, чем полузатопленный туннель.
— А если мосты уничтожены?
— Как?
— Оба моста могут быть разрушены, — спокойно ответила она. — Поглядите вокруг и скажите, как по-вашему, если снесло Всемирный торговый центр и Эмпайр-стейт-билдинг, то могли ли остаться невредимыми эти хлипкие мосты?
— Может быть. Мы не узнаем, пока не увидим.
— На это уйдет целый день. К тому времени туннель может полностью затопить. Не знаю, как остальные, но я не имею ничего против того, чтобы промочить ноги.
— Ну знаете! — Джек потряс головой. — Мне незачем туда лезть. А если вы это сделаете, леди, то у вас не все дома. А кстати, зачем вам уходить из Манхэттена? Здесь можно найти еду, можно вернуться в подвал! Нам незачем уходить.
— Вам, может, и незачем, — согласилась Сестра, — а мне есть зачем. Это место мне не подходит.
— Я иду с вами, — заявил Арти. — Я не боюсь.
— Кто сказал, что мне страшно? — парировал Джек. — Мне не страшно. Я просто еще не совсем тронулся, вот и все.
— Бет? — Сестра повернулась к девушке. — А вы как? Идете с нами или нет?
Фелпс с испугом поглядела на забитый въезд в туннель, но в конце концов ответила:
— Да, иду.
Сестра тронула за руку латиноамериканку, показала на туннель Холланда и сделала шагающий жест двумя пальцами. Несчастная все еще пребывала в шоке и не могла отвечать.
— Нам нужно держаться поближе друг к другу, — сказала Сестра, обращаясь к Бет и Арти. — Я не знаю, насколько глубоко в туннеле. Думаю, нужно взяться за руки, чтобы никого не потерять. Хорошо?
Они кивнули. Джек фыркнул:
— Вы все с ума сошли! У вас не все дома!
Сестра, Бет и Арти стали спускаться с гряды к въезду в туннель. За ними последовала латиноамериканка. Джек закричал:
— Вы ни за что не пройдете там, леди!
Но никто не оглянулся, и в следующий момент Джек догнал их. Когда холодная вода дошла Сестре до лодыжек, женщина остановилась.
— Дайте-ка мне зажигалку, Бет, — сказала она.
Та протянула ей зажигалку, но Сестра не стала высекать огонь. Она взяла Бет за руку, Бет ухватила Арти, а он поймал ладошку латиноамериканки. Джек Томашек замыкал цепь.
— Хорошо. — Сестра услышала в своем голосе страх и поняла, что нужно сделать шаг раньше, чем у нее сдадут нервы. — Пошли.
Она двинулась мимо остовов автомобилей в туннель Холланда, и вода доползла ей до колен. Вокруг, как пробки, плавали дохлые крысы. Они не преодолели и десяти футов, как вода в туннеле дошла им до бедер. Сестра щелкнула зажигалкой. Загорелся слабенький огонек. Пламя высветило впереди кошмарную фантасмагорию перекрученного металла: автомобили, грузовики, такси, разорванные, полузатопленные, немыслимых форм. Стены туннеля были опалены до черноты и, казалось, поглощали свет, вместо того чтобы отражать. Сестра могла только догадываться, какой здесь творился кошмар, когда рвались бензобаки. Впереди, в отдалении, слышался гулкий шум падающей воды.
Сестра потянула человеческую цепь вперед. Вокруг плавали предметы, на которые она избегала смотреть. У Бет перехватило дыхание от ужаса.
— Надо идти не останавливаясь, — сказала ей Сестра. — Не смотреть по сторонам, идти не останавливаясь.
Вода поднялась выше бедер.
— Я наступила на что-то! — вскрикнула Бет. — Бог ты мой… здесь под ногами что-то есть!
Сестра крепче сжала ее руку и повела дальше. Когда она сделала еще десяток шагов, вода поднялась до пояса. Женщина оглянулась через плечо на въезд, от которого они отошли футов на шестьдесят. Тусклый свет, идущий от арки, тянул назад. Но она устремила взгляд вперед, и тут сердце у нее екнуло. Пламя зажигалки отразилось от громадного спутанного клубка металла, почти полностью перегородившего туннель, — груды бывших автомобилей, сплавленных в единое целое. Сестра повернула в узкое пространство между стеной и металлом и на чем-то поскользнулась. Теперь сверху стекали ручьи, и женщина оберегала зажигалку, чтобы вода не залила ее. Впереди все еще слышался шум водопада.
— Он вот-вот рухнет! — запричитал Джек. — Боже… он свалится нам на голову!
— Идти не останавливаясь! — прикрикнула на него Сестра. — Не тормозить!
Впереди стояла непроглядная тьма, только мерцал крошечный огонек.
«Вдруг где-то путь перекрыт совсем? — подумала она и ощутила быстро подступающий страх. — А если мы не успеем пройти? Успокоиться, успокоиться. По одному шагу. Шаг, еще один».
Вода дошла до груди и продолжала подниматься.
— Слушайте! — вдруг сказала Бет и остановилась.
Арти налетел на нее и чуть не соскользнул в вонючую воду.
Сестра ничего не услышала, кроме усилившегося шума воды. Она стала тянуть Бет дальше, и тут над ними раздался глухой стонущий звук.
«Мы во чреве чудовища, — подумала Сестра, — как проглоченный живым Иона».
Что-то тяжело шлепнулось в воду прямо перед ней. Начали падать и другие предметы, отскакивая от обломков искореженного металла с грохотом, похожим на стук работающей кувалды.
«Каменные обломки, — сообразила Сестра. — Боже милостивый, перекрытие вот-вот может обвалиться!»
— Туннель рушится! — закричал Джек, чуть не задохнувшись от страха.
Она услышала, как он барахтается в воде, и поняла, что нервы у него сдали. Она оглянулась и увидела, что он мечется в поисках дороги обратно. Поскользнувшись, он упал в воду и выскочил, захлебываясь и всхлипывая.
— Я не хочу подыхать, не хочу! — Его крики эхом разносились у них за спиной, затихая.
— Никому не двигаться! — скомандовала Сестра, пока другие тоже не сбежали.
Возле них продолжали падать камни, и она сдавила руку Бет так сильно, что хрустнули пальцы. Цепь дрогнула, но устояла. Наконец обвал прекратился, пропал и стонущий звук.
— Все в порядке? Бет? Арти, как девушка?
— Ничего, — ответил он, еще дрожа. — Хотя я сам, кажется, наложил в штаны.
— С этим можно примириться. С паникой нельзя. Идем дальше или нет?
Глаза Бет стеклянно блеснули.
«Она отключилась, — подумала Сестра. — Может, так оно и лучше».
— Арти? Вы готовы? — спросила она.
Толстяк только пробурчал что-то.
Они наугад двинулись вперед по воде, доходившей им до плеч. Впереди по-прежнему царила тьма, ни малейшего намека на выход из туннеля. Сестра вздрогнула, когда в десяти футах от них огромный камень величиной с крышку люка обрушился на смятый автомобиль. Приближался шум водопада, а туннель над их головами стонал, сдерживая напор Гудзона. Далеко позади послышался еле различимый крик:
— Вернитесь! Пожалуйста, вернитесь!
Она пожелала Джеку Томашеку всего хорошего, а потом голос его пропал в реве водопада. Сумка Сестры наполнилась водой, промокшая одежда отяжелела, но женщина держала зажигалку в вытянутой руке. Пальцам было горячо, однако Сестра не смела погасить огонек. Она видела, как пар от дыхания стелется понизу, от воды ноги потеряли чувствительность, закоченевшие колени ныли.
«Еще шаг, — твердила она. — Потом еще один. Не останавливаться».
Они миновали сюрреалистическое нагромождение железа. Латиноамериканка закричала от боли, когда какая-то железка под водой порезала ей ногу, но стиснула зубы и не дрогнула. Немного дальше Арти зацепился за что-то и упал, но поднялся, отплевываясь и кашляя.
И тут коридор повернул.
— Стоп, — сказала Сестра.
Перед ними, поблескивая в слабом свете, сверху потоком лилась вода, перекрывая туннель по всей ширине. Им предстояло пройти через водопад, и Сестра знала, что это такое.
— Мне придется выключить зажигалку, пока мы не пройдем насквозь, — сказала она. — Всем держаться как можно ближе друг к другу. Готовы?
Она почувствовала, как Бет сдавила ей руку. Арти гаркнул:
— Готовы!
Сестра погасила огонь. Их поглотила тьма. Сердце Сестры бешено колотилось. Женщина сжала зажигалку в кулаке, защищая от воды, и двинулась вперед.
Удар падающего потока сбил ее с ног. Она потеряла руку Бет и услышала вскрик. Испугавшись, Сестра попыталась встать на ноги, но на дне было что-то скользкое и вязкое.
Вода попала Сестре в рот, в глаза, она не могла вдохнуть и в темноте сбилась с дороги. Левая ее нога застряла, зацепившись за какой-то предмет. Из груди готов был вырваться крик, но она знала, что, если сдастся, они все погибнут. Она шарила свободной рукой по сторонам, пытаясь другой держать зажигалку. За ее плечо уцепились чьи-то пальцы.
— Я держу тебя! — крикнула Бет, хотя и ее вода сбивала с ног.
Фелпс поддерживала Сестру, пока та с трудом вытаскивала ногу, едва не разорвав кроссовку. Освободившись, Сестра повела остальных подальше от этого препятствия.
Никто не заметил, сколько времени им понадобилось, чтобы пройти водопад: может быть, две минуты, а может, и три. Но вдруг стена потока кончилась, и Сестра больше не хватала ртом воздух. Голова и плечи у нее были избиты так, словно ее использовали как боксерскую грушу.
Она крикнула:
— Мы прорвались! — крикнула она. И повела их дальше, пока не ударилась боком о торчавшее из воды железо. Снова взяв зажигалку, она попыталась высечь огонь. Сверкнула искра, но пламени не было.
«О боже!» — подумала Сестра.
Вторая попытка. Брызги искр без огня.
— Давай, давай! — выдохнула она.
Третий раз — безуспешно.
— Загорайся, черт тебя побери!
Но огонь не загорелся ни с четвертой, ни с пятой попытки, и Сестра стала молиться, чтобы зажигалка не намокла и сработала.
На восьмой попытке появилось маленькое слабое пламя, поколебалось и почти исчезло. Сестра догадалась, что бензина осталось на донышке.
«Нужно выбраться отсюда прежде, чем зажигалка совсем выдохнется», — подумала она и только теперь поняла, насколько здравый смысл может зависеть от крошечного колеблющегося огонька.
Рядом с ней, как морда аллигатора, из воды торчали измятая решетка радиатора и капот «кадиллака». Перед ней кверху колесами лежал другой автомобиль, весь покрытый водой, с сорванными шинами. Путники попали в лабиринт многочисленных обломков. Круг света от зажигалки стал заметно меньше, чем раньше. Зубы Сестры начали выбивать дробь, ноги от холода налились свинцом.
Они продолжали идти — осторожно, шаг за шагом. Туннель над ними опять застонал, и снова в воду посыпался щебень — но вдруг Сестра обнаружила, что вода спала. Теперь им было по пояс.
— Выходим! — закричала она. — Слава богу, мы выходим!
Она вытянула руку с зажигалкой вперед, но просвета еще не было видно.
— Не останавливаться! Мы почти на месте!
Ее нога задела что-то на дне. Из воды ей в лицо вырвались пузыри, и прямо перед ней всплыл труп, черный и искривленный, как коряга: руки, словно примерзшие к щекам, рот, застывший в беззвучном крике.
Зажигалка потухла.
Труп в темноте прислонился к плечу Сестры. Она замерла. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди, и она поняла, что либо потеряет рассудок, либо… Она судорожно вдохнула и локтем оттолкнула труп в сторону. Он снова затонул с шумом, похожим на смешок.
— Я выведу всех отсюда, — услышала Сестра собственную клятву, и в голосе ее прозвучало такое упорство, какого она за собой не знала. — Плевать на темноту! Мы выйдем!
Она сделала еще один шаг, а потом еще один…
Постепенно вода опустилась до колен.
Через какое время и через сколько шагов, Сестра не могла сказать, но они увидели впереди выход из туннеля Холланда — и ступили на берег Джерси.

Глава 21
Чудеснейший свет

— Вода… пожалуйста… дайте мне воды… — Голос Дарлин слабел.
Джош разлепил веки, сел и пополз туда, где сложил все откопанные консервы. Их были десятки, многие из них лопнули и потекли, но содержимое, казалось, не пострадало. Последнее, что они ели, была жареная фасоль и сок.
Открывать банки стало легче, когда он обнаружил отвертку. Среди прочих предметов с полок магазина в земле нашлись лопата со сломанной рукоятью и топор. Джош, как скупой рыцарь, собрал все это в углу, разложил по порядку: инструменты, большие и маленькие банки.
Хатчинс нащупал сок и с усилием подполз к Дарлин. Он вспотел и устал. От запаха выгребной ямы, которую он выкопал в дальнем углу подвала, ему стало трудно дышать. Он вытянул в темноте руку и нашел Сван. Девочка поддерживала голову матери.
— Вот. — Джош поднес питье ко рту Дарлин.
Женщина немного отхлебнула и оттолкнула банку.
— Воды, — жалобно сказала она, — пожалуйста… воды.
— Извините. Воды нет совсем.
— А, черт! — пробормотала она. — У меня все горит.
Джош потрогал ее лоб и словно прикоснулся к жаровне. Дарлин лихорадило гораздо сильнее, чем его. Чуть дальше все еще мучился Поу-Поу, бормотал что-то о сусликах, потерянных ключах от грузовика и какой-то женщине по имени Голди.
— Блейкмен, — хрипло произнесла Дарлин. — Нам нужно доехать до Блейкмена. Сван, родненькая, не волнуйся, мы доберемся туда.
— Да, мама, — тихо ответила Сван, и по ее голосу Джош понял, что она знала: ее мать при смерти.
— Сразу же, как только нас вызволят отсюда, мы поедем. Господи, представляю папино лицо! — Она засмеялась, и в груди у нее забулькало. — Да у него глаза на лоб полезут!
— Он ведь правда будет рад видеть нас, мама? — спросила Сван.
— Конечно! Черт побери, когда же сюда придут и вытащат нас? Когда придут?
— Скоро, мама.
«Девочка после взрыва повзрослела лет на десять», — подумал Джош.
— Мне приснился Блейкмен, — сказала Дарлин. — Ты и я… мы шли пешком, и я увидела старый дом… прямо перед нами, за полем. И солнце… солнце светило так ярко. О, это был чудесный день. Я посмотрела на дом и увидела папу, он стоял на крыльце… и махал мне рукой, чтобы я перешла через поле. Он… больше не испытывал ко мне ненависти. И вдруг… из дома вышла моя мама и встала на крыльце рядом с ним… и они держались за руки. И она позвала: «Дарлин! Дарлин! Мы ждем тебя, девочка! Иди домой!»
Она затихла, слышался только влажный хрип ее дыхания.
— Мы… мы уже пошли было через поле, — продолжила больная, — но мама сказала: «Нет, родная! Только ты одна. Только ты. Маленькой девочке не надо. Только ты одна». А я не хотела идти через поле без моего ангелочка, мне стало страшно. Мама сказала: «Маленькой девочке нужно идти дальше. Идти далеко-далеко». О… я хотела перейти через поле… я хотела… но я не смогла.
Дарлин нашла руку Сван:
— Я хочу домой, родная.
— Все хорошо, — прошептала Сван и пригладила мокрые от пота остатки волос матери. — Я люблю тебя, мама. Я так люблю тебя.
— Ох… все у меня было плохо. — Рыдание застряло в горле Дарлин. — Все, к чему я прикасалась… портила. О боже… кто присмотрит за моим ангелочком? Я боюсь… Я так боюсь…
Женщина начала всхлипывать, и Сван обхватила руками ее голову и прошептала:
— Тсс, Мама. Я тут. Я с тобой.
Джош отполз от них, залез в свой угол и свернулся, желая забыться.
Он не знал, сколько прошло времени — может быть, несколько часов, — когда рядом послышался шорох. Хатчинс сел.
— Мистер? — Голос у Сван был слабый и горестный. — Я думаю, моя мама ушла домой.
Она вздохнула и одновременно заплакала и застонала. Джош обнял ее, и девочка прильнула к нему и зарыдала. Он чувствовал, как бьется ее сердечко, и ему хотелось кричать и бушевать, и если бы в этот миг ему подвернулся кто-нибудь из тех горделивых дураков, которые нажимали на кнопки, он переломал бы им шеи, как спички. Раздумья о том, сколько миллионов людей могут лежать мертвыми наверху, искажали сознание Джоша, как будто он пытался понять, велика ли Вселенная и сколько миллиардов звезд мерцает на небесах.
Но на руках у него сейчас была маленькая плачущая девочка, которой никогда уже не увидеть прежний мир. Что бы ни случилось, она навсегда помечена этим мгновением, и Джош знал — он тоже. Потому что одно дело понимать, что там, снаружи, могут быть миллионы безликих мертвецов, и совсем другое — когда женщина по имени Дарлин, которая дышала и говорила, лежит мертвая на земле меньше чем в десяти футах от тебя.
Он должен похоронить ее в этом подвале. С помощью сломанной лопаты и топора, стоя на коленях, выкопать могилу. Похоронить Дарлин поглубже, чтобы они не ползали по ее телу во тьме.
Хатчинс почувствовал на плече слезы Сван, а когда захотел погладить ее по голове, его пальцы нащупали волдыри и щетинку вместо волос. И он попросил Бога: если им суждено умереть, пусть малышка умрет первой, чтобы не оставаться одной с покойниками.
Девочка выплакалась. Она в последний раз всхлипнула и обессиленно прислонилась к плечу Джоша.
— Сван, — сказал он, — я хочу, чтобы ты какое-то время посидела тут и не двигалась. Послушайся меня.
Она не отвечала. Наконец кивнула. Джош усадил ее рядом, взял лопату и топор. Он решил выкопать яму как можно дальше от угла, где лежала Сван, и стал отбрасывать солому, битое стекло и расщепленное дерево.
Его правая рука коснулась чего-то металлического, зарытого в рыхлой земле, и он сначала подумал, что это еще одна банка, которую нужно положить к другим.
Но это было нечто иное — узкий длинный цилиндр. Джош взял его обеими руками и ощупал.
«Нет, это не консервы, — подумал он. — Нет, не банка. Боже мой, Иисусе!»
Это был фонарик, и, судя по весу, с батарейками! Большим пальцем Джош нашел кнопку. Но не решался нажать ее. Потом он закрыл глаза и прошептал:
— Пожалуйста, пожалуйста. Пусть он еще работает. Пожалуйста.
Он сделал глубокий вдох и нажал выключатель. Ничего не изменилось, на его закрытых веках не появилось ощущения света. Джош открыл глаза и увидел темноту. Фонарик был бесполезен.
На мгновение борцу захотелось смеяться, но потом его лицо исказилось от гнева, и он крикнул:
— Черт бы тебя побрал!
Он уже отвел руку назад, чтобы разбить фонарь о стену, но в эту самую секунду лампочка вдруг мигнула и засветилась слабым желтым огоньком, однако Джошу он показался ярчайшим, чудеснейшим светом. Огонек этот чуть не ослепил его, но затем мигнул и снова погас.
Хатчинс яростно затряс фонарик. Свет глумился над ним, то вспыхивая, то угасая. Тогда Джош просунул два пальца под треснувшую пластмассовую линзу к крошечной лампочке. Осторожно, дрожащими пальцами он слегка повернул ее по часовой стрелке. На этот раз свет остался: смутный, мерцающий, но настоящий.
Джош опустил голову и заплакал.

Глава 22
Лето сгинуло

Ночь застала их на Коммунипо-авеню, в развалинах Джерси-Сити, восточнее Ньюаркского залива. Внутри здания без крыши они нашли горевший на обломках костер, и Сестра решила, что здесь они сделают привал. Стены защищали от ледяного ветра, и вокруг было много горючего материала, чтобы поддерживать огонь до утра. Они сгрудились вокруг костра, потому что уже в шести футах от него было как в морозильнике.
Бет Фелпс протянула руки к языкам пламени:
— Боже, как холодно! Почему так холодно? Ведь еще июль!
— Я не ученый, — отважился высказаться Арти, сидевший между нею и латиноамериканкой, — но, думаю, взрывы подняли в воздух тучи пыли и мусора, и из-за этого с атмосферой что-то произошло — отражение солнечного света или нечто в этом роде.
— Я никогда… никогда раньше так не мерзла! — Зубы у Бет стучали. — Я просто не могу согреться!
— Лето сгинуло, — сказала Сестра, роясь в сумке. — Наверное, его долго теперь не будет.
Она вытащила ломтики ветчины, намокшие остатки хлеба и две банки анчоусов. В ее сумке, заметно пострадавшей от воды, находились и другие вещи, найденные сегодня: небольшой алюминиевый котелок с черной пластмассовой ручкой, маленький ножик с зазубренным лезвием, банка растворимого кофе и толстая садовая перчатка без двух сгоревших пальцев. На дне лежало стеклянное кольцо, которое Сестра не вынимала, не трогала с того момента, как они выбрались из туннеля. Она берегла это сокровище на будущее, чтобы рассматривать его и касаться потом, как самый лакомый кусочек, оставленный напоследок.
Никто из них не заговаривал о туннеле Холланда. Он казался ужасным кошмаром, который хотелось забыть. Но теперь Сестра чувствовала, что стала сильнее. Им покорился туннель! Теперь они могли одолеть подобное препятствие и на следующую ночь, и на другой день.
— Берите хлеб, — сказала она им, — вот, ешьте с ветчиной.
Она жевала намокший кусок хлеба и наблюдала за латиноамериканкой.
— У тебя есть имя? — спросила Сестра.
Девушка смотрела на нее без интереса.
— Имя. — Сестра изобразила, что пишет пальцем в воздухе. — Как тебя зовут?
Латиноамериканка была занята тем, что рвала ломтик ветчины на маленькие, на один глоток, кусочки.
— Может, она чокнутая? — сказал Арти. — Вдруг она свихнулась, когда ребенок умер? Как вы думаете, такое может быть?
— Может, — согласилась Сестра и проглотила хлеб с привкусом пепла.
— Наверное, она пуэрториканка, — гадала Бет. — Я собиралась заняться изучением испанского в колледже, но потом выбрала музыку.
— А что ты… — Арти запнулся, и слабая улыбка коснулась его губ. — Чем вы зарабатывали на жизнь, Бет?
— Служила секретарем в компании «Хольмхаузер» по электроснабжению и обслуживанию водопроводных сетей. Это на Одиннадцатой Западной: третий этаж, угловой офис. Здание Броуорд. Я ассистент мистера Олдена, вице-президента. Я имею в виду… он был вице-президентом…
Она помолчала, пытаясь вспомнить.
— У мистера Олдена болела голова. Он попросил меня сходить через улицу в аптеку и купить ему бутылочку экседрина. Я помню… стояла на углу Одиннадцатой и Пятой, ждала зеленый. Симпатичный парень спросил, не знаю ли я, где суши-бар. Я сказала, что не знаю. Светофор переключился, и все стали переходить улицу. Но мне хотелось продолжить разговор с парнем, потому что он, по правде говоря, был очень милым и… Я встречала не много парней, с кем хотелось бы погулять. Мы уже наполовину перешли, он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Меня зовут Кит. А вас?»
Бет грустно улыбнулась и покачала головой:
— Я не успела ему ответить. Помню громкий ревущий звук. По-моему, волна жара просто сбила меня с ног. Потом… Кажется, кто-то схватил меня за руку и велел убегать. Я побежала. Неслась сломя голову и слышала, как кричат люди, и, наверное, тоже кричала. Все, что я запомнила, — это как кто-то сказал: «Она еще жива». Я взбесилась. Конечно, я еще жива! Почему бы это мне не остаться в живых? Я открыла глаза и увидела, что надо мной склонились мистер Каплан и Джек.
Бет пристально посмотрела на Сестру.
— Мы… мы не единственные, кто выжил? Я имею в виду… не только же мы, да?
— Сомневаюсь. Те, кому это удалось, вероятно, ушли на запад, или на север, или на юг, — сказала Сестра. — Уверена, им незачем было идти на восток.
— Боже мой! — резко выдохнула Бет. — Мои мама и папа. Моя младшая сестра. Они живут в Питсбурге. Как вы думаете… Питсбург похож на то, что здесь? Он может остаться цел?
Она криво усмехнулась, но глаза оставались дикими.
— Что там бомбить в Питсбурге, правда?
— Правда, — согласилась Сестра и сосредоточилась на открывании маленьким ключом банки с анчоусами. Она понимала, что после соленой рыбки захочется пить, но еда есть еда.
— Кому передать?
Сестра подцепила пальцами кусочек и положила в рот. Филе чуть не обожгло ей язык, но она проглотила его, рассудив, что в рыбе есть йод или еще что-то полезное. Арти и Бет взяли по штучке, а латиноамериканка отвернулась.
Они доели хлеб. Сестра убрала оставшиеся ломтики ветчины, потом вылила масло из баночки из-под анчоусов и положила ее в сумку. Ветчина и рыба могли поддержать их еще пару дней, если употреблять их экономно. А завтра необходимо найти питье.
Путники тесно сидели у костра, а за стенами бушевала непогода. Время от времени случайный вихрь залетал внутрь здания, взметал пепел и уносился наружу. Слышались только завывание ветра да потрескивание костра, и Сестра загляделась на кипящую оранжевую сердцевину пламени.
— Сестра?
Она посмотрела в сторону Арти.
— Вы не будете… не будете против… Вы позволите мне подержать его? — с надеждой спросил он.
Женщина поняла, что он имеет в виду. Ни она, ни он не рассматривали кольцо с тех пор, как нашли его в развалинах магазина хрусталя Штойбена. Сестра залезла рукой в сумку, раздвинула вещи и коснулась предмета, завернутого в мятую полосатую рубашку. Она вынула и развернула так и не просохшую ткань.
В тот же момент стеклянное кольцо с пятью колосьями на ободке и драгоценными камнями внутри засверкало, затмевая свет костра. Оно сияло, как огненный шар, наверное, даже ярче прежнего. Оно билось в такт сердцу, как будто жизненная энергия питала его, и нити из золота, платины и серебра, казалось, бурлили светом.
— Ах! — выдохнула Бет. Свет камней отражался в ее глазах. — О… что это? Я никогда… никогда не видела такого… за всю жизнь.
— Его нашла Сестра, — ответил Арти. Его голос звучал почтительно, глаза были прикованы к стеклянному кольцу. Он осторожно протянул к нему обе руки. — Можно… пожалуйста?
Сестра дала ему сокровище. Когда Арти взял его, пульсация камней изменила скорость и ритм, сливаясь с биением его сердца. Он с изумлением покачал головой. В его глазах отражались все цвета радуги.
— Когда я держу его, мне становится хорошо, — сказал Арти. — Оно дает мне ощущение… будто красота в мире еще не умерла.
Он погладил колосья и указательным пальцем обвел изумруд размером с крупный миндаль.
— Такой зеленый, — прошептал он. — Такой зеленый…
Ему почудился чистый, свежий аромат соснового бора. Он держал в руках бутерброд — ржаной хлеб с копченой говядиной, политой жгучей горчицей со специями. Как раз такой, как он любил. Изумленный, он посмотрел вверх и увидел вокруг себя звенящий птичьими голосами лес и изумрудные луга. Рядом с ним в ведерке со льдом стояла бутылка вина, под рукой — бумажный стакан, полный до краев. Сам он сидел на зеленом полосатом покрывале, а плетеная корзинка для пикника ломилась от еды.
«Я сплю, — подумал Арти. — Боже мой, я сплю с открытыми глазами».
Но тут он увидел свои руки в волдырях и ожогах. На нем по-прежнему была красная пижама и меховое манто, на ногах — крепкие черные туфли. Однако боли он не ощущал, а солнце было ярким и теплым, и ласковый ветерок шевелил сосновые ветки. Он услышал, как хлопнула дверца автомобиля.
В тридцати футах от него стоял красный «тандерберд». Высокая молодая женщина с кудрявыми каштановыми волосами с улыбкой шла ему навстречу. Транзистор на ее плече наигрывал «Дым застилает глаза» Джерома Керна.
— Денек — лучше не придумаешь, — сказала молодая женщина, перекладывая радио на другое плечо.
— О… да, — ответил Арти, оторопев. — Думаю, да.
Он никогда раньше не дышал таким чистым, свежим воздухом. И этот «тандерберд»…
«Боже мой…» — подумал он.
На заднем крыле «тандерберда» качалась антенна. Он вспомнил теперь эту тачку. Это был лучший, самый быстрый автомобиль из всех, которые он когда-либо имел, и…
«Подождите минутку, — подумал он, когда молодая женщина подошла. — Постойте! Что за черт!..»
— Выпей вина, — предложила женщина. — Разве ты не хочешь пить?
— А… да. Ага, хочу.
Арти подхватил стакан и в три глотка опустошил его. В горле у него пересохло. Он налил еще и с такой же жадностью выпил снова. И тут Арти взглянул в нежные голубые глаза женщины, увидел овальное личико и узнал ее, но это не могла быть она! Ей было девятнадцать лет, и вот они снова на пикнике в тот день, когда он сделал ей предложение.
— Ты разглядываешь меня, Арти, — сказала она укоризненно.
— Извини, это просто… Я имею в виду, что ты опять молода, а я сижу здесь, как французский фраер, в красной пижаме. Я имею в виду… все это — понарошку.
Она нахмурилась, как будто не улавливая, о чем это он.
— Ты ведешь себя глупо, — решила она. — Тебе не нравится сэндвич?
— Нравится. Конечно, нравится.
Арти откусил, чувствуя, как ветчина тает у него на языке. И если это было не во сне, то вкуснее сэндвича он никогда не пробовал. Он налил себе третий стакан вина и жадно выпил. Душистый аромат соснового бора наполнял воздух, и Арти глубоко вдыхал его. Он разглядывал зеленый лес и луга и думал: «Боже мой! Боже мой! Как хорошо жить!»
— Все в порядке?
— А?
Голос ошеломил его. Он моргнул и увидел покрытое волдырями лицо Сестры. Стеклянное кольцо все еще находилось у него в руках.
— Я спросила, с тобой все в порядке? — повторила она. — Ты с полминуты глядел на эту вещь, просто сидел и разглядывал.
— О!
Арти увидел костер, лица Бет и латиноамериканки, разрушенные стены здания.
«Не знаю, где я только что был, — подумал он, — но теперь я вернулся».
Ему почудилось, что во рту у него остался вкус сэндвича, горчицы со специями и вина. Его желудок теперь был полон, и он больше не испытывал жажды.
— Ага, со мной все в порядке.
Он позволил пальцам поиграть со стеклом еще немного, потом вернул его Сестре.
— Спасибо, — поблагодарил он.
Сестра взяла кольцо. На мгновение ей показалось, что от него пахнет — чем? Вином? Но тут слабый аромат исчез.
Арти Виско откинулся назад и икнул.
— Можно мне подержать его? — попросила Бет. — Я осторожно.
Она взяла кольцо у Сестры, а латиноамериканка через плечо любовалась им.
— Что-то оно мне напоминает. Что-то, что я видела, — сказала Бет, — хотя и не могу вспомнить.
Девушка вгляделась в сверкавшие внутри искорки топазов и бриллиантов.
— Господи, вы знаете, сколько это может стоить?
Сестра пожала плечами:
— Думаю, что несколько дней назад это кое-чего стоило. Теперь я в этом не уверена. Может, цена этому кольцу — несколько банок еды и консервный нож. Может, коробок спичек. Самое большее — кувшин чистой воды.
«Воды», — подумала Бет.
Уже прошло больше суток с тех пор, как она пила имбирный эль. Во рту пересохло, как в пустыне. Глоток воды, только глоточек… было бы так чудесно.
Пальцы ее вдруг погрузились в стекло. Только теперь это было не стекло, а поток, бежавший над разноцветными камешками. Она отдернула руку, и капли, как бриллианты, упали с кончиков пальцев обратно в текущую воду.
Бет почувствовала, что Сестра наблюдает за ней, но была уже далеко от этой женщины, далеко от катастрофы, разразившейся над их городом. Она ощущала присутствие Сестры, но так, будто та находилась в другой комнате волшебного дома, к которому Бет только что нашла ключ. Прохладный водный поток, пробегая по сверкавшим камешкам, манил громким журчанием.
«Столько воды не может течь прямо по моим коленям», — подумала Бет, и поток дрогнул и стал исчезать, превращаясь в туман, испаряясь под испепеляющим солнцем логики.
«Нет, — сказала она себе, — еще рано!»
Вода вновь заструилась из ниоткуда в никуда. Бет погрузила руки в поток. Такая прохладная, такая прохладная! Она набрала воды в пригоршню и поднесла ко рту. Вода была вкуснее, чем французская минералка «Перье», вкуснее всего, что Бет когда-либо пила. Она снова хлебнула из ладони, а потом наклонила голову к потоку и стала пить из него, а вода омывала ее щеки продолжительным поцелуем.
Сестра решила, что Бет Фелпс впала в транс. Она увидела, что глаза Бет вдруг остекленели. Как и Арти, Бет около тридцати секунд неподвижно всматривалась в кольцо.
— Эй, — сказала Сестра и похлопала Бет по плечу, — что с тобой?
Бет подняла взгляд. Глаза ее прояснились.
— Что?
— Ничего. Думаю, пора нам немного отдохнуть.
Сестра стала заворачивать стеклянное кольцо в ткань, но латиноамериканка вдруг вцепилась в него и отползла в сторону. Она уселась среди битого камня, прижимая кольцо к себе. Женщины вскочили, и Бет почувствовала, как в животе у нее булькнуло. Сестра подошла к латиноамериканке. Та всхлипывала, опустив голову.
Встав на колени рядом с ней, Сестра нежно сказала:
— Отдай его, пусть оно будет у меня, хорошо?
— Ми нинья ме пердона, — всхлипывала девушка. — Мадре де Диос, ми нинья ме пердона.
— Что она говорит? — спросила Бет, подойдя к ним.
— Не знаю.
Сестра взялась за стеклянное кольцо и осторожно потянула к себе. Латиноамериканка вцепилась в него, качая головой взад и вперед.
— Отдай, — настаивала Сестра. — Пусть будет у меня.
— Мое дитя простило меня! — неожиданно сказала латиноамериканка. Ее широко раскрытые глаза были полны слез. — Матерь Божья! Я видела в нем ее лицо! И она сказала, что прощает меня! Я свободна! Матерь Божья! Я свободна!
Сестра изумилась:
— Я… не думала, что ты знаешь английский.
Теперь настала очередь латиноамериканки изумленно моргать.
— Что?
— Как тебя зовут? И почему же ты до сих пор не говорила по-английски?
— Меня зовут Хулия. Хулия Кастильо. Английский? Я не… знаю, что вы имеете в виду.
— Или я сумасшедшая, или она, — сказала Сестра. — Давай. Пусть оно будет у меня.
Она потянула кольцо, и девушка отпустила его.
— Хорошо. Почему же ты раньше не говорила по-английски, Хулия?
— Но компрендо, — ответила она. — Доброе утро. Добрый день. Рада видеть вас, сэр. Спасибо.
Хулия пожала плечами и рассеянно махнула в сторону юга.
— Матансас, — сказала она. — Куба.
Сестра повернула голову к Бет. Та отступила на два шага, на ее лице появилось странное выражение.
— Кто это спятил, Бет? — спросила у нее Сестра. — Хулия или я? Эта девушка знает английский или нет?
— Она говорила по-испански. Она не сказала ни слова по-английски. Ты… поняла, о чем она говорила? — удивилась Бет.
— Черт возьми, да, я поняла ее! Каждое словечко! Не…
Сестра внезапно умолкла. Ее руку, державшую стеклянное кольцо, слегка покалывало. Арти вдруг сел и икнул у костра.
— Эй! — сказал он слегка охрипшим голосом. — А где же вечеринка?
Сестра опять протянула стеклянное кольцо Хулии. Латиноамериканка неуверенно коснулась его.
— Что ты говорила про Кубу? — спросила Сестра.
— Я… из Матансаса, с Кубы, — ответила Хулия на чистейшем английском. Ее глаза озадаченно расширились. — Моя семья приплыла сюда на рыбачьей лодке. Отец немного говорил по-английски, и мы поехали на север, чтобы работать на швейной фабрике. Как это… вы понимаете мой язык?
Сестра посмотрела на Бет и спросила:
— Что ты слышала? Испанский или английский?
— Испанский. А вы слышали что-нибудь другое?
— Да.
Она взяла кольцо из рук латиноамериканки.
— Теперь скажи что-нибудь. Что угодно.
— Ло сиенто, но компрендо, — покачала головой Хулия.
Сестра бросила на нее взгляд, а затем медленно поднесла кольцо к лицу, чтобы всмотреться в его глубину. Ее рука дрожала, и она чувствовала какие-то толчки энергии, проходящие от кисти к локтю.
— Это она, — сказала Сестра, — эта стеклянная вещь. Я не знаю, как и почему, но… кольцо позволяет мне понимать Хулию, и она тоже понимает меня. Я слышала, будто она говорит по-английски, Бет… А ей, наверное, казалось, что я говорю по-испански.
— Это безумие, — отозвалась Бет, но тут же подумала о прохладном потоке, омывавшем ее колени, и о том, что ее горло уже не казалось высохшей пустыней. — Это ведь просто стекло и драгоценные камни?
— Вот. — Сестра подала ей кольцо. — Проверь сама.
Бет провела пальцем по одному из колосьев.
— Статуя Свободы, — сказала она.
— Что?
— Статуя Свободы. Вот что оно мне напоминает. Даже не саму статую, а… венец на ее голове.
Она подняла кольцо к голове, колосьями кверху.
— Это могла бы быть корона?
— Я никогда не видел принцессы красивее, — произнес мужской голос из темноты за костром.
Бет тут же опустила кольцо, чтобы защитить его от чужих глаз, и отпрянула в противоположную от прозвучавшего голоса сторону. Сестра напряглась:
— Кто здесь?
Она почувствовала, что кто-то медленно идет по развалинам, приближаясь к костру.
В освещенный круг вступил мужчина. Его взгляд по очереди задержался на каждом из путников.
— Добрый вечер, — вежливо произнес он, обращаясь к Сестре.
Это был высокий широкоплечий человек с царственной бородой, одетый в пыльный черный костюм. Коричневое одеяло окутывало его плечи и шею, как крестьянское пончо, а на бледном, с острым подбородком лице, будто следы кнута, розовели шрамы от глубоких ожогов. Запекшаяся рана зигзагом пролегла по широкому лбу от левой брови до скулы. Большая часть рыже-седых волос сохранилась, хотя на голове виднелись пятна голой кожи размером с долларовую монету. Изо рта и носа шел пар.
— Не возражаете, если я подойду поближе? — спросил он с расстановкой. В голосе его слышалась боль.
Сестра не ответила. Человек ждал.
— Я не кусаюсь, — сказал он.
Мужчина дрожал, и она не могла отказать ему в тепле.
— Подходите, — осторожно разрешила она и отступила, чтобы дать ему пройти.
Морщась, он прохромал к костру. Сестра увидела, что́ причиняет ему боль: зазубренная полоска металла пронзила его правую ногу выше колена и вышла на три дюйма с другой стороны. Он прошел между Сестрой и Бет прямо к огню и протянул к нему руки:
— Ах, как хорошо! Снаружи, должно быть, изрядно ниже нуля!
Сестра тоже почувствовала холод и вернулась к костру. За ней последовали Хулия и Бет, которая все еще прижимала к себе кольцо, словно защищая.
— Кто вы, черт возьми? — Арти уставился на него через костер затуманенными глазами.
— Меня зовут Дойл Хэлланд, — ответил мужчина. — Почему вы не ушли с остальными?
— С какими остальными? — спросила Сестра, все еще смотревшая на него с опаской.
— С теми, кто ушел. Вчера, кажется. Сотни таких. — Он слабо улыбнулся и сделал рукой круг в воздухе. — Бежавших из Гарден-Сити. Может, дальше на западе есть укрытия. Я не знаю. Как бы то ни было, я не ожидал, что кто-нибудь остался.
— Мы пришли из Манхэттена, — сказала ему Бет. — Пробрались через туннель Холланда.
— Я не думал, что кто-нибудь выжил после того, что постигло Манхэттен. Говорят, было по меньшей мере две бомбы. Джерси-Сити сгорел моментально. А ветры… Боже мой, какие ветры! — Он сжал кулаки над огнем. — Это был смерч. И, думаю, не один. Ветер просто… срывал дома с фундаментов. Мне, считайте, повезло. Я попал в подвал, а здание над моей головой развалилось. Это сделал ветер.
Дойл осторожно коснулся металлической пластины в ноге:
— Я слышал, что смерчи иногда протыкают соломиной телефонные столбы. Мне кажется, это того же порядка?
Он взглянул на Сестру.
— Я чувствую, что выгляжу не лучшим образом, но почему вы так пристально смотрите на меня? — спросил он ее.
— Откуда вы пришли, мистер Хэлланд?
— Я был неподалеку и увидел ваш костер. Если не хотите, чтобы я оставался, так и скажите.
Сестра устыдилась своих мыслей. Дойл снова поморщился, и она увидела, что из раны, где торчала пластина, начала сочиться кровь.
— Это место мне не принадлежит. Вы можете сидеть где угодно, — ответила она.
— Спасибо. Не самая приятная ночь для прогулок. — Его взгляд переместился на мерцающее стеклянное кольцо, которое держала Бет. — Эта вещь сверкает? Что это?
— Это… — Бет не могла подобрать верное слово. — Оно волшебное, — выпалила она. — Вы не поверите, что сейчас произошло! Видите вон ту женщину? Она не говорит по-английски, а эта вещь…
— Это так, барахло, — вмешалась Сестра, забирая кольцо у Бет.
Она все еще не доверяла незнакомцу и не хотела, чтобы он узнал что-нибудь еще об их сокровище.
— Просто блестящий хлам, вот и все, — уточнила она и положила кольцо на дно сумки — камни потускнели и погасли.
— Так вы интересуетесь блестящим хламом? — спросил мужчина. — Я могу показать вам еще.
Он огляделся, отошел, хромая, в сторону на несколько ярдов и с трудом нагнулся. Там он поднял что-то и принес к костру.
— Видите! Сверкает, как ваш, — показал он находку.
Это был кусок разноцветного витражного окна, смесь темно-синего и пурпурного.
— На этом самом месте раньше стояла моя церковь, — объявил он и раскрыл одеяло на груди, чтобы показать запачканный белый воротник священника.
Горько улыбнувшись, он бросил осколок в костер.

Глава 23
Туннельные тролли

Шестнадцать гражданских — мужчины, женщины и дети — и трое раненых членов армии полковника Маклина изо всех сил трудились во тьме, стремясь разобрать плотно спрессованную массу камней и освободить коридор нижнего уровня. «До еды всего шесть футов, — сказал им Маклин, — всего шесть. У вас это не отнимет много времени, как только вы пробьете отверстие. Тот, кто первый доберется до еды, получит тройную норму».
Семь часов они проработали в полной темноте. Внезапно опоры потолка обвалились им на головы.
Роланд Кронингер, стоявший на коленях в кухне кафетерия, почувствовал, как пол содрогнулся. Сквозь вентиляционное отверстие донеслись крики, а затем наступила тишина.
— Проклятье! — проговорил он, сообразив, что случилось.
Кто теперь возьмется расчищать коридор? Но с другой стороны, мертвые не расходуют воздух. Он вернулся к своему занятию: стал соскребать кусочки пищи с пола и собирать их в пластиковый мешок для мусора.
Он предложил, чтобы полковник Маклин устроил штаб в спортивном зале. Они нашли бесценную вещь: ведро для мытья полов, в котором можно было хранить воду из туалетных бачков. Роланд, измученный голодом, покинул их, чтобы собрать еду, раскиданную по кухне. Маклин и капитан Уорнер спали, а Роланд остался с автоматическим «ингремом» на плече и священным топором, рукоять которого для безопасности была заткнута за пояс. Рядом с ним на полу лежал фонарик, освещавший разметанное по кухне содержимое банок, ранее стоявших в кладовой. В кухонных бачках для отходов тоже нашлись кое-какие сокровища: кожура от бананов, ошметки помидоров, банки с остатками содержимого и несколько бисквитов от завтрака. Все, что попадалось съедобного, шло в мешок Роланда, кроме бисквитов, которые он сразу же слопал, так как не ел с самого момента катастрофы.
Подняв черный кусок чего-то непонятного, мальчик стал запихивать его в мешок, но приостановился. Черный предмет напомнил ему, что он сделал с хомячками Майка Армбрустера в тот день, когда одноклассник принес их на биологию. Хомячки оставались в кабинете после занятий, а Майк ушел на футбольную тренировку. Роланд, не замеченный уборщицами, вынес клетку и крадучись пробрался в школьную автомастерскую. Там в углу стоял металлический чан с зелено-коричневой жидкостью, и над ним было написано: «Надень перчатки!»
Роланд надел пару тяжелых асбестовых перчаток, поворковал над двумя маленькими хомячками и вспомнил, как Армбрустер смеялся над ним и плевал в него, когда он валялся в пыли. Потом он взял клетку за ручку и опустил ее в чан с кислотой, которой пользовались для очистки заржавевших радиаторов, после чего те блестели.
Он держал хомячков в жидкости, пока не перестали идти пузыри. Когда он вынул клетку, то заметил, что кислота подействовала и на металл: он очистился до белизны. Потом Роланд снял перчатки и на черенке метлы отнес клетку обратно в кабинет биологии.
Мальчик часто представлял, какое лицо было у Майка, когда тот увидел, что стало с его питомцами. Армбрустер так и не узнал, думал потом Роланд, как много у Рыцаря Короля способов сводить счеты.
Роланд бросил непонятный ошметок в мешок. Потом перевернул банку овсянки и — чудо из чудес! — увидел зеленое яблоко. И то и другое пошло в общий запас. Он продолжал ползать, поднимая мелкие камни и обходя трещины в полу.
Забравшись слишком далеко от фонарика, Роланд остановился. Мешок для мусора уже кое-что весил. Король должен быть доволен. Мальчик пошел на свет, ловко переступая через мертвых.
Позади послышался шум. Даже не шум, а звук шевельнувшегося воздуха. Роланд понял, что он не один.
Прежде чем он успел повернуться, ему зажали рот рукой.
— Отдай мешок, — сказал мужской голос. — Быстро!
Пакет выдернули у Роланда из рук.
— У маленького засранца «ингрем»!
Пистолет-пулемет тоже сорвали с его плеча. Рука освободила рот, но переместилась на горло.
— Где Маклин? Где он прячется, этот сукин сын?
— Я не могу… Я не могу дышать, — прохрипел Роланд.
Мужчина выругался и швырнул его на пол. Очки слетели, а на спину ему поставили ногу.
— В кого ты собирался стрелять, детка? Ты думал, вся эта еда достанется тебе и полковнику?
Кто-то вытащил фонарик и посветил в лицо Роланду. Он решил, что, судя по голосам и движениям, их было трое, но точно не был в этом уверен. Он вздрогнул, услышав клацанье спущенного предохранителя на «ингреме».
— Убей его, Шорр, — настаивал другой. — Вышиби ему чертовы мозги!
Шорр. Роланд знал это имя. Сержант Шорр, отвечающий за прием гостей.
— Я знаю, что он жив, детка. — Сержант возвышался над ним, придавив ногой к полу. — Я спускался в центр управления и нашел тех, кто работал в темноте. И капрала Прадоса. Он рассказал мне, что какой-то пацан вытащил Маклина из ямы и что полковник ранен. Он просто бросил капрала Прадоса подыхать.
— Капрал… не мог двигаться. Он и стоять не мог из-за ноги. Нам пришлось оставить его.
— Кто еще был с Маклином?
— Капитан Уорнер, — с трудом произнес Роланд. — Больше никого.
— И он послал тебя сюда искать еду? Это он дал тебе пистолет и велел убивать других?
— Нет, сэр. — Мозги у Роланда бешено работали, ища выход из ситуации.
— Где он прячется? Сколько у него оружия?
Мальчик молчал. Шорр нагнулся к нему и приставил ствол «ингрема» к виску.
— Там, недалеко отсюда, еще девять человек, нуждающихся в пище и питье, — коротко сказал Шорр. — Мои люди. Я думал, что уже умираю, и видел такое… — Он запнулся, потрясенный, не в состоянии продолжать. — Такое, что никто не должен видеть и вспоминать. Во всем этом виноват Маклин. Он знал, что это убежище не продержится, обязан был знать.
Ствол ткнулся в голову Роланда.
— Великий и могущественный Маклин со своими оловянными солдатиками и поношенными медалями! Марширующими туда и сюда сосунками! Он знал, что должно было произойти! Разве не так?
— Да, сэр.
Роланд ощутил рукоятку топора за поясом и медленно стал подводить ладонь под себя.
— Он знает, что до неприкосновенного запаса ни за что не добраться! И он послал тебя сюда, чтобы собрать объедки раньше, чем успеют другие? Ах ты, маленький паршивец!
Шорр схватил его за воротник и встряхнул. Это помогло Роланду подобраться поближе к священной секире.
— Полковник хочет собрать все в одно место, — сказал Роланд. «Тяни время!» — подумал он. — Он хочет собрать всех и разделить поровну еду и во…
— Врешь! Он хочет все заграбастать сам!
— Нет! Мы все еще можем добраться до аварийного продовольствия.
— Чушь собачья! — заревел человек, и в его голосе прозвучали безумные нотки. — Я слышал, как остатки нижнего уровня обвалились! Я знаю, что там все мертвы! Он хочет всех нас убить, а еду забрать себе!
— Кончай его, Шорр, — сказал другой мужчина. — Вышиби ему мозги.
— Подожди, подожди. Я хочу узнать, где Маклин! Где он прячется и сколько у него оружия?
Пальцы Роланда почти коснулись острия. Ближе… ближе…
— У него много автоматов. Есть пистолет. И еще пулемет, — сказал мальчик.
Ближе и еще ближе…
— Там у него целый арсенал, — соврал он.
— Где там? В каком месте?
— В одном… помещении. Это дальше по коридору.
Почти получилось!
— В каком помещении, ты, говнюк?
Шорр опять сграбастал его, сердито затряс, и Роланд воспользовался этим движением: он вытянул топор из-за пояса и лег на него сверху, крепко сжимая рукоять. Когда он решит ударить, это нужно сделать быстро: если у тех двоих есть автоматы, его прикончат.
«Плачь!» — сказал он себе и выдавил хныканье.
— Пожалуйста… Пожалуйста, не бейте меня!
Он притворился, что его рвет, и почувствовал, как ствол «ингрема» отводят от его головы.
— Маленький говнюк! Маленький вонючий говнюк! А ну! Стой как мужчина! — Шорр рванул Роланда за руку, чтобы он поднялся на ноги.
«Пора! — подумал Роланд очень спокойно и взвешенно. — Рыцарь Короля не боится смерти!»
Он уступил силе мужчины, тянувшего его вверх, а затем распрямился, как пружина, извернулся и нанес удар священной секирой, на лезвии которой еще оставалось немного засохшей крови Короля.
Луч фонарика блеснул на секире. Лезвие врезалось в щеку Шорра, как будто отрезало кусок индейки в День благодарения. Тот был настолько ошеломлен, что на мгновение замешкался. Из раны брызнула кровь, а палец непроизвольно дернулся на спусковом крючке, послав очередь пуль, просвистевших над головой Роланда. Шорр отшатнулся назад. Половина его лица была содрана до кости. Роланд кинулся на него и озверело ударил, прежде чем сержант смог направить на него пистолет-пулемет.
Один из оставшихся схватил Роланда за плечо, но мальчишка метнулся в сторону, разорвав рубашку чуть ли не пополам. Он опять кинулся на Шорра и попал топором по мясистой части его руки, сжимающей оружие. Сержант споткнулся о мертвое тело, и «ингрем» выпал, брякнув о камни рядом с Роландом.
Мальчик подхватил оружие. Лицо его исказила дикая гримаса, и он рывком повернулся к человеку с фонарем. Расставив ноги в положение для стрельбы, как его учил полковник, он прицелился и нажал на спуск.
Пистолет-пулемет застучал, как швейная машинка, но отдача отбросила Роланда на кучу обломков, и он уселся на пол. Падая, он увидел, что фонарик в руке мужчины разлетелся, раздался стон, сменившийся криком боли. Кто-то застонал и пополз по полу. Роланд дал очередь в темноту: красные траектории от пуль зарикошетили от стен. Еще один вскрик перешел в бульканье и стал отдаляться. Роланд подумал, что кто-то из мужчин, должно быть, ступил в расщелину в полу и свалился внутрь. Он обдал кафетерий струями пуль и лишь затем прекратил стрельбу, поняв, что снова остался один.
Он прислушался, сердце бешено колотилось. Сладкий запах пороха висел в воздухе.
— Ну давайте! — заорал он. — Еще хотите? Давайте!
Тишина. Уцелел ли кто-нибудь, он не знал, но был уверен, что одного-то прикончил точно.
— Сволочи, — выдохнул он, — в следующий раз всех убью.
Роланд захохотал. Собственный смех ошеломил его. Он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так смеялся. Ему хотелось, чтобы они вернулись. Ему хотелось получить еще один шанс убить их.
Он поискал очки. Нашел свой мешок с едой, но очки пропали. Теперь все будет расплываться, но это ничего, все равно света нет. Руки его наткнулись на теплую кровь и тело, из которого она вытекла. Минуту или две он остервенело пинал труп по голове. Потом поднял мешок и, держа наготове «ингрем», осторожно двинулся через кафетерий туда, где, как он знал, должен находиться выход. Носами ботинок он проверял, нет ли провалов. Ему удалось пройти в коридор.
Мальчишка все еще дрожал от возбуждения. Вокруг было темно и тихо, только где-то размеренно капала вода. Он на ощупь шел к спортзалу, неся мешок с добычей, горя желанием рассказать Королю, что он победил трех злобных троллей из подземелья и что одного из них звали Шорр. Но здесь еще может быть много врагов! Они просто так не уступят, и, кроме того, он не был уверен, убил ли сержанта Шорра.
Роланд широко улыбался во тьме, его лицо и волосы были мокры от холодного пота. Он был очень, очень горд тем, что защитил Короля, хотя и жалел, что потерял фонарик. В коридоре под ноги ему попадались тела, раздувшиеся, как газовые баллоны.
Жизнь превратилась в самую великую игру, в какую он когда-либо играл. Она обогнала компьютерные геймы на целый световой год.
Прежде ему не приходилось стрелять в людей. И никогда еще он не ощущал себя таким сильным.
В окружении темноты и смерти, неся мешок, полный объедков, и прижимая к себе теплый автоматический пистолет-пулемет «ингрем», Роланд Кронингер переживал настоящий восторг.

Глава 24
Сберечь дитя

Громкий писк, который шел из угла подвала, заставил Джоша повернуться на бок за фонариком и включить его. Немощная лампочка выбросила смутное желтое световое копье, и Джош направил его в тот угол, чтобы узнать причину.
— Что это? — спросила Сван, сидевшая в нескольких футах от него.
— По-моему, крыса.
Он поводил лучом, но увидел только нагромождение досок вперемешку с соломой и холмик земли, под которым лежала Дарлин Прескотт. Джош быстро отвел свет от могилы. Ребенок только-только стал приходить в себя.
«Похоже, точно крыса, — решил Джош. — Вероятно, у нее где-то тут гнездо».
— Эй, мистер крыса! — окликнул он. — Не возражаете, если мы временно воспользуемся вашим подвалом?
— Кричит так, будто ему больно.
— Наверное, для него наши голоса тоже звучат не лучше.
Джош отвел луч фонарика от девочки. Он уже взглянул на нее при слабом свете, и этого было достаточно. Почти все ее красивые светлые волосы сгорели, лицо представляло собой сплошные красные водянистые волдыри. Глаза, которые запомнились ему как изумительно голубые, глубоко запали и были мутно-серого цвета. Он понимал, что взрыв не пощадил и его: отблеск света обнажил серые ожоги, покрывавшие его руки. Больше этого он знать не хотел. Вероятно, сам он похож на зебру. Но по крайней мере, они были живы; и хотя у него не имелось возможности следить за временем, прошедшим после взрыва, он думал, что они тут уже четыре или пять дней. Еды им хватало, они нашли много банок с соком. И хотя в подвале было душно, воздух все же откуда-то поступал. Самой большой неприятностью являлся устоявшийся запах отхожего места, но сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Может, позже Джош придумает какую-нибудь более опрятную систему санитарии — например, с помощью пустых банок, если закапывать их в землю.
В луче света что-то шевельнулось.
— Смотри, — сказала Сван, — вон там!
Маленький, слегка обгоревший зверек копошился на холмике земли. Его головка повернулась к людям, он опять пискнул и скрылся в холмике.
— Это не крыса! — сказал Джош. — Это…
— Суслик, — закончила за него Сван. — Я знаю, я видела их около трейлерной стоянки, их было много.
— Суслик, — повторил Джош. И вспомнил голос Поу-Поу: «Суслик в норе!»
Девочка обрадовалась, что, кроме них, тут есть еще кто-то живой. Она слышала, как суслик фыркает в земле — там, где холмик был побольше, под которым… Она не стала думать об этом, потому что не могла. Но теперь маме больше не больно. Сван слушала, как зверек нюхает вокруг себя. Она очень хорошо знала повадки этих грызунов, потому что суслики копались в ее садике…
«Рыли норки», — подумала она.
— Джош, — обратилась Сван к великану.
— Да?
— Зверушки-норушки! Суслики роют норы, — сообщила девочка.
Джош едва заметно улыбнулся, приняв ее слова за простое детское утверждение, и вдруг его улыбка застыла: его осенило, на что намекала Сван. Если у суслика здесь гнездо, тогда должен быть и ход наружу! Может, это оттуда поступает воздух! Сердце у Джоша подпрыгнуло. Наверное, Поу-Поу знал, что суслик проделал ход в подвал, и в бреду пытался сообщить им это. Нору можно расширить и сделать лаз.
«У нас есть топор и лопата, — подумал Джош. — Может, мы сможем раскопать выход сами!»
Джош подполз туда, где лежал старик.
— Эй! Вы меня слышите? — Он дотронулся до руки Поу-Поу и прошептал: — Господи помилуй!
Тело старика было холодным. Поу-Поу лежал прямо, вытянув руки вдоль тела. Джош посветил в мертвое лицо, увидел пятнистые розовые ожоги на щеках и носу, похожие на странные родимые пятна. Глазницы были черно-коричневые, пустые. Поу-Поу был мертв по меньшей мере уже несколько часов. Джош хотел было закрыть глаза старику, но их не было, они испепелились и испарились.
Суслик пискнул. Джош пополз на звук. Пошарив лучом фонаря по обломкам, он увидел, что зверек облизывает обожженные задние лапки. Грызун быстро скрылся за доской, прикрывавшей гнездо. Джош потянул ее, но она не поддавалась. Стараясь быть как можно терпеливее, он начал выламывать ее.
Пушистик сердито заворчал на захватчика. Джош медленно раскачал расщепленный кусок доски и отогнул его в сторону. Луч фонаря осветил небольшое круглое отверстие в грязной стене примерно в трех дюймах от пола.
— Нашел! — воскликнул Джош.
Он лег на живот и посветил фонариком внутрь. Свет проникал в отверстие сверху. Примерно в двух-трех футах от дыры лаз поворачивал налево и уходил дальше, за пределы видимого.
— Нора должна вести на поверхность! — Джош был возбужден, как ребенок в новогоднее утро.
В дыру свободно вошел его кулак. Земля не поддавалась, даже на этой глубине она была выжжена и утрамбована до плотности асфальта. Раскапывать ход стало бы немыслимо трудным делом, но рыть параллельно ему было бы легче.
Однако Джоша терзал один вопрос: стоит ли им в ближайшее время покидать подвал? Радиация за его стенами может очень быстро убить их. Одному богу известно, что творится наверху. Осмелятся ли они выяснить это?
Он услышал позади себя какой-то шум. Это были хрипы, точно больные легкие втягивали воздух.
— Джош? — Сван тоже услышала звуки, от которых остатки ее волос на затылке встали дыбом. Она ощутила: несколько секунд назад что-то двигалось в темноте.
Хатчинс повернулся и посветил на Сван. Она смотрела направо. И опять послышалось непонятное дребезжание. Джош повел фонариком в сторону и увидел такое, что ему почудилось, будто ледяная рука схватила его за горло.
Труп Поу-Поу вздрагивал. Это он издавал жуткие звуки.
«Старик все еще жив, — не веря своим глазам, подумал Джош. И тут же возразил: — Нет-нет! Он был мертв, когда я коснулся его! Мертв!»
Труп начал сгибаться. Медленно, по-прежнему держа руки вдоль тела, мертвый стал садиться. Голова его, дюйм за дюймом, словно какой-то механизм, поворачивалась к Джошу Хатчинсу, пустые глазницы уставились на свет. Сожженное лицо сморщилось, и рот напрягся, чтобы открыться. Джош подумал, что если эти мертвые губы зашевелятся, то он растеряет все остатки разума.
Рот Поу-Поу с шипением раскрылся. Оттуда донеслось что-то вроде шелеста ветра или сухих тростников. Сначала это были почти неслышные звуки, слабые и далекие, потом они стали усиливаться, и послышалось:
— Сбе… ре… гите…
Глазницы глядели на свет фонаря, как будто в них еще были глаза.
— Сберегите, — повторил страшный голос.
Серые губы, казалось, напрягались, чтобы выговорить слова. Джош отпрянул, и тут рот проскрипел:
— Сбе… ре… гите… ди… тя…
Потом воздух вытек с тихим «у-у-ш». Глазницы трупа воспламенились. Джош застыл, завороженный, и услышал, как Сван испуганно охнула. Голова трупа превратилась в огненный шар, и пламя распространилось, охватив все тело колеблющимся красновато-голубым коконом. Волна плотного жара дохнула в лицо Джошу, и он поднял руку, чтобы прикрыть глаза. А когда убрал ее, то увидел, как труп растворяется в этом огненном саване. Мертвец сидел прямо, неподвижно, весь объятый пламенем.
Горение продолжалось еще секунд тридцать, потом огонь стал сникать, превращаясь в слабое мерцание. Последними догорели подошвы ботинок Поу-Поу.
Наконец затухла белая зола, сохранявшая форму сидящего человека.
Огонь погас. Зола рассыпалась. Не осталось ничего, кроме пепла, даже кости стали прахом. Он осыпался на пол. То, что было когда-то Поу-Поу, теперь уместилось бы на лопате.
Джош остолбенело смотрел. Пепел медленно опадал в луче света.
«Я, кажется, тронулся, — подумал он. — Все это меня доконало!»
Испуганная Сван, прикусив губу, еле сдерживала слезы.
«Я не заплачу, — твердила она себе. — Ни за что». Желание расплакаться исчезло, и ее взгляд сам нашел черного гиганта.
«Сберегите дитя» — так послышалось Джошу. Но Поу-Поу был уже мертв, рассудил он. Сохраните дитя. Сью Ванду. Сван. Что бы ни заставило губы мертвеца произнести эти слова, теперь оно исчезло. Остались только они, Джош и Сван.
Он верил в чудеса, но в чудеса библейские: например, что могло расступиться Красное море, а воду можно превратить в вино и накормить пятью хлебами тысячи людей. Однако до последнего момента считал, что век чудес давно миновал. Но может быть, маленьким чудом было уже то, что он попал в эту бакалейную лавочку, раздумывал он. И действительно — настоящее чудо, что они все еще живы. Впрочем, труп, который садится и говорит, тоже увидишь не каждый день.
Позади Джоша в земле копошился суслик. Борец решил, что зверек чует запах остатков пищи в банках. Может, эта сусличья нора — тоже маленькое чудо. Он не мог отвести застывший взгляд от кучки пепла. Голос, шелестевший как тростник, запомнился ему на всю оставшуюся жизнь, сколько бы ее ни выпало.
— Как ты? — спросил он Сван.
— Нормально, — едва слышно ответила она.
Джош кивнул. Если что-то недоступное его пониманию хотело, чтобы он сберег дитя, подумал он, то, черт побери, он сделает все, чего бы ему это ни стоило.
Немного погодя, когда нервное напряжение спало, он пополз за лопатой, для экономии выключив фонарик. И в темноте засыпал прах Поу-Поу Бриггса землей.

Глава 25
Прогулка во сне

— Сигарету?
Ей протягивали пачку «Уинстона». Сестра вынула одну штучку за фильтр. Дойл Хэлланд щелкнул золотой газовой зажигалкой с инициалами «РБР». Сигарета задымилась, женщина сделала глубокую затяжку — теперь не было смысла бояться рака — и выпустила дым через ноздри.
В маленьком деревянном коттедже, где путники решили остановиться на ночь, уцелел камин, где сейчас полыхал огонь. Все окна оказались выбиты, но им удалось сохранить немного тепла в гостиной благодаря тому, что нашлись одеяла, молоток и гвозди. Они прибили гвоздями одеяла на самые большие окна и столпились у камина. В холодильнике нашлись банка шоколадного соуса, немного лимонада в пластиковой бутылке и кочан салата. В чулане стояла полупустая коробка с изюмом и несколько банок и фляг с какими-то остатками продуктов. Тем не менее все это было съедобно, и Сестра сложила банки и фляги в раздувшуюся от всего, что она насобирала, сумку. Скоро надо будет искать еще один вещмешок.
За день они прошли чуть больше пяти миль по безмолвным пригородам восточной части Джерси, направляясь на запад по двести восьмидесятому шоссе через автостоянку Гарден-Сити. Колючий холод пронизывал до костей, а солнце казалось серым пятном на низком грязно-коричневом небе, озаряемом красными всполохами. Однако Сестра заметила, что чем дальше они уходили от Манхэттена, тем больше им попадалось неповрежденных зданий, хотя почти во всех окнах были выбиты стекла, а стены заваливались, будто их сбили с фундамента. Путники добрались до района двухэтажных коттеджей — здесь их были тысячи, тесно прижимавшихся друг к другу или стоявших, как готические особняки, посреди крошечных лужаек, обгоревших до цвета палой листвы. Сестра заметила, что на деревьях и кустах не осталось ни одного листочка. Ни пятнышка зелени — все было окрашено в однообразные серые и черные цвета смерти.
Они увидели и первые автомобили, не изуродованные до состояния лома. Брошенные машины, краска с которых облезала, а лобовые стекла были выбиты, стояли вдоль улиц, но только в одном нашелся ключ, да и тот оказался сломан, его заклинило в замке зажигания. Они шли, дрожа от холода, а серый кружок солнца перемещался по небу.
Хохочущая женщина, в легком голубом халатике, с распухшим и изодранным лицом, сидела на крылечке и насмехалась над ними.
— Опоздали! — закричала она. — Все уже ушли! А вы опоздали.
На ее коленях лежал пистолет, и они пошли дальше. У соседнего перекрестка мертвый мужчина с багровым лицом и страшно изуродованной головой прислонился к указателю автобусной остановки и ухмылялся в небо, обнимая дипломат. Это в его кармане Дойл Хэлланд нашел пачку «Уинстона» и газовую зажигалку.
Действительно, все ушли. Несколько трупов лежало в палисадниках, на мостовых или на ступенях, но те, кто был жив и не совсем лишился рассудка, покинули зону катастрофы. Сидя перед огнем и покуривая сигарету мертвеца, Сестра представила себе исход жителей пригородов, в панике набивавших наволочки и мешки едой и всем, что можно было унести, покуда Манхэттен исчезал за палисадами. Они забрали с собой детей и бросили домашних животных, убегая от черного дождя, как армия бродяг и нищих. Но они оставили одеяла, потому что была середина июля. Никто не ожидал холодов. Они хотели лишь спастись от огня. Куда они бежали, где могли спрятаться? Холод наверняка настиг их, и многие уже заснули в его объятиях мертвым сном.
Спутники Сестры свернулись калачиком на полу и на диванах, накрывшись коврами. Она опять затянулась дымом и глянула на резкий профиль Дойла Хэлланда. Мужчина смотрел в огонь. Не выпуская «Уинстон» изо рта, он рукой с длинными пальцами осторожно массировал ногу, в которой застрял металл.
«Чертовски сильный человек, — подумала Сестра. — Сегодня ни разу не попросил остановиться и дать отдых ноге, хотя от боли побелел как мел».
— Так что же вы собирались делать? — спросила она его. — Навсегда остаться у той церкви?
Прежде чем ответить, он на минуту задумался.
— Нет, — сказал он, — не навсегда. Только до тех пор… Я не знаю… До тех пор, пока не придет тот, кто куда-то направляется.
— Почему вы не ушли с другими?
— Я остался, чтобы исполнить последний обряд — для кого мог. За шесть часов после взрыва я исполнил этот обряд для стольких, что потерял голос. Я не мог говорить, а там было все больше умиравших. Они умоляли меня спасти их души, взять их на небеса.
Он быстро взглянул на нее и отвел серые, в зеленых точках глаза.
— Умоляли, — мягко повторил он, — а я не мог даже говорить, поэтому я осенял их крестным знамением… и целовал их. Целовал, чтобы они уснули, и все мне верили.
Дойл затянулся, выдохнул дым и стал смотреть, как струйка втягивается в камин.
— Церковь Святого Матфея была моим приходом больше двенадцати лет. Я вернулся к ней и ходил по ее развалинам, пытаясь понять, что произошло. У нас было несколько прекрасных статуй и витражи. Двенадцать лет. — Он медленно покачал головой.
— Извините, — подала голос Сестра.
— Да за что? Вы к этому не имеете никакого отношения. Это просто… что-то, вышедшее из-под контроля. Вполне возможно, что воспрепятствовать этому никто не мог.
Он опять взглянул на нее, но на этот раз его взгляд задержался на запекшейся ране на шее.
— От чего это? — спросил он. — Похоже на распятие.
Сестра дотронулась до ранки.
— Я раньше носила цепочку с крестом, — пояснила она.
— Что случилось?
— Кто-то… — Она запнулась. Как она могла описать, что произошло? Сейчас, пока ее сознание избегало этого воспоминания, даже думать об этом было небезопасно. — Кто-то сорвал его с меня, — продолжила она.
Священник задумчиво кивнул и пустил из уголка рта струйку дыма. Сквозь голубоватое марево он смотрел Сестре глаза в глаза.
— Вы верите в Бога?
— Да, верю.
— Почему? — спокойно спросил он.
— Потому что однажды Иисус придет и заберет всех, кто достоин, в Царст…
«Нет, — сказала она себе. — Нет».
Эти слова про Иисуса Сестра Жуть бормотала, как и другие бродяги, болтаясь по улицам. Она умолкла, чтобы привести в порядок мысли, а потом сказала:
— Я верю в Бога, потому что осталась в живых, и не думаю, что могла пройти через все, что прошла, сама по себе. Я верю в Бога, потому что верю, что доживу до следующего дня.
— Вы верите, потому что верите, — сказал он. — Логики в этом никакой.
— Не хотите ли вы сказать, что не верите?
Дойл Хэлланд отсутствующе улыбнулся. Улыбка медленно сползла с его лица.
— Вы правда верите в то, что Бог видит вас, леди? Вы думаете, Ему действительно интересно, проживете ли вы на один день больше? Что отличает вас от тех мертвых, которые попадались нам по пути сегодня? Разве Бог не заботился о них? — Он взял зажигалку с инициалами. — Как насчет мистера РБР? Он редко посещал церковь? Он не был хорошим человеком?
— Я не знаю, смотрит Бог на меня или нет, — ответила Сестра, — но надеюсь, что смотрит. Я надеюсь, что достаточно значительна, что все мы достаточно значительны. А что до мертвых… Может, им повезло. Я не знаю.
— Может, и повезло, — согласился Хэлланд и положил зажигалку в карман. — Я просто больше не знаю, ради чего жить. Куда мы идем? Почему мы идем куда глаза глядят? Я имею в виду… Ведь можно умереть где угодно, правда?
— Я не собираюсь умирать. Думаю, что Арти хочет вернуться в Детройт. Я иду с ним.
— А после этого? Если и в Детройте вы найдете то же самое?
Она пожала плечами:
— Я сказала, что не собираюсь умирать. Буду идти, пока смогу.
— Никто не собирается умирать, — возразил Хэлланд. — Когда-то давным-давно я был оптимистом. Верил в чудеса. Но знаете, что случилось? Я стал старше. А мир стал подлее. Раньше я служил Богу и верил в Него всем сердцем, всей душой, — Хэлланд чуть прищурил глаза, как будто смотрел через огонь на что-то очень далекое, — но, как я сказал, это было очень давно. Раньше я был оптимистом, а теперь… Думаю, стал оппортунистом. Я всегда хорошо угадывал, куда дует ветер, и должен сказать, что теперь сужу о Боге, или о силе, которую мы принимаем за Бога, как о чем-то очень-очень слабом. Если хотите, как о гаснущей свече, окруженной тьмой. И тьма надвигается.
Он сидел неподвижно и молча глядел на огонь.
— Вы говорите совсем не как священник, — заметила Сестра.
— Я и не чувствую себя священником. Я чувствую себя просто… измученным человеком в черном костюме с испачканным дурацким белым воротником. Это вас не шокирует?
— Нет. Не думаю, что меня теперь можно чем-нибудь шокировать.
— Хорошо. Тогда это означает, что оптимизма у вас тоже поубавилось? — Хэлланд хмыкнул. — Извините. Догадываюсь, что выражаюсь не как Спенсер Трейси из «Города мальчиков». Но те последние обряды, исполненные мною… от них во рту остался привкус пепла, и я не могу избавиться от этого чертова привкуса. — Взгляд его скользнул вниз, к сумке Сестры. — Что это за штука, которую я видел у вас прошлой ночью? Та, стеклянная?
— Это я нашла на Пятой авеню.
— А можно посмотреть?
Сестра достала кольцо. Камни, впаянные в стекло, вспыхнули яркими цветами радуги. Блики затанцевали по стенам комнаты, и лица Сестры и Дойла Хэлланда стали пятнистыми. Дойл с шумом втянул воздух: в первый раз он смог наконец хорошенько рассмотреть кольцо. Глаза его расширились, в зрачках сверкнули разноцветные искорки. Он протянул руку, чтобы коснуться волшебной вещицы, но в последний момент отдернул ее.
— Что это такое?
— Просто стекло и камни, сплавившиеся вместе. Но… прошлой ночью, как раз перед вашим приходом… эта вещь сделала нечто чудесное, нечто такое, что я не могу объяснить.
Сестра рассказала ему о Хулии Кастильо, о том, как они вдруг поняли друг друга, говоря каждая на своем языке, когда их соединяло стеклянное кольцо. Он внимательно слушал.
— Бет сказала, что это волшебная вещь. Об этом я судить не могу, но знаю, что штука эта довольно странная. Посмотрите только, как она подхватывает биение моего сердца… А как светится… Не знаю, что это такое, но я наверняка не выкину ее, будьте уверены.
— Венец, — мягко сказал Хэлланд, — я слышал, как Бет сказала, что это может быть венец. Похоже на тиару, правда?
— Пожалуй, да. Хотя и не на такую тиару, какие выставлялись в витрине «Тиффани». Я имею в виду… она вся изогнута и выглядит странно. Я помню, как хотела сдаться. Хотела умереть. И когда я нашла ее, то вдруг подумала, что… Не знаю, наверное, это глупо.
— Продолжайте, — настаивал Хэлланд.
— Я вдруг подумала о песке, — сказала Сестра. — Песок, похоже, самая никчемная вещь на свете, но вот посмотрите, во что он может превратиться в правильных руках.
Женщина провела пальцем по бархатистой поверхности стекла.
— Даже самая бесполезная вещь может стать прекрасной, — сказала она, — при правильном подходе. Созерцание этого чудесного кольца, прикосновение к нему заставляет меня думать, что я не такая уж пропащая. Оно вынуждает меня оторвать задницу от пола и жить. Я раньше была тронутой, но после того, как нашла эту вещь… я выздоровела. Может быть, часть меня все еще ненормальна, я не знаю, но мне хочется верить, что еще не вся красота в мире умерла. Мне хочется верить, что красоту можно спасти.
— В последние дни я видел не так уж много красивого, — ответил Дойл, — кроме этой вещи. Вы правы. Это очень, очень пленительный кусок хлама. — Он едва заметно улыбнулся. — Или венца. Или всего того, во что вы собираетесь верить.
Сестра кивнула и стала вглядываться в глубину кольца. Нити драгоценных металлов горели под стеклом, как бенгальские огни. Ее внимание привлекло биение света в глубоком светло-коричневом топазе. Она чувствовала, что Дойл Хэлланд наблюдает за ней, слышала потрескивание огня и шум порывистого ветра снаружи, но светло-коричневый топаз, его гипнотизирующий ритм — такой плавный, такой устойчивый — заслонил от нее все.
«О, — подумала она, — кто ты? Кто ты? Кто ты?»
Она заморгала от неожиданности. Стеклянного кольца в ее руках больше не было. И она больше не сидела у камина в Нью-Джерси.
Вокруг нее кружил ветер, и она чувствовала запах сухой, спекшейся земли и… чего-то еще. Что же это было?
«Да. — Теперь она поняла. — Запах горелой кукурузы».
Она стояла на обширной плоской равнине, а небо над ней представляло собой вихрящуюся массу грязно-серых облаков, из которых выстреливали бело-голубые молнии. У ее ног лежали обугленные кукурузные стебли. Единственное, что выделялось среди этого страшного пустыря, был круглый куполообразный холм в сотне ярдов от нее, похожий на могилу.
«Я сплю, — подумала Сестра. — На самом деле я сижу в доме. Это видение, картина в моем мозгу, вот и все. Я могу проснуться, когда захочу, и опять окажусь в Нью-Джерси».
Она посмотрела на странный холм и заинтересовалась, насколько может раздвинуть границы своего сна.
«Если сделать шаг, — подумала она, — распадется ли эта картина на кусочки, как кадры в кино?»
Она решила выяснить это и шагнула. Видение не распалось.
«Если это сон, — сказала она себе, — тогда, клянусь Богом, я где-то далеко от Нью-Джерси, потому что в лицо мне дует ветер!»
Сестра пошла по сухой земле и кукурузе, но пыль при этом не заклубилась у нее под ногами. Возникло ощущение, что она плывет над пейзажем, как дух, хотя знала, что ступает по полю. Когда Сестра приблизилась к холму, то увидела, что это гора из земли, тысяч обгоревших стеблей кукурузы, кусков дерева и цементных блоков, спрессованных в единое целое. Неподалеку виднелся перекрученный железный предмет, который когда-то был автомобилем, а в десяти-пятнадцати ярдах от первого лежал другой. Повсюду валялись куски железа, дерева и каменные обломки. Тут лежал патрубок бензонасоса, там — обгоревшая крышка чемодана, обрывки одежды, детские вещи. Сестра прошла — во сне, подумала она — мимо колеса фургона, наполовину погрузившегося в землю, и наткнулась на остатки вывески с сохранившимися буквами: «П… о… у». Она остановилась ярдах в двадцати от похожего на могилу холма.
«Забавная вещь сны, — подумала она. — Лучше бы приснился толстый бифштекс и фруктовое мороженое».
Сестра огляделась по сторонам, но ничего, кроме опустошения, не увидела.
Но нет. Что-то на земле, какая-то маленькая фигурка, привлекло ее взгляд, и она направилась к ней. Кукла, поняла она, подойдя поближе. Кукла. Сохранился лишь клок синей шерсти, приклеенный к туловищу, и два пластмассовых глаза с маленькими черными зрачками, которые, Сестра знала, будут двигаться, если куклу поднимать. Сестра встала над ней. Вещь показалась ей знакомой, и она подумала о своей погибшей дочери, которая усаживалась перед телевизором. Старая детская передача «Улица Сезам» была ее любимой.
И Сестра вспомнила, как ее дочь показывала на экран и восторженно кричала: «Коржик!»
Коржик. Именно он и лежал сейчас у ее ног. Вид куклы на этой опустошенной земле затронул в сердце Сестры струну страшной печали. Где теперь ребенок, которому принадлежала эта кукла? Унесен ураганом? Или засыпан и лежит мертвый под землей?
Она нагнулась, чтобы подобрать Коржика. Руки прошли сквозь куклу, как будто та состояла из дыма.
«Это сон, — подумала Сестра. — Это ненастоящее! Это мираж в моем сознании, и я иду по нему во сне».
Она отступила от куклы. Это к лучшему, что игрушка останется здесь, если только ребенок, потерявший ее, когда-нибудь придет обратно.
Сестра крепко зажмурилась.
«Теперь я хочу вернуться, — подумала она. — Я хочу вернуться туда, где была, оказаться подальше отсюда…»
— …вы думаете?
Ее ошеломил этот голос: как будто кто-то нашептывал ей в ухо. Она посмотрела туда, откуда он шел. Над ней нависло лицо Дойла Хэлланда, застывшее между огнем в камине и собственным отражением на поверхности кольца.
— Что? — спросила она.
— Я спросил, о чем это вы думаете. Куда унеслись?
«Действительно — куда?» — удивилась Сестра.
— Далеко отсюда, — сказала она.
Все было как прежде. Видение исчезло, но женщине казалось, что она все еще чувствует запах обугленного зерна и ветер на лице. Сигарета в ее пальцах догорала. Сестра в последний раз затянулась, щелчком бросила окурок в камин и положила стеклянное кольцо обратно в сумку.
Мысленно она еще ясно видела земляной холм, колесо фургона, искореженные остатки автомобилей и Коржика с синей шерстью.
«Где я была?» — спрашивала она себя и не находила ответа.
— Куда пойдем утром? — спросил Хэлланд.
— На запад, — ответила она. — Мы продолжаем двигаться на запад. Может быть, завтра мы найдем автомобиль с ключом зажигания. Может быть, каких-нибудь людей. Не думаю, что в ближайшее время возникнут проблемы с едой. По дороге можно будет насобирать достаточно. Во всяком случае, я никогда не проявляла особую разборчивость в еде.
А вот с водой все же возникнут проблемы. Краны в кухне и ванной в этом доме пересохли, и Сестра решила, что ударные волны разрушили водопровод.
— Вы действительно думаете, что где-нибудь будет лучше? — вскинул Дойл обожженные брови. — Ветер разнесет радиацию по всей стране, и если взрывы, пожары и облучение не уничтожат людей, то это сделают голод, жажда и холод. Я бы сказал, идти все-таки больше некуда. Я прав?
Сестра глядела на огонь.
— Я уже говорила, — наконец произнесла она, — никто не обязан идти со мной, если не хочет. А теперь мне надо поспать. Спокойной ночи.
Она заползла туда, где под коврами сгрудились остальные, легла между Арти и Бет и попыталась заснуть.
За стенами выл ветер. Дойл Хэлланд осторожно потрогал железную пластину в ноге. Он сидел, слегка нагнувшись вперед, и переводил взгляд с Сестры на сумку, которую она прижимала к себе. Задумчиво хмыкнув, он докурил сигарету до фильтра и бросил ее в камин. Потом устроился в углу, лицом к Сестре и остальным, и смотрел на них добрых пять минут, блестя глазами в темноте, а затем откинул голову назад и уснул — сидя.

Глава 26
Новый поворот игры

Все началось со сдавленного голоса, звавшего из-за забаррикадированной двери спортзала: «Полковник? Полковник Маклин?»
Маклин, стоя на коленях в темноте, не отвечал. Неподалеку Роланд Кронингер щелкнул предохранителем автомата, справа сверху доносилось тяжелое дыхание капитана Уорнера.
— Мы знаем, что вы в спортзале, — продолжал голос. — Все остальное мы уже обыскали. Соорудили себе милую маленькую крепость, да?
Как только Роланд сообщил о случившемся в кафетерии, они забаррикадировали дверь зала камнями, кабелем и частями разбитых механизмов. Мальчик подал прекрасную идею разбросать по коридору осколки стекла, чтобы мародеры, пробираясь в темноте, изрезали ладони и колени. За минуту до того, как раздался окрик, Маклин расслышал ругань и злобные причитания и понял, что стекло сделало свое дело. В левой руке полковник держал импровизированное оружие — часть механизма от тренажера «Наутилус супер пуловер», кусок трубчатой металлической стойки примерно два фута длиной с двенадцатидюймовой цепочкой, заканчивающейся зубчатым колесом.
— Пацан у вас? — спросил голос. — Я доберусь до тебя, мальчик. Ты действительно славно постарался, гаденыш.
Теперь Роланд знал, что Шорр не погиб, но по тому, как тот выговаривал слова, мальчик понял, что сержант потерял половину зубов.
Нервы у Тедди Уорнера сдали:
— Уходи! Оставь нас в покое!
«О черт! — подумал Маклин. — Теперь Шорр точно знает, что поймал нас!»
Наступила долгая тишина. Потом сержант сказал:
— У меня голодные люди, которых надо покормить, полковник. Мы знаем, что у вас там целый мешок еды. Разве это правильно — взять все себе?
Маклин не ответил, и искаженный голос Шорра прокричал:
— Отдай нам еду, сукин ты сын!
Что-то схватило Маклина за плечо, будто холодная сильная клешня впилась в его кожу.
— Больше ртов — меньше еды, — прошептал Солдат-Тень. — Ты знаешь, как это — голодать. Помнишь яму во Вьетнаме? Помнишь, что ты делал, чтобы получить побольше риса, мистер?
Маклин кивнул. Он помнил. О да, он помнил. Он знал, что умер бы, если бы не забирал себе больше четверти маленького рисового пирожка, который охранники бросали вниз, и знал, что другие — Макги, Рэгсдейл и Миссисипи — тоже готовы были видеть его в гробу. У человека, когда его припирают к стенке и лишают гуманности, бывает определенный взгляд — его лицо меняется, как будто внезапно трескается маска, обнажая настоящее, звериное лицо.
И когда полковник решил, что именно должен сделать, Солдат-Тень объяснил ему, как это сделать.
Рэгсдейл был самым слабым. Это оказалось очень просто — утопить его в грязи, пока все остальные спали.
Но Солдат-Тень сказал, что одной трети риса недостаточно. Маклин задушил Макги, и их осталось двое.
Миссисипи был слишком крепким, и его оказалось труднее всего убить. Он все еще был силен и каждый раз отбивался от Маклина. Но полковник не отставал, нападая снова и снова, когда Миссисипи пытался заснуть. Наконец соперник потерял рассудок и забился в угол, взывая к Иисусу, как истеричный ребенок. Тогда схватить его за подбородок и свернуть ему шею оказалось легко.
Теперь весь рис был его, и Солдат-Тень сказал, что он молодец.
— Вы меня слышите, полковник? — Шорр за баррикадой усмехнулся. — Дайте нам еды — и мы уйдем!
— Дерьмо собачье, — ответил Маклин. Теперь было бессмысленно скрываться. — У нас здесь есть оружие, Шорр. — Он очень хотел, чтобы этот человек поверил, что они располагают большим арсеналом, чем пистолет-пулемет, пара металлических инструментов, топор и несколько булыжников. — Убирайся!
— Мы захватили с собой кое-какие игрушки. Думаю, вам будет не очень приятно узнать, что они собой представляют.
— Вы блефуете.
— Я? Ладно, сэр, позвольте вам кое-что объяснить. Я нашел способ добраться до гаража. Там мало что сохранилось. Все оборудование — металлолом, невозможно даже достать до рукоятки подъемника. Но я нашел то, что мне было нужно, полковник, и мне плевать, сколько у вас там пушек. Так вот, дадите вы нам еду или мы возьмем ее сами?
— Роланд, — быстро произнес Маклин, — приготовься к стрельбе.
Мальчишка прицелился «ингремом» на голос Шорра.
— То, что у нас есть, останется здесь, — ответил незваным гостям Маклин. — Вы можете найти себе пищу сами, как мы нашли свою.
— Там больше ничего нет! — возмутился Шорр. — Ты, сукин сын, не убьешь нас так же, как поубивал всех остальных в этой проклятой…
— Огонь! — скомандовал Маклин.
Роланд без колебаний нажал на спусковой крючок.
Автомат подпрыгивал в его руках, когда пули, как алые кометы, пересекали спортзал. Они ударили по баррикаде и по стене рядом с дверью, безумно хлопая и завывая, отлетая рикошетом.
Короткая внезапная вспышка света позволила увидеть, как человек — не Шорр — пытается перелезть через баррикаду в зазор между кучей мусора и верхом двери. Когда началась стрельба, он начал отступать, но неожиданно вскрикнул, зацепившись за проволоку на стеклах, которые разбросал Роланд. Пули настигли его, и он, дергаясь, все больше запутывался в кабеле. Крик оборвался. Рядом возникли чьи-то руки, схватили тело и потащили обратно в коридор.
Роланд перестал жать на спуск. Его карманы были полны патронов, и полковник научил его, как быстро менять обойму. «Ингрем» затих. Мародеры молчали.
— Они ушли! — закричал Уорнер. — Мы прогнали их!
— Заткнись! — предупредил Маклин.
Он увидел в коридоре короткую вспышку, как будто зажгли спичку. В следующий миг что-то горящее пролетело через баррикады, и зазвенело стекло. У Маклина было две секунды, чтобы почувствовать запах бензина, а потом «коктейль Молотова» расплескался, и через зал протянулась полоса огня. Маклин едва успел отшатнуться под прикрытие булыжника, как во все стороны полетели брызги горящего бензина. Содержимое бутылки миновало его, и когда после взрыва он поднял голову, то в пяти футах от себя увидел огненную лужу.
Роланд тоже быстро пригнулся, но маленький осколок стекла порезал ему щеку и плечо. Он втянул голову и снова выстрелил в дверной проем. Пули рикошетили от верха баррикады, не попадая в цель.
— Как тебе это нравится, Маклин? — поинтересовался Шорр. — В одной из машин мы нашли немного бензина, а еще тряпки и пивные бутылки. Их у нас много. Тебе понравилось?
Огонь пожирал стены спортзала. Но Маклина куда больше беспокоило, что Шорр и другие могли стоять за баррикадой и продолжать метать эту дрянь. Он услышал, как по завалу, блокировавшему дверь, заскребли чем-то металлическим. Несколько булыжников сползло вниз.
Вторая бутылка с бензином и горящей тряпкой влетела в зал и взорвалась возле капитана Уорнера, который укрывался за камнями, искореженной арматурой и поваленными тренажерами. Бензин разбрызгивался, как топленое сало, кипящее на сковороде. Капитан вскрикнул: в него попало стекло. Роланд стрелял из автомата по дверному проему, когда третья бутылка приземлилась между ним и полковником Маклином. Мальчику пришлось отскочить в сторону — горящий бензин попал ему на ногу. Осколки стекла осыпали куртку Маклина, один попал ему чуть выше правой брови, и голова полковника откинулась назад, как от удара кулаком.
Различный хлам, скопившийся в зале, — маты, полотенца, потолочные плитки, разодранное покрытие и деревянные панели — был охвачен огнем. Дым клубился в воздухе, насыщенном парами бензина.
Роланд снова взглянул наверх и увидел неясные силуэты, которые лезли через баррикаду. Он выстрелил, и они отшатнулись назад, в коридор. В ответ взорвалась очередная бутылка с бензином. Языки пламени опалили лицо Роланда, и мальчику стало трудно дышать. Он почувствовал жгучую боль и посмотрел на левую руку — она горела, огненные кольца размером с серебряную монету были разбросаны по всей руке. Он в ужасе закричал и бросился к ведру, наполненному водой из туалета.
Языки пламени распространялись по гимнастическому залу. Большая часть баррикады разрушилась, и Маклин увидел мародеров, входивших в зал. Шорр вел их, держа в руках ручку швабры, заточенную как копье. Окровавленная тряпка обертывала его опухшее лицо с широко раскрытыми дикими глазами. За ним шли трое мужчин и женщина. Все они несли примитивные орудия: камни с острыми гранями и дубинки, сделанные из сломанной мебели.
Пока Роланд отчаянно боролся с горящим бензином, Тедди Уорнер выполз из своего укрытия и упал на колени перед Шорром в позе мольбы о прощении и милосердии.
— Не убивай меня! — упрашивал Уорнер. — Я с тобой! Клянусь Богом, я с…
Шорр ткнул капитана заточенным концом швабры в горло. Остальные накинулись на Тедди, осыпая его пинками и ударами. На стене, как танцоры в аду, плясали тени. Затем Шорр выдернул копье из горла Уорнера и направился к полковнику Маклину.
Роланд поднял автомат. Внезапно чья-то рука обхватила его сзади за шею и повалила на пол. Он смутно видел неясный силуэт оборванного человека, который собирался опустить булыжник ему на голову.
Шорр атаковал Маклина. Полковник, шатаясь, оборонялся булавой.
Человек, схвативший Роланда за шею, издал странный крик. На нем были очки с разбитыми линзами, державшиеся на переносице с помощью ленточки.
Шорр фехтовал копьем. Маклин потерял равновесие и упал, но увернулся от копья так, что оно только задело его бок.
— Роланд, помоги мне! — закричал он.
— О боже, — выдохнул человек в разбитых очках, — Роланд… ты жив…
Мальчику показалось, что этот мужской голос ему знаком, но он не был в этом уверен. Теперь ни в чем нельзя было быть уверенным. Кроме того, что он действительно стал Рыцарем Короля. Все, что происходило ранее, было призрачно, хрупко. Реальная жизнь происходила теперь.
— Роланд, — сказал человек, — ты не узнаешь своего…
Подросток вскинул автомат и выстрелом разнес голову этому человеку. Незнакомец пошатнулся — оскалилась разбитыми зубами кровавая маска — и упал в огонь.
Остальные ринулись к мешку с остатками еды и с озверением набросились на него, ссорясь из-за кусков.
Роланд повернулся к Шорру и полковнику Маклину. Сержант нападал на полковника с копьем, а Маклин отражал его удары металлической дубинкой. Полковника неуклонно загоняли в угол, где пляшущие языки огня освещали в разрушенной стене большой вентиляционный люк. Перекрывавшая его решетка висела на одном болте.
Мальчишка начал было стрелять, но дым окутывал обе фигуры, и он испугался, что убьет Короля. Его палец соскользнул со спуска — и что-то ударило его в спину и повалило лицом на пол. Он судорожно пытался вдохнуть, автомат выпал из его рук, а какая-то женщина с безумными покрасневшими глазами — это она бросила в него булыжник — проворно поползла к нему на четвереньках.
Маклин замахнулся дубиной, целя в голову Шорра. Тот пригнулся, спотыкаясь о камни и горящий хлам.
— Ну же! — закричал Маклин. — Ну же, достань меня!
Безумная женщина проползла мимо Роланда и схватила оружие. Роланд, все еще оглушенный, понял, что и он, и Король будут мертвы, если женщина сможет воспользоваться автоматом. Он схватил ее за запястье. Она визжала и вырывалась, скрежеща зубами. Затем она подняла другую руку и нацелилась пальцами в его глаза, но Роланд отдернул голову. Женщина высвободила руку с автоматом и, по-прежнему визжа, прицелилась.
Она выстрелила. Пули пересекли зал. Но целилась она не в полковника Маклина. Ее мишенями стали двое дравшихся у мусорного мешка. Они приплясывали, потому что их ботинки были охвачены пламенем. Враги упали, а женщина направилась за мешком, крепко прижимая автомат к груди.
Выстрелы заставили Шорра обернуться — и Маклин тут же напал на него и изо всех сил ударил дубинкой по боку. Он услышал, как ребра сержанта ломаются, точно ветки под ногами. Шорр закричал, попытался сделать шаг, но споткнулся и упал на колени. Маклин высоко поднял дубину и ударил Шорра в лоб. Череп раскололся ровно на две части, как у манекена. Маклин стоял над телом и бил по черепу снова и снова.
Роланд вскочил. Неподалеку безумная женщина набивала себе рот обгоревшей пищей. Пламя становилось все выше и горячее, кругом витал удушливый дым, и силы наконец покинули левую руку Маклина. Он уронил дубинку и пнул труп Шорра в ребра.
И тут кое-что привлекло его внимание. Полковник заметил, что дым уплывает в люк, который был примерно три фута высотой и три фута шириной, то есть достаточно велик, чтобы пролезть в него. Усталость Маклина в мгновение ока улетучилась. Дым вытягивало в вентиляционный люк. Вытягивало! Куда ведет этот люк? На склон горы Голубой Купол? Во внешний мир?
Теперь ему было уже не до мусорного бака, не до Шорра, безумной женщины и автомата. Это наверняка был путь на поверхность! Маклин сорвал решетку и пролез внутрь. Труба шла вверх под углом в сорок градусов, и ноги Маклина опирались на головки болтов, скреплявших алюминиевые пластины, чтобы продвигаться вперед. Там, наверху, не было света, а в дыму можно было задохнуться, но Маклин знал, что это, возможно, их единственный шанс выбраться. Роланд последовал за ним, медленно поднимаясь вслед за Королем в этом новом повороте игры.
Позади, из горевшего зала, беглецы услышали голос безумной женщины, долетавший в туннель: «Куда все подевались? Здесь так жарко… так жарко! Видит Бог, не затем я проделала весь этот путь, чтобы готовить пищу в шахте!»
Что-то в этом голосе взяло Роланда за душу. Мальчик вспомнил, что когда-то давным-давно слышал такой же голос. Он не остановился, но, когда безумная стала издавать нечленораздельные вопли и до них донесся запах горелого мяса, он замер и зажал руками уши: эти звуки заставляли мир вращаться слишком быстро, и он боялся сорваться вниз. Через некоторое время крик затих, и слышно было лишь шуршание тела Короля, скользившего по туннелю. Кашляя, со слезившимися глазами, Роланд пополз вперед.
Там был завал. Рука Маклина нащупала другой проход, ответвлявшийся от того, по которому они лезли. Труба оказалась тесной и узкой, широкоплечий полковник едва проходил в нее. Дым по-прежнему окутывал их, обжигал легкие, словно они поднимались по дымоходу над топившимся камином, и Роланду стало интересно, испытывает ли такие же ощущения Санта-Клаус.
Пальцы Маклина нащупали стекловолокно. Оно представляло собой часть системы воздушных фильтров, которые в случае ядерной атаки очищали поступавший в «Дом Земли» воздух.
«Конечно, это чертовски помогло, не так ли?» — мрачно подумал Маклин.
Он сорвал фильтр и пополз дальше. Шахта постепенно изгибалась влево, и Маклину приходилось прорывать все больше и больше фильтров и заслонок из резины и нейлона. Дышать стало тяжело. Позади полковник слышал хрипы Роланда, ползшего за ним.
«Парень чертовски крепкий, — подумал он. — С любым, у кого такая воля к жизни, как у него, нужно считаться, даже если он выглядит слабаком».
Маклин остановился. Он потрогал металл впереди, острые лопасти, расходившиеся от центральной главной втулки. Это был один из вентиляторов, которые поставляли воздух извне.
— Мы, должно быть, недалеко от поверхности! — сказал он. Дым все еще продолжал обтекать его в темноте. — Мы уже близко!
Полковник уперся рукой во втулку вентилятора и давил на нее до тех пор, пока мышцы плеча не захрустели. Вентилятор крепко держался и не хотел уступать.
— Черт побери! — вскипел Маклин. — Будь ты проклят!
Он толкнул снова, изо всех сил, но только еще больше выдохся. Вентилятор не собирался выпускать их наружу.
Маклин прислонился щекой к холодному алюминию и попытался сосредоточиться, представить себе план «Дома Земли». Как устроены эти вентиляторы? Думай! Но он не мог правильно воссоздать план — тот дрожал и распадался на части.
— Слушайте! — воскликнул Роланд.
Маклин замер, но до его слуха доносились только сердцебиение и хрипы в груди.
— Я слышу ветер! — сказал Роланд. — Я слышу: наверху дует ветер.
Он протянул руку и почувствовал движение воздуха. Легкий шум пронизывающего, сильного ветра слышался прямо над ними. Роланд поводил руками по стене справа, потом слева — и обнаружил железные ступеньки.
— Здесь есть выход! Другая шахта прямо над нашими головами!
Ухватившись за расположенные выше скобы, Роланд стал подниматься.
— Я полез, — сказал он Маклину.
Шум ветра усилился, но света все еще не было. Роланд одолел примерно двадцать футов, когда его рука коснулась металлического махового колеса над головой. Его пальцы ощупали потрескавшуюся бетонную поверхность. Роланд подумал, что это, должно быть, крышка люка, наподобие входа в боевую рубку подводной лодки, которая открывается и закрывается с помощью махового колеса. Но из-за люка ощущался сильный поток воздуха, потому что крышка не была больше плотно закрыта.
Мальчик уперся в колесо и попытался его повернуть. Оно не шелохнулось. Роланд подождал минутку, собираясь с духом и силами. Если когда-нибудь ему и требовалась мощь Рыцаря Короля, то такой миг настал. Он атаковал колесо снова. На секунду ему показалось, что оно сдвинулось на полдюйма, но он не был в этом уверен.
— Роланд! — позвал снизу полковник Маклин. Он наконец собрал в уме план воедино. Как раз в этом секторе расположена вертикальная шахта, которой пользовались рабочие, чтобы менять воздушные фильтры и заслонки. — Там должна быть крышка! Она открывается на поверхность.
— Я нашел ее! Пытаюсь открыть! — сообщил Роланд.
Он ухватился одной рукой за ближайшую перекладину, а другой за колесо, стараясь сдвинуть его хоть на йоту. Мальчик дрожал от напряжения, чувствуя каждый мускул, глаза его были закрыты, а капельки пота катились по лицу.
«Давай, — понукал он судьбу, или Бога, или дьявола — того, кто занимался такими вещами. — Давай же!»
Роланд продолжал бороться, не в силах остановиться.
Колесо сдвинулось. На дюйм. На два дюйма. Потом на четыре.
— Открыл! — закричал он и начал толкать маховое колесо ноющей от напряжения, трясущейся рукой. Цепочка, скреплявшая механизм, загремела, и стало слышно завывание ветра. Роланд знал, что люк открыт, но не видел света.
Он повернул колесо еще на четыре оборота, и пронзительный вой ветра вместе с жалившим гравием яростно ворвался в шахту. Ураган почти выбросил Роланда наружу, и мальчик повис, зацепившись обеими руками за перекладину лестницы, а ветер пытался оторвать его. Роланд ослаб после битвы с маховым колесом, но знал, что если позволит ветру, подобно хищнику, уволочь себя в темноту, то его унесет, словно воздушного змея, и никогда он не сможет вернуться. Он стал звать на помощь, не слыша своего голоса.
Рука без ладони обхватила его за талию. Маклин удержал его. Они медленно стали спускаться по ступенькам обратно в шахту.
— Получилось! Мы сделали это! — закричал Маклин, перекрывая рев урагана. — Это выход наружу!
— Но мы не можем там выжить. Это же торнадо!
— Это ненадолго! Его скоро унесет! У нас получилось!
Полковник заплакал, но вспомнил про дисциплину и контроль, делающие мужчину мужчиной. Он не имел ни малейшего представления о времени, не понимал, сколько прошло с тех пор, как он впервые увидел зловещие объекты на экране радара. Кажется, была ночь, но ночь какого дня — Маклин не знал.
Он мысленно возвращался к тем людям, которые все еще находились внизу, в «Доме Земли», мертвые, безумные или затерянные в темноте. Он думал обо всех мужчинах, которые последовали за ним на эту работу в подземном убежище, потому что доверяли полковнику и уважали его. Рот Маклина дернулся в кривой усмешке.
«Это безумие! — подумал он. — Все опытные солдаты и верные офицеры погибли, и только этот тощий очкарик остался на моей стороне. Какая шутка! Армия Маклина, состоящая из одного тщедушного вундеркинда!»
Но он вспомнил, как Роланд заставил штатских раскапывать завал, как хладнокровно выполнил порученную ему грязную работу в той ужасной яме, где Маклин оставил руку. Паренек обладал мужеством. Но что-то в Роланде Кронингере слегка тревожило Маклина, будто полковник знал, что под плоским камушком, который нужно перешагнуть, прячется маленькая смертоносная тварь. Что-то промелькнуло в глазах Роланда, когда он рассказывал о том, как Шорр подстерег его у кафетерия, и в голосе, когда он произнес: «У нас есть руки». Одно Маклин знал наверняка: он предпочел бы, чтобы мальчишка находился рядом с ним, а не за его спиной.
— Мы выйдем отсюда, когда буря закончится! — крикнул полковник. — Мы будем жить! — И из его глаз потекли слезы, но он засмеялся, чтобы мальчишка ничего не заметил.
Холодная рука коснулась его плеча. Смех Маклина оборвался. Голос Солдата-Тени сказал ему на ухо: «Отлично, Джимбо. Мы будем жить».
Роланд дрожал. Ветер был холодным, и мальчик прижался к Королю, чтобы сохранить тепло. Король помешкал — и положил свою обрубленную руку на плечо Рыцаря.
Рано или поздно буря прекратится — это Роланд понимал. Мир станет ждать его. Но это будет другой мир. Другая игра. Он знал, это будет ни на что не похоже, не похоже на мир, который только что умер. В новой игре возможности Рыцаря Короля ничем не будут ограничены.
Он не спрашивал, куда они пойдут или что станут делать. Не размышлял, как много осталось от старого мира; но даже если все города сметены с лица земли, кто-то должен был уцелеть. Кто-то должен был бродить по пустыне, прятаться в подвалах и ждать. Ждать нового вождя. Того, кто окажется достаточно силен, чтобы командовать ими, подчинить правилам новой, уже начавшейся игры.
Да, это будет величайшая игра Рыцаря Короля. Игровым полем станут руины, призраки городов, выжженные леса и пустыни на месте прежних лугов. Роланд выучит правила по ходу дела, как и все остальные. Но он уже был на шаг впереди, потому что понимал: существует некая великая сила, которую могут захватить умнейшие и сильнейшие. Присвоить ее и использовать как священную секиру, занесенную над головами слабых.
И может быть — только может быть, — он будет рукой, держащей эту секиру. Рядом с Королем, конечно.
Он слушал вой ветра и представлял, что тот окликает его могучим голосом и несет его имя над опустошенной землей, словно обещание силы, что с ним пребудет.
Роланд улыбнулся в темноте — его лицо было забрызгано кровью человека, которого он застрелил, — и стал ждать своего будущего.

Часть пятая
Колесо фортуны

Глава 27
Черный круг

Над руинами Ист-Ганновера ветер со скоростью шестьдесят миль в час нес широкую полосу серовато-коричневого ледяного дождя. Буря навесила грязные сосульки на осевшие крыши и разрушенные стены, поломала безлистные деревья и сковала почву зараженным льдом.
Дом, в котором укрылись Сестра, Арти Виско, Бет Фелпс, Хулия Кастильо и Дойл Хэлланд, дрожал до основания. Вот уже три дня, с тех пор как началась буря, они сидели кучкой у огня, который потрескивал и прыгал, когда ветер врывался в дымоход. Почти вся мебель пошла в огонь, чтобы не дать угаснуть пламени. То и дело стены шатались и скрипели. Эти звуки сливались с непрерывным воем ветра, и Сестра вздрагивала, представляя себе миг, когда этот хлипкий домишко сломается, рухнет, словно картонный… Но развалюха оказалась крепкой и успешно противостояла буре.
Послышался треск ломающихся досок. Сестра поняла, что это, должно быть, ветер гуляет среди руин других домов, разметая обломки. Она попросила Дойла Хэлланда возглавить их молитву, но он с горечью взглянул на нее и отполз в угол, где выкурил последнюю сигарету и мрачно уставился на огонь.
Им нечего было есть, у них уже не осталось воды. Бет Фелпс начала кашлять кровью, от жара ее глаза блестели. По мере того как огонь угасал, тело Бет становилось горячее, и остальные — признавались они себе в этом или нет — садились к ней поближе, чтобы впитать тепло.
Бет положила голову на плечо Сестры.
— Сестра, — позвала она тихим взволнованным голосом. — Можно я… можно я… подержу это?
Та знала, что имеет в виду Бет. Стеклянную вещицу. Сестра вытащила ее из сумки, и драгоценность засверкала в слабом оранжевом свете камина. Несколько секунд Сестра смотрела на нее, вспоминая свою воображаемую прогулку через пустынное поле с обгоревшими стеблями кукурузы. Все казалось таким реальным! Что же, интересно, это за штука? Почему она попала именно к ней? Сестра вложила стеклянное кольцо в руки Бет. Остальные наблюдали. Волшебный свет на миг озарил их лица, словно отблеск радуги из далекого рая.
Бет прижала кольцо к себе, уставилась в него и прошептала:
— Я хочу пить. Я очень, очень хочу пить.
Она замолчала и только держала кольцо, не сводя глаз с пульсирующего свечения.
— Воды совсем не осталось. Мне очень жаль, — вздохнула Сестра.
Бет не ответила. Буря несколько секунд трясла дом. Сестра почувствовала, что кто-то сверлит ее глазами, и подняла взгляд. Дойл Хэлланд. Он сидел в нескольких шагах от нее, вытянув ноги к огню; в его ноге, пронзенной железной пластиной, блеснул отсвет пламени.
— Рано или поздно эта штука должна выйти наружу, — сказала ему Сестра. — Вы когда-нибудь слышали о гангрене?
— Это мне не грозит, — ответил он, и его внимание переключилось на кольцо.
— О, — мечтательно прошептала Бет, задрожала и выпалила: — Вы видели? Только что. Вы видели?
— Видели что? — спросил Арти.
— Поток воды, текущий по моим рукам. Я хотела пить — напилась. Разве никто больше не видел этого?
«Ее лихорадит, — подумала Сестра. — Или, может… может быть, она тоже совершила прогулку во сне».
— Я окунула в поток руки, — продолжала Бет. — Мне стало так прохладно! Так прохладно! Внутри этой стекляшки — чудесный мир…
— Послушайте, — неожиданно сказал Арти, — я… я ничего вам не говорил, потому что думал, это мне мерещится. Но… — Он обвел всех взглядом и остановился на Сестре. — Я хочу рассказать вам о том, что видел, когда смотрел в эту вещицу.
Он поведал им о пикнике.
— Это было странно! — добавил Арти. — Я имею в виду — это было настолько реально, что я чувствовал вкус еды даже после того, как вернулся оттуда. Мой желудок был полон, я больше не хотел есть!
Сестра кивала, внимательно слушая.
— Да, — сказала она, — теперь и я признаюсь, куда попала, когда смотрела в кольцо…
Когда она закончила свой рассказ, все молчали. Хулия Кастильо слушала Сестру, склонив голову набок. Она не понимала ни слова из того, что говорилось, но видела, что все смотрят на стекляшку, и знала, о чем речь.
— То, что пережила я, тоже казалось необычайно реальным, — продолжала Сестра. — Я не знаю, что это значит. Вполне возможно, что и ничего. Может быть, это всего лишь картинки, которые возникают в сознании. Я не знаю.
— Поток был настоящий, — сказала Бет, — абсолютно уверена. Я ощущала его и пила воду.
— Пища наполнила мой желудок, — вторил Арти. — И после этого какое-то время я не испытывал голода. Как насчет того разговора с ней, — он показал на Хулию, — с помощью этой вещицы? Мне кажется, это чертовски странно.
— Оно какое-то особенное. Я знаю, что это так. Оно дает нам то, в чем мы нуждаемся в данный момент. Может быть, это… — Бет выпрямилась и вгляделась в глаза Сестры, и та чувствовала, как на собеседницу волнами накатывает жар. — Может быть, это магия. Вид магии, которого не знали прежде. Может быть… может быть, взрыв сделал эту вещь волшебной. Что-нибудь, связанное с радиацией или с…
Дойл Хэлланд расхохотался. От неожиданности все вздрогнули и посмотрели на него. Он ухмыльнулся.
— Ничего глупее я в жизни не слышал! Магия! «Может быть, взрыв сделал ее волшебной!» — Он покачал головой. — Давайте, продолжайте! Это всего лишь кусочек стекла с несколькими драгоценными камушками. Да, очень красивый — согласен. Правильно. Может быть, эта штуковина восприимчива к биению сердца, подобно настроенному камертону или чему-то в этом роде. Я понимаю, оно вас гипнотизирует. Мелькание разноцветных огней воздействует на ваш мозг. Может быть, они проявляют воспоминания, и вы думаете, что завтракаете на пикнике, или пьете из ручья, или гуляете по сожженным полям.
— А как насчет того, чтобы понимать испанский или английский? — поинтересовалась Сестра. — Похоже на гипноз?
— Слышали когда-нибудь о массовом гипнозе? — многозначительно спросил он в ответ. — Это такая же штука, как те, что вызывают кровоточащие раны, или видения, или чудеса исцеления. Все хотят верить, что это правда. Так послушайте меня. Я видел деревянную дверь — сотни людей клялись, что видели на ней изображение Христа. Я видел оконное стекло, заставившее множество свидетелей увидеть образ Девы Марии, — и знаете, что это было? Ошибка. Дефект стекла, вот и все. Вся магия похожа на ошибку. Люди видят то, что они хотят увидеть, и слышат то, что хотят услышать.
— Вы не желаете верить, — произнес Арти с вызовом. — Почему? Боитесь?
— Нет. Я просто реалист. Я думаю, вместо того чтобы болтать о пустяках, нам следовало бы поискать немного поленьев для огня, пока он не потух.
Сестра взглянула на огонь. Пламя поглощало последний разломанный стул. Она осторожно взяла у Бет кольцо. Оно было горячее — нагрелось от ладони девушки.
«Может быть, пульсация света действительно вызывает видения», — подумала она.
Ей неожиданно вспомнился предмет из далекого детства: наполненный черными чернилами стеклянный шарик, внутри которого проступает многогранник. Надо загадать желание и все время думать о нем, а потом перевернуть шар вверх дном. На обратной стороне при этом оказывается маленький белый многоугольник с различными вариантами ответов, например: «Ваше желание исполнится», «Наверняка», «Маловероятно» — и самое досадное: «Спроси снова — позже». Там были почти все возможные ответы на детские вопросы, а дети очень хотели верить в магию, и зачастую потом можно было признать, что гадание оказалось правильным. Возможно, кольцо являлось чем-то подобным: таинственной, заговоренной вещью, дававшей возможность видеть то, что хочется. Однако, подумала Сестра, ей вовсе не хотелось гулять по сожженной прерии. Видение, которое само проявлялось и уносилось прочь. Так что же это такое — таинственный талисман или дверь в страну сновидений?
Воображаемая еда и вода могли на некоторое время унять голод, но Сестра знала, что на самом деле им нужна была настоящая пища. Плюс дерево для огня. И раздобыть все это можно было только за воротами, в других домах. Она положила кольцо в сумку.
— Нам придется выйти наружу, — сказала она. — Может быть, я смогу найти для нас по соседству какую-нибудь еду и что-то попить. Арти, пойдешь со мной? Ты поможешь мне ломать стулья или, если попадется, дерево. Хорошо?
— Хорошо. Я не боюсь небольшого ветра и дождя, — кивнул он, соглашаясь.
Сестра взглянула на Дойла Хэлланда. Его взгляд, направленный на ее сумку «Гуччи», скользнул вверх, к ее лицу.
— А вы пойдете с нами? — спросила она.
— Почему бы и нет? — Хэлланд пожал плечами. — Но вы идите в одну сторону, а я отправлюсь в другую. Осмотрю дома справа, если вы пойдете налево.
— Правильно. Хорошо придумано. — Она встала. — Нам нужно несколько простыней, чтобы нести деревяшки и все остальное. Мне кажется, безопаснее ползти, чем идти. Если мы будем ближе к земле, возможно, ветер не слишком сильно помешает нам.
Арти и Хэлланд нашли простыни и зажали их под мышками, чтобы ветер не раздул их, как парашюты. Сестра устроила Бет поудобнее и знаками показала Хулии, чтобы та посидела с ней.
— Будьте осторожны, — попросила Бет. — Погода не слишком приятная.
— Мы скоро вернемся, — пообещала Сестра и направилась к двери, единственной деревянной вещи, которую не бросили в огонь.
Она толкнула дверь, и в комнату дохнуло холодом, ворвался пронзительный ветер, заливая внутрь ледяной дождь. Сестра опустилась на колени и поползла со скользкого крылечка, прижимая к себе кожаную сумку. Небо было цвета могильной земли, а разрушенные дома вокруг походили на разбитые надгробные камни. Стараясь не отставать от Арти, Сестра осторожно сползла по ступенькам на замерзшую лужайку. Она оглянулась, уворачиваясь от жаливших ледяных струй, и увидела Дойла Хэлланда, который пробирался к домам справа, волоча изуродованную ногу.
У них ушло десять промозглых минут на то, чтобы добраться до следующего дома, крыша которого была почти снесена, а внутри все покрылось льдом. Арти приступил к работе: завязал простыню так, чтобы сделать из нее мешок, и принялся складывать в него обломки балок, лежавших повсюду. В развалинах кухни Сестра поскользнулась и упала, сильно ударившись копчиком. Зато в кладовке она нашла несколько банок с овощами, замерзшие яблоки, лук, картофель, а в холодильнике — полуфабрикаты. Все это было свалено в сумку до того, как руки совершенно онемели. Волоча ворох добра, она отыскала Арти с простыней, полной щепок.
— Готов? — крикнула она.
Арти кивнул.
Обратный путь оказался более утомительным, поскольку они несли тяжелый груз. Ветер дул им в лицо, хотя они ползли, и Сестра подумала: надо бы скорее согреть руки и лицо у огня, иначе они отвалятся.
Добытчики медленно преодолевали расстояние между домами. Дойла Хэлланда нигде не было видно. Сестра знала, что если он упадет и поранится, то замерзнет, и, если он не вернется через пять минут, ей придется идти искать его. Они заползли на скользкие ступени крыльца и пробрались внутрь, к блаженному теплу.
Когда Арти попал в дом, Сестра захлопнула дверь и заперла ее. Ветер бесновался снаружи подобно чудовищу, лишенному любимых игрушек. Корка льда на лице Сестры и маленькие сосульки, свисавшие с мочек ушей Арти, начали таять.
— Мы сделали это! — Челюсти Арти окаменели от холода. — Мы достали…
Он замолчал и уставился мимо Сестры — его глаза расширились от ужаса.
Сестра резко обернулась. И ей стало холоднее, чем было снаружи.
Бет Фелпс лежала на спине возле огня, жадно пожиравшего последние щепки. Ее глаза были открыты, а вокруг головы натекла лужа крови. На виске зияла ужасная рана, будто нож вонзили прямо в мозг. Откинутая рука застыла в воздухе.
— Господи! — Арти зажал рот рукой.
В углу комнаты, скорчившись, лежала Хулия Кастильо. Между невидящими глазами зияла такая же рана, кровь была разбрызгана по стене и напоминала рисунок на китайском веере.
Сестра стиснула зубы, чтобы не закричать.
В углу зашевелилась фигура, едва различимая при слабом свете огня.
— Входите, — сказал Дойл Хэлланд. — Извините за беспорядок.
Он стоял, выпрямившись во весь рост, его глаза отражали оранжевый свет камина, словно кошачьи зрачки.
— Раздобыли лакомства? — Его голос звучал лениво, как голос человека, который только что объелся за обедом, но не смог отказаться от десерта. — Я тоже сделал свое дело.
— Боже мой, что здесь случилось? — Арти взялся за руку Сестры.
Дойл Хэлланд поднял палец и медленно направил его на Сестру.
— Я вспомнил тебя, — сказал он мягко. — Ты — та женщина, которая заходила в кинотеатр. Женщина с распятием. Видишь ли, я встретил в городе твоего друга. Полицейского. Я наткнулся на него, когда прогуливался.
Он ухмыльнулся. Сестра заметила отблеск его зубов, и колени у нее чуть не подогнулись.
— Мы приятно поболтали, — сообщил он.
Джек Томашек… Джек Томашек не смог заставить себя пройти через туннель Холланда. Он повернул назад и где-то столкнулся лицом к лицу с…
— Он сказал мне, что кое-кто покинул остров, — продолжал Дойл Хэлланд, — и среди них женщина. Знаете, что он вспомнил о ней? Что у нее на шее была ранка в форме… да вы знаете. Он сказал, она возглавляет группу, идущую на запад. — Его рука с вытянутым пальцем качалась вверх-вниз. — Нехорошо, нехорошо. Несправедливо подкрадываться, когда я повернулся спиной.
— Вы убили их. — Ее голос дрожал.
— Я дал им успокоение. Одна из них умирала, другая была наполовину мертва. На что еще им можно было надеяться? На что реальное?
— Вы… пошли за мной? Почему?
— Ты выбралась и вывела других наружу. Это несправедливо. Нельзя препятствовать смерти. Но я рад, что пошел за вами… потому что у вас есть кое-что, очень интересующее меня. — Его палец указал на пол. — Можете положить это у моих ног.
— Что?
— Ты знаешь что. Ту стеклянную вещицу. Давай, не разыгрывай сцену.
Он ждал. Сестра поняла, что не почувствовала его холодного гибельного дыхания, как чувствовала на Сорок второй улице и в кинотеатре, потому что все вокруг было ледяным. И вот теперь он здесь, чтобы забрать единственное напоминание о красоте, которое у нее сохранилось.
— Как вы нашли меня? — спросила она, пытаясь придумать способ выбраться наружу. За закрытой дверью причитал и выл ветер.
— Я знал, что раз вы преодолели туннель Холланда, то обязательно пересечете Джерси-Сити. Я шел по линии наименьшего сопротивления и заметил огонь. Стоял, слушая вас и наблюдая. А потом увидел осколки витражного стекла и понял, что это за место. Снял облачение с найденного тела. Я могу сделать любой размер подходящим для себя. Понимаете?
Его плечи неожиданно заиграли мускулами, позвоночник удлинился. Одеяние лопнуло и разошлось по швам. Он стал на два дюйма выше, чем был.
Арти застонал, качая головой из стороны в сторону:
— Я не… я не понимаю.
— Вам и не нужно. Это дело между леди и мною.
— Кто… вы? — спросила Сестра.
Она боролась с желанием отступить, опасаясь, что стоит ей сделать всего шаг назад — и он бросится на нее.
— Я — победитель, — сказал он. — Знаете что? Мне даже не пришлось для этого потрудиться. Я просто лежал на спине, и все пришло ко мне само. — Его ухмылка напоминала оскал зверя. — Наступило время моей вечеринки, леди! Пришел и на мою улицу праздник, который будет продолжаться очень, очень долго.
Сестра сделала шаг назад. Дойл Хэлланд проскользнул вперед.
— Стеклянное колечко слишком хорошо. Вы знаете, что это такое?
Она мотнула головой.
— Я тоже. Зато знаю, что мне оно не нравится, — сообщил он.
— Почему? Какое вам до него дело?
Хэлланд остановился, его глаза сузились.
— Оно опасно. Для вас, я имею в виду. Оно дает вам ложную надежду. Несколько ночей я слушал вашу болтовню о красоте, надежде и о песке. Мне пришлось держать язык за зубами, а не то я рассмеялся бы вам в лицо. Ну же… скажи мне, что на самом деле не веришь в эту чепуху и придерживаешься моего мнения?
— Нет, верю, — ответила Сестра сурово, только голос ее немного дрожал.
— Этого я и боялся.
Все еще усмехаясь, он наклонился к металлическому осколку в ноге и начал вынимать его. Сестра поняла, чем были нанесены раны Бет и Хулии. Он вытащил кинжал, весь в запекшейся крови, и выпрямился. Нога не кровоточила.
— Отдай кольцо мне, — сказал он голосом мягким, как черный бархат.
Сестра дернулась. Сила воли, казалось, покидала ее, будто душа превратилась в решето. Пораженная и изумленная, Сестра хотела подойти к Хэлланду, хотела добраться до дна сумки и вытащить кольцо, хотела вложить его ему в руку и подставить горло под нож. Это было просто необходимо сделать, и любое сопротивление казалось непостижимо трудным.
Дрожа всем телом, с округлившимися и слезящимися глазами, она сунула руку в сумку, под свертки и банки, и дотронулась до кольца.
Под ее пальцами вспыхнул ослепительный свет. Это заставило Сестру прийти в себя, к ней вернулась сила воли. Ее ноги одеревенели, она будто приклеилась к полу.
— Ну же, отдай его папочке, — сказал он чужим, совсем грубым голосом.
Прежде ему неизменно повиновались, но сейчас он почувствовал сопротивление. Сестра оказалась гораздо крепче, чем тогда, в театре, когда она сопротивлялась примерно так же, как зефирный пирог против циркулярной пилы. Если бы он вгляделся в ее глаза, то увидел бы в них смутные образы: мигающий голубой свет, мокрое от дождя шоссе, силуэты женщин, идущих по темному коридору, ощущение жесткого бетона и жестоких ударов. Эта женщина, понял он, научилась воспринимать страдание как своего спутника.
— Я сказал… Отдай его мне. Сейчас же.
И после нескольких секунд борьбы он победил. Победил, потому что знал: иначе быть не может.
Сестра попыталась не дать ногам пойти вперед, но они продолжали нести ее, словно могли отломиться у колен и идти дальше без туловища. Его голос лишал ее воли, гнал вперед.
— Вот так. Принеси его мне. Хорошая девочка, — сказал он, когда Сестра была в нескольких шагах от него.
Позади нее съежился около двери Арти Виско.
Дойл Хэлланд медленно двинулся вперед, чтобы взять кольцо, и замер в нескольких дюймах от него. Драгоценность сильно пульсировала. Он склонил голову набок. Такая вещь не должна существовать. Он почувствует себя намного лучше, когда это кольцо будет растоптано его ботинками.
Хэлланд выхватил его из рук Сестры.
— Спасибо, — прошептал он.
Кольцо преобразилось.
На это понадобилось мгновение: радужные цвета поблекли, стали темными и безобразными, превратились в грязно-болотно-коричневый, гнойно-серый, угольно-черный. Стеклянное кольцо не пульсировало. Оно лежало мертвое в его руке.
— Черт, — сказал он, удивленный и сбитый с толку. Один его серый глаз стал бледно-голубым.
Сестра моргнула, обливаясь холодным потом. Кровь снова прилила к ее ногам. Сердце работало с трудом, словно мотор, заводящийся после холодной ночи.
Внимание Хэлланда было поглощено темным кольцом. Она знала, что у нее есть несколько секунд, чтобы спасти свою жизнь.
Встав покрепче, Сестра размахнулась кожаной сумкой и треснула Хэлланда по голове. Его лицо дернулось, губы скривились в гримасе. Он хотел отпрыгнуть, но сумка «Гуччи», наполненная различными замороженными свертками и банками, обрушилась на него со всей силой, на какую оказалась способна Сестра. Женщина ожидала, что Хэлланд окажется словно каменный и издаст вопль словно из адской бездны, но, к ее удивлению, он со стоном повалился спиной на стену, будто был сделан из папье-маше.
Сестра стремительно схватила кольцо свободной рукой, и какое-то мгновение они держали его оба. Что-то похожее на электрический разряд пробежало по ее пальцам, и женщина увидела физиономию, усыпанную сотней носов, ртов и мигающих глаз всех форм и цветов. Она подумала, что это, должно быть, его настоящее лицо — морда злого хамелеона в меняющихся масках.
Ее половинка кольца вспыхнула ярче прежнего. Другая, зажатая в руке Хэлланда, оставалась черной и холодной.
Решительно дернув на себя, Сестра вырвала кольцо, и вторая половинка расцвела, зажглась, как раскаленная на огне. Нечто, называвшее себя Дойлом Хэлландом, вскинуло руку к лицу, чтобы защититься от яркого света. Учащенное сердцебиение Сестры заставило кольцо бешено пульсировать, и существо, стоявшее перед ней, отпрянуло от волшебного света, точно ошеломленное силой кольца и женщины. Сестра заметила в его глазах что-то похожее на страх.
Но это длилось лишь мгновение — неожиданно он убрал глаза в складки плоти, и все его лицо изменилось. Нос сплющился, рот исчез, на середине лба появился черный глаз, а на щеке замигал зеленый. Над подбородком раскрылся акулий рот и показал многочисленные маленькие желтые клыки.
— Не надо портить мою вечеринку, сволочь! — произнес этот рот.
Сверкнул металлический осколок — Хэлланд замахнулся им над головой. Кинжал метнулся к Сестре, как мщение.
Но сумка послужила ей щитом, и лезвие, пробив кожу, застряло в замороженной индейке. Хэлланд другой рукой дотянулся до горла женщины. Но в следующий момент она сделала то, что почерпнула из своего опыта уличных сражений, омерзительных драк без правил: она замахнулась стеклянным кольцом и ударила одним из его выступов прямо в черный глаз посреди лба Хэлланда.
Из его разинутой пасти исторгся такой жуткий вопль, словно с кошки сдирают шкуру, и голова дернулась так быстро, что все еще горевший выступ кольца обломился, пронзив роговицу, как кол Одиссея — глаз циклопа. Хэлланд бешено колотил воздух кинжалом. Другой его глаз провалился в глазницу и растворился в теле.
— Беги! — закричала Сестра в сторону Арти Виско и вслед за ним бросилась к двери.
Арти нащупал засов и выскочил из дома, едва не вышибив дверь. Ветер сбил его, повалил на колени. Он заскользил, все еще таща за собой мешок со щепками, вниз по ступенькам на обледенелую дорогу.
Сестра кинулась к нему и тоже не устояла на ногах. Она запихнула стеклянное кольцо поглубже в сумку и покатилась на животе, будто на санках. Арти — за ней.
Вслед им несся бешеный крик, разрываемый порывами ветра:
— Я найду тебя! Я найду тебя, гадина! Ты не сможешь убежать!
Она оглянулась и увидела через завесу бури, что Хэлланд пытается вытащить из глаза осколок стекла. Неожиданно земля ушла у него из-под ног, и он упал на крыльцо.
— Я найду тебя! — пообещал он, изо всех сил стараясь подняться. — Ты не сможешь…
Рев штормового ветра заглушил его голос, и Сестра поняла, что еще быстрее заскользила по холму, покрытому льдом цвета чая.
Прямо перед ней замаячила обледенелая машина. Не было никакой возможности разминуться. Сестра съежилась и нырнула под автомобиль, по дороге разорвав обо что-то шубу, а затем заскользила дальше, не в силах остановиться. Оглянувшись, она увидела, что Арти крутится на льду, как блюдце, но его путь пролег рядом с машиной.
Они спускались с холма, точно двое саней, неслись по улице между мертвыми и разрушенными домами. Ветер гнал их вперед, мокрый снег жалил лица.
«Мы найдем убежище еще где-нибудь, — подумала Сестра. — Может быть, в другом доме. У нас много еды. Есть дрова, чтобы разжечь огонь».
Правда, не было ни спичек, ни зажигалки, но раз уж они спаслись, то, конечно, найдут способ получить искру.
И еще у нее было кольцо. Некто, называвший себя Дойлом Хэлландом, сказал правду: кольцо несло надежду, и Сестра готова была сделать все, чтобы эта надежда не исчезла. Никогда. Однако в кольце было и что-то большее. Что-то особенное. Что-то, по словам Бет Фелпс, магическое. Но какова цель этой магии — она пока не могла понять.
Они собирались выжить — и уносились по льду все дальше и дальше, прочь от чудовища в облачении священника. «Я найду тебя!» Ей все еще слышался его голос. «Я найду тебя!» И она боялась, что когда-нибудь так или иначе это может случиться.
Путники скатились к подножию холма, миновав множество брошенных машин, и скользили еще около сорока ярдов, пока не врезались в бордюр. На этом их дорога закончилась. Но путешествие только начиналось.

Глава 28
Стон боли

Время шло.
Течение дней Джош оценивал по количеству пустых банок, сваленных там, где, по его представлениям, раньше находился туалет. Этот угол они со Сван использовали как уборную и бросали туда пустые жестянки. Они придерживались нормы: в один день съедали банку овощей, а на следующий — банку консервированного колбасного фарша. Джош исчислял ход времени с помощью своего кишечника. Он работал как часы. Горка пустых банок давала ему обоснованную оценку для календаря: Джош вычислил, что к настоящему моменту они пробыли в подвале уже от девятнадцати до двадцати трех дней. Значит, было между пятым и тринадцатым августа. Конечно, точно неизвестно, сколько суток минуло, пока они достаточно пришли в себя, чтобы организовать размеренный ход жизни, но Джош полагал, что никак не больше семнадцати, а в целом это означало, что истек примерно месяц.
Он нашел в грязи упаковку батареек для фонарика, и на этот счет они были спокойны. При свете лампы выяснилось, что они уже истратили половину своих запасов. Пора было начинать копать. Когда Джош взял лопату и мотыгу, то услышал суслика, который жизнерадостно шуршал среди брошенных консервных банок. Маленький зверек пировал на объедках, которых оставалось немного. Он вылизывал банки так чисто, что в них можно было смотреться, однако этого-то Джошу вовсе и не хотелось.
Сван дремала, спокойно дыша в темноте. Она много спала, и Джош решил, что это хорошо. Она сберегала энергию, подобно зверьку, впавшему в зимнюю спячку. Но когда Джош будил ее, она тут же просыпалась, сосредоточенная и настороженная. Он спал в нескольких шагах от нее, и его удивляло, насколько чутко он прислушивался к ее дыханию; обычно оно было глубоким и медленным, но иногда становилось быстрым и неспокойным, вызванным обрывками воспоминаний или плохими снами. Когда оно звучало так, то Джош, очнувшись от тревожного забытья, часто слышал, как Сван звала маму, и ее лицо искажалось от ужаса, будто что-то преследовало ее через пустыню кошмара.
У них имелось много времени для разговоров. Она рассказывала ему о матери и «дядях», о том, как ей нравилось ухаживать за своими садиками. Джош спросил ее об отце, она сказала, что он был рок-музыкантом, но больше ничего не добавила.
Она поинтересовалась, каково это — быть великаном, и он ответил, что если бы получал четверть доллара каждый раз, когда стукался головой о притолоку, то давно стал бы богачом. Кроме того, трудно найти одежду достаточно большого размера — Джош предпочел умолчать, что ремень становится ему маловат, — а ботинки приходится шить специально, на заказ.
— Подозреваю, — сказал он, — что это накладно — быть великаном. А в остальном я такой же, как и любой другой человек.
Вспоминая Рози и мальчиков, Джош очень старался, чтобы его голос не дрожал. Спокойно он мог говорить о людях, которых знал только по фотографиям. Он рассказал Сван, как когда-то был футболистом и его признали «Лучшим игроком» в трех матчах.
— Борьба была не таким уж плохим способом заработать, — сказал он ей.
Во всяком случае, это были честные деньги, и для такого громадного человека, как он, это являлось одним из лучших законных способов заработка. Мир был слишком мал для великанов. Дверные проемы сооружали непомерно низкими, мебель была чересчур хрупкой, и не было такого матраса, который бы не трещал и не скрипел, когда Джош ложился спать.
Во время их разговоров он никогда не включал фонарь — не хотел видеть покрытое волдырями лицо девочки и опаленные короткие волосы и вспоминать, какой милой она была раньше. И конечно, старался избавить ее от созерцания своей отталкивающей физиономии.
Поу-Поу Бриггс сгорел дотла. Они не говорили об этом совсем, но призыв сберечь дитя продолжал звучать в голове Хатчинса, подобно звону железного колокола.
Джош зажег свет. Сван свернулась клубочком на своем обычном месте. Корка подсохшей жидкости, вытекшей из волдырей, блестела на ее лице. Лоскуты кожи свисали со лба и щек, словно слои засохшей краски, под ними виднелась свежая алая плоть, набухшая новыми волдырями. Он осторожно потряс Сван за плечо, и она тотчас открыла глаза — красные, со слипшимися ресницами, зрачки сжались до крохотных точек. Он отвел от нее свет:
— Пора вставать. Нам нужно копать.
Она кивнула и села.
— Если мы будем работать вместе, дело пойдет быстрее, — сказал Джош. — Я буду рыть, а ты оттаскивай землю, которую я набросаю. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Сван и, встав на четвереньки, приготовилась следовать за ним.
Джош собрался было ползти к норе суслика — и вдруг в луче фонарика заметил кое-что, чего не видел здесь раньше. Он снова посветил туда, где обычно спала девочка.
— Сван? Что это?
— Где? — Ее взгляд последовал за лучом.
Хатчинс отложил лопату и кирку и нагнулся. Там, где спала Сван, пробились сотни крошечных изумрудно-зеленых ростков травы. Они в точности повторяли очертания свернувшегося калачиком тела ребенка.
Джош потрогал траву… не совсем траву, понял он. Какие-то побеги. Крошечные ростки… кукурузы?
Он посветил вокруг. Мягкая, нежная зелень росла только на том месте, где спала Сван, и больше нигде. Он вырвал несколько травинок, чтобы изучить их корни, и заметил, что Сван вздрогнула.
— Что случилось? — спросил Джош.
— Мне не нравится этот стон, — ответила девочка.
— Стон? Какой стон?
— Стон боли.
Джош не понял, о чем она, и покачал головой. Корни были приблизительно два дюйма величиной, тонкие нити жизни. Они, очевидно, росли здесь уже некоторое время, но Джош не представлял, как ростки могли пробиться в этой утрамбованной почве без единой капли воды. Они были единственным кусочком зеленой жизни, который он видел с тех пор, как попал в эту ловушку. Наверняка существовало простое объяснение, и Джош решил, что семена были занесены сюда ветром и как-то пустили корни и проросли. Только и всего.
«Да уж, — подумал он, — пустили корни без воды и проросли без единого лучика солнечного света. В этом столько же здравого смысла, сколько в том, что Поу-Поу решил изобразить из себя фейерверк „римская свеча“».
Хатчинс опустил зеленые ростки обратно. Сван тут же взяла горсть земли и несколько секунд с явным интересом мяла ее пальцами, а затем присыпала травинки.
Джош слегка отодвинулся, подтянув колени к груди.
— Они растут только там, где ты спишь. Это довольно странно, тебе не кажется?
Сван пожала плечами. Она чувствовала, как Джош осторожно разглядывает ее.
— Ты сказала, будто что-то слышала, — продолжал он. — Что это был за звук?
Ответом снова стало пожатие плечами. Девочка не знала, как объяснить. Никто еще не спрашивал ее об этом.
— Я ничего не слышал, — пояснил Джош, опять придвигаясь к росткам.
Сван схватила его ладонь, прежде чем он дотянулся до травы.
— Я сказала… болезненный звук. Стоны. Я не знаю точно.
— Когда я их вырвал?
— Да.
«Господи, — подумал Джош. — Я созрел для комнаты с мягкими стенами!»
Глядя на зеленые ростки в грязи, он подумал, что они появились здесь потому, что тело девочки заставило их вырасти. Ее биохимические процессы или еще что-то, взаимодействующее с почвой. Безумная идея, но ведь ростки существовали…
— На что это было похоже? На голос? — спросил он.
— Нет. Не на голос.
— Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне об этом.
— В самом деле?
— Да, — ответил Джош, — правда.
— Моя мама всегда говорила, что это просто воображение.
— А это так?
Сван поколебалась, затем уверенно сказала:
— Нет.
Ее пальцы притронулись к новым росткам — нежно, едва касаясь их.
— Один раз мама взяла меня в клуб послушать оркестр, — начала рассказывать Сван. — Дядя Уоррен играл на барабане. Я услышала звук, похожий на стоны боли. И я спросила, что это так звучит. Она сказала, что это электрогитара, из таких, которые кладут на колени и на них играют. Но в этом стоне были и другие звуки. — Она посмотрела на Джоша. — Как ветер. Или как гудок поезда вдалеке. Или как гром, прогремевший до того, как увидишь молнию. Много звуков.
— С каких пор ты слышишь это?
— С самого детства.
Джош не мог не улыбнуться. Сван неправильно истолковала его реакцию.
— Ты смеешься надо мной? — спросила она.
— Нет. Может быть, и я бы хотел слышать подобные звуки. Ты знаешь, что это?
— Да, — ответила Сван. — Смерть.
Его улыбка дрогнула и погасла.
Девочка набрала горстку сухой и ломкой земли и покрошила ее в пальцах.
— Летом хуже всего. Когда люди подстригают газоны.
— Но… это всего лишь трава, — сказал Джош.
— Бывают разные стоны боли, — продолжала Сван, словно не слыша его. — Похожие на тяжелые вздохи — когда осенью опадают листья. Потом, зимой, они замирают, и все спит.
Она стряхнула комочки грязи с ладони, и те смешались с остальной землей.
— Когда снова теплеет, солнце заставляет всех думать о пробуждении, — сказала она.
— Думать о пробуждении?
— Все может думать и чувствовать по-своему, — ответила Сван и взглянула на него.
«Ее глаза похожи на глаза мудрой старухи», — подумал Джош.
— Насекомые, птицы, даже трава — у всех есть свои способы общаться и узнавать что-то. Все дело только в том, можешь ли ты их понимать, — говорила она.
Джош хмыкнул. Насекомые, сказала девочка. Он вспомнил стаю саранчи, которая пролетела через его «понтиак» в тот день, когда произошел взрыв. Он никогда раньше не задумывался о том, о чем говорила Сван, но понимал, что в этом есть доля истины. Птицы знали, что при смене времени года нужно мигрировать, муравьи строили свои дома, при этом активно общаясь между собой, цветы расцветали и увядали, но их пыльца продолжала жить, — все в соответствии с великим таинственным расписанием, которое он всегда считал само собой разумеющимся. Это было очень просто, как рост травы, и в то же время очень сложно, как сияние светлячков.
— Откуда ты об этом знаешь? — спросил он. — Кто-то научил тебя?
— Никто. Я просто догадалась.
Она вспомнила свой первый садик, в песочнице на школьной площадке. Давным-давно она обнаружила, что не все, держа в ладонях землю, ощущают покалывание в ладонях, словно от крохотных иголочек, и не все могут сказать, что означает жужжание осы — хочет ли она ужалить или просто исследует ваше ухо. Сама Сван всегда знала, что есть что.
— Ух ты! — сказал Джош, глядя, как девочка роется пальцами в земле.
Ладони Сван покалывало, они были теплыми и влажными.
Он снова посмотрел на зеленые ростки.
— Я всего лишь борец, — проговорил он тихо. — Вот и все. Я имею в виду… Черт возьми, я просто никто!
«Сберегите дитя, — вспомнил он. — Сберечь от чего? От кого? И почему?»
— Какого черта я ввязался в это? — прошептал он.
— А? — переспросила Сван.
— Ничего, — ответил Джош.
Ее глаза снова стали глазами маленькой девочки. Она смешала теплую землю со своих рук с землей вокруг ростков.
— Нам надо бы начинать копать. Ты готова? — уточнил он.
— Да.
Сван взяла лопату, которую он положил рядом. Горячее покалывание в ее ладонях медленно отступало.
Но сам Джош был еще не совсем готов.
— Сван, послушай меня минутку. Я хочу быть с тобой откровенным, потому что думаю, ты можешь это перенести. Мы попытаемся выбраться наружу, но это вовсе не значит, что нам это удастся. Нам придется выкопать достаточно широкий туннель, чтобы я, такой большой, смог пролезть через него. Это займет некоторое время, и, конечно, это будет нелегко. Если туннель обрушится, нам придется начать все сначала. Я это говорю потому, что не уверен, выберемся ли мы отсюда. Совсем не уверен. Понимаешь?
Она молча кивнула.
— И еще, — добавил он, — если… когда… мы выберемся отсюда… мы, возможно, не обрадуемся тому, что там обнаружим. Возможно, все изменилось. Это может быть так… будто мы встали после самого страшного сна, какой только можно придумать, и обнаружили, что он пришел следом за нами в явь. Понимаешь?
Сван снова кивнула. Она и сама уже думала о том, что он сейчас говорил, и о том, что никто не придет и не вытащит их отсюда, как уверяла ее мама. Она сделала самое серьезное и взрослое выражение лица, ожидая, что же он будет делать дальше.
— Хорошо, — сказал Джош. — Начнем копать!

Глава 29
Странный цветок

Джош Хатчинс всмотрелся вперед, прищурился и часто заморгал.
— Свет, — сказал он. Стены туннеля сдавливали его плечи и спину. — Я вижу свет!
В тридцати футах позади, в подвале, Сван спросила:
— Далеко?
Она была вся перепачкана; казалось, в нос ей набилось столько земли, что хоть сады сажай. Эта мысль заставила ее несколько раз хихикнуть: звуки, которые, как ей казалось, она уже не издаст никогда.
— Футов десять-двенадцать, — ответил Джош, продолжая копать руками и отгребать землю назад, проталкивая затем ее ногами вглубь туннеля.
Кирка и лопата требовали героических усилий, и после трех дней работы стало понятно, что лучший инструмент — это руки. Он продвинулся вперед, взглянул на слабое красное мерцание у выхода из сусличьей норы и подумал, что прекраснее света он еще не видел. Сван пролезла следом за ним в туннель, собрала откопанную землю в большую банку, отнесла ее обратно в подвал и высыпала в канаву. Ее руки, ладони, лицо, ноздри, колени — все было покрыто грязью, тело ломило, пыль въелась чуть ли не до костей. Ей казалось, что позвоночник горит в огне. Молодые зеленые ростки в подвале вытянулись уже на четыре дюйма.
Лицо Джоша было облеплено грязью, которая даже скрипела на зубах. Грунт был тяжелым, клейким, и ему пришлось сделать передышку.
— Джош! Ты в порядке? — спросила Сван.
— Да. Сейчас, минутку, переведу дух.
Его плечи невыносимо болели — последний раз он так устал, когда провел десять знатных боев подряд в Чаттануге. Свет оказался дальше, чем он предполагал сначала, словно туннель, который они одновременно и любили, и ненавидели, удлинялся, играя жестокую шутку с восприятием. Джош чувствовал себя так, будто заполз в некое подобие китайской трубочки, куда можно вставить палец, но практически невозможно его вытащить. Все его тело было словно стиснуто путами.
Он вновь взялся за работу обеими руками, откапывая землю и пропихивая ее назад, как будто плавал в грязи.
«Моя мама вырастила себе суслика», — подумал он и невольно усмехнулся, несмотря на усталость. Привкус во рту создавал впечатление, будто он наелся пирогов из глины.
Выкопано еще шесть дюймов. Еще фут. Приблизился ли свет? А может, отдалился? Джош протискивался вперед, думая о том, как мать, бывало, бранила его за немытые уши. Еще фут, и еще. Позади Сван с неутомимостью маятника вползала в туннель и уносила выкопанную землю, снова и снова. Свет приближался. Джош был в этом уверен. Но теперь радости у него поубавилось. Свет был нездоровый, совсем не похожий на солнечный.
«Болезненный свет, — подумал Джош. — А может быть, и смертельный».
Но он продолжал работать — одна двойная горсть за другой, — медленно продвигаясь вперед, наружу.
Неожиданно ему на шею посыпалась земля. Он замер, ожидая обвала, но туннель выдержал.
«Ради бога, не останавливайся!» — подумал он и потянулся за следующей горстью.
— Мы почти выбрались! — закричал он, но земля поглотила его голос. Он не знал, слышала ли его Сван. — Осталось всего несколько футов!
Однако лаз сузился, теперь в него не проходил даже кулак, и Хатчинсу пришлось снова остановиться и отдохнуть. Он лежал, неотрывно глядя на свет в отверстии в трех футах от него. Теперь он чувствовал запах, который шел снаружи: горький аромат горелой земли, выжженной кукурузы и щелочи. Он двинулся вперед. Земля около поверхности оказалась очень крепкой, полной камней и металлических осколков. Огонь превратил влажную почву во что-то похожее на асфальт. Джош копал и копал, его плечи дрожали от напряжения, и он не сводил взгляда с безобразного света. Вот уже достаточно близко, чтобы высунуть в дыру руку.
Он решился и сказал:
— Я почти выбрался, Сван! Я почти наверху!
Джош отбросил землю назад, и его рука оказалась у отверстия. Но нижняя сторона последнего слоя грунта над ним напоминала гальку, и мужчина не мог просунуть в дыру пальцы. Он сжал кулак, покрытый белыми и серыми крапинками, и ударил. Сильнее. Еще сильнее.
«Давай, давай! — думал он. — Толкай, черт побери!»
Что-то сухо треснуло. Сначала Джош подумал, что хрустнула его рука, но не почувствовал боли и продолжал бить по грунту, словно пытаясь пробить небо.
Земля снова захрустела. Края дыры начали крошиться и расширяться. Кулак вышел наружу, и Джош попытался представить себе, как это может выглядеть для стороннего наблюдателя: торчащий из земли полосатый, как зебра, кулак, словно странный цветок, проросший из мертвой почвы. Кулак раскрылся, и пальцы растопырились, как лепестки, под слабым красным светом.
Джош высунул руку из дыры почти по локоть. Холодный ветер обдувал его пальцы. Это движение ветра подбодрило и встряхнуло его, словно пробудив от долгого забытья.
— Есть! — закричал он, едва не всхлипывая от радости. — Сван! Мы выбрались!
Она сзади жалась к нему:
— Ты что-нибудь видишь?
— Попробую-ка высунуть голову наружу, — сказал Джош и протиснулся вперед — рука, потом плечо, — ломая дыру, расширяя ее.
Теперь его рука оказалась почти целиком снаружи, макушка была готова пробиться следом. Он вспоминал рождение сыновей, как их макушки старались выйти в мир. Он чувствовал головокружение и боялся внешнего мира, как, возможно, любой младенец. Сван подталкивала его сзади, помогая ему вырваться наверх.
С треском разбивающегося горшка земля раскололась. Огромным усилием Джош просунул голову в отверстие — и оказался под порывами ураганного ветра.
— Ты уже там? — спросила Сван. — Что ты видишь?
Джош зажмурился и поднял руку, чтобы защититься от летящего песка.
Он видел безлюдный серо-коричневый ландшафт без каких-либо ориентиров, не считая искромсанных остатков своего «понтиака» и «камаро» Дарлин. Над головой висело низкое небо, придавленное толстыми серыми облаками. От одного мертвого горизонта до другого медленно плыли, точно катились, облака, и то тут, то там мелькали блеклые алые вспышки. Джош оглянулся. Примерно в пятнадцати футах позади него влево уходил большой холм, земля которого перемешалась со стеблями кукурузы, кусками дерева и металлическими обломками бензонасосов и машин. Он догадался: вот могила, в которой они были похоронены. В то же время он понимал, что, если бы огромная масса грунта не накрыла их, они были бы сожжены заживо. Вокруг этого холма земля была выскоблена начисто.
Ветер бил ему в лицо. Джош выполз наружу и сел на корточки, разглядывая пустыню вокруг себя.
Из норы вылезла Сван. Холод пронизывал до костей, и глаза девочки в кровавых отеках недоверчиво оглядывали то, что превратилось в пустыню.
— О, — прошептала она, но ветер отнес ее голос, — все исчезло…
Джош не слышал ее. Ему никак не удавалось сориентироваться. Он знал, что ближайший город — или то, что от него осталось, — Салина. Но где запад, где восток? Где солнце? Песок и пыль скрыли все, что находилось дальше чем в двадцати ярдах. Где шоссе?
— Здесь ничего не осталось, — сказал Джош, в основном себе. — Не осталось ни черта!
Сван увидела неподалеку знакомую вещь. Девочка встала и, сопротивляясь ветру, пошла к маленькой фигурке. Почти вся синяя шерсть сгорела, но пластиковые глаза с черными вращающимися зрачками уцелели. Сван наклонилась и подняла игрушку. Со спины куклы свисал шнурок с колечком. Девочка дернула за него и услышала, как Коржик медленным искаженным голосом попросил еще печенья.
Джош поднялся.
«Так, — подумал он, — вот мы и на поверхности. Но что теперь делать? Куда идти?»
Он уныло покачал головой. Возможно, идти некуда и везде все так же, как здесь. Какой смысл покидать их подвал? Он угрюмо посмотрел на нору, из которой они вылезли, и на секунду подумал: а не забраться ли в нее обратно, чтобы провести остаток своих дней, как гигантский суслик, вылизывая банки и справляя нужду в противоположном углу?
«Осторожно!» — предупредил он себя.
Нора вела обратно в подвал — в могилу — и неожиданно стала слишком притягательной. Слишком, слишком притягательной. Он заставил себя шагнуть прочь от отверстия и постарался размышлять более последовательно.
На глаза ему попалась Сван. Она тоже была вся в грязи, разодранная одежда развевалась по ветру. Девочка глядела вдаль, щурясь против ветра, баюкая безответную куклу. Джош долго смотрел на нее.
«Я смогу сделать это, — сказал он себе. — Я смогу заставить себя сделать это, потому что так будет правильно. Может быть… Наверное. Если весь мир похож на этот пейзаж, то ради чего жить?»
Джош разжал руки, затем сжал их снова.
«Я могу сделать это быстро, — подумал он. — Она ничего не почувствует. А потом я покопаюсь на этой свалке, найду хороший металлический осколок с острым краем и покончу с собой. Так будет правильно».
«Сберегите дитя», — вспомнил он, и глубокий, невыносимый стыд охватил его.
«Как же, сбережешь тут, — подумал он. — Господи Исусе, ведь все исчезло! Все разлетелось к чертям собачьим!»
Сван повернула голову, и их взгляды встретились. Она что-то сказала, но Джош не разобрал. Она подошла к нему поближе, дрожа и сгибаясь под ветром, и прокричала:
— Что мы будем делать?
— Не знаю! — крикнул он в ответ.
— Ведь не везде же так? — спросила Сван. — Где-то должны быть другие люди!
— Может быть. А может, и нет. Черт. Как холодно!
Джош дрожал; он одевался для жаркого июльского дня, и теперь на нем были изодранные брюки.
— Мы не можем просто так стоять здесь! — сказала Сван. — Надо куда-нибудь идти!
— Хорошо. Выбирай, куда мы пойдем, юная леди. Мне все направления кажутся одинаковыми.
Сван глядела на него еще несколько секунд, и Джошу снова стало стыдно. Она повернулась поочередно в каждую сторону, словно пытаясь выбрать направление. Неожиданно ее глаза наполнились слезами, которые оказались такими жгучими, что она едва не закричала, но прикусила нижнюю губу почти до крови. В этот момент она ощутила, что мама нужна ей как никогда: подсказать, куда идти, что делать. Это несправедливо, что ее мама погибла. Несправедливо, неправильно!
«Я рассуждаю как маленькая», — решила девочка.
Мама ушла домой, в далекий тихий край, и Сван придется самой принимать решения. Начиная с этой минуты.
Сван подняла руку и показала в том направлении, куда дул ветер.
— Туда, — решила она.
— Для этого есть какая-то причина?
— Да. — Сван обернулась и посмотрела на него так, что он почувствовал себя полным идиотом. — Потому что ветер будет дуть нам в спину, это подтолкнет нас, и идти будет не так тяжело.
— Ого, — негромко сказал Джош.
Там, куда показала девочка, ничего не было видно, кроме пыльных вихрей и полного опустошения. Он не видел причин трогаться с места.
Сван почувствовала, что Джош готов сесть. Если этот великан сядет, она никак не сможет заставить его подняться.
— Когда мы выбирались из-под земли, нам пришлось тяжело! — крикнула она ему против ветра.
Он кивнул.
— Мы доказали, что можем что-то сделать, если действительно захотим, — продолжала она. — Ты и я! Мы команда! Мы хорошо поработали и теперь не должны останавливаться.
Он снова угрюмо кивнул.
— Надо хотя бы попытаться! — призвала его Сван.
Джош оглянулся на нору. В конце концов, там, внизу, было тепло. По крайней мере, у них была пища, и что плохого в том, чтобы остаться… Краем глаза он заметил какое-то движение. Маленькая девочка с Коржиком в руках двинулась в выбранном ею направлении. Ветер подталкивал ее в спину.
— Эй! — крикнул Джош.
Сван не остановилась и не замедлила шаг.
— Эй!
Она продолжала идти.
Джош шагнул следом за ней.
Ветер ударил его сзади по коленям. «Ого, словно обойму разрядил! Пятнадцатиярдовое пенальти!» — подумал он, и тут новый воздушный порыв толкнул его в спину, потащил вперед.
Хатчинс сделал второй шаг, потом третий и четвертый. И вот он уже шел за Сван. Ветер был такой сильный, что это больше походило на полет, чем на ходьбу. Он догнал девочку, пошел рядом с ней и снова почувствовал угрызения совести из-за своей слабости: Сван даже не удостоила его взглядом. Она шла с поднятым подбородком, словно бросая вызов окружавшей беспросветности. Джош подумал, что она похожа на маленькую королеву, у которой отняли ее королевство, — трагическую и решительную фигуру.
«Там ничего нет», — размышляла Сван.
Глубокая печаль охватила ее, и, если бы ветер не подталкивал ее вперед, она опустилась бы на колени. Все исчезло. Все исчезло. Две слезинки пробежали по корке грязи и волдырям на ее лице.
«Все не может исчезнуть, — сказала она себе. — Где-то должны остаться города и люди!»
Может быть, в миле от нее. Может быть, в двух. Или прямо перед ними, скрытые завесой пыли. Она продолжала идти, шаг за шагом. Джош Хатчинс шагал рядом с ней.
Суслик высунулся из норы и огляделся, потом тихонько свистнул и снова скрылся в безопасной земле.

Глава 30
Кувшин с кровью

Двое путников устало брели по федеральному восьмидесятому шоссе. Позади остались покрытые снегом горы Поконо Восточной Пенсильвании. Падавший снег был грязно-серым, и из-под него, подобно наростам на теле прокаженного, выступали вершины. Пепельная крупа сыпала с хмурого болотно-свинцового бессолнечного неба и тихо шуршала среди бесчисленных голых черных вязов и дубов, кустов орешника. Вечнозеленые деревья стояли бурые, хвоя с них облетела. Повсюду, насколько хватало глаз, не было ни травинки, ни изумрудной лозы, ни листика.
Резкий сильный ветер кидал в лицо Сестры и Арти впитавший золу снег. Они оба были укутаны в одежду, которой смогли разжиться на двадцать первый день после того, как сбежали от чудовища, называвшего себя Дойлом Хэлландом. В Нью-Джерси на окраине Патерсона они нашли разрушенный магазин одежды, но там почти все уже растащили. Остались только вещи в глубине зала под плакатом с нарисованными сосульками и надписью: «Июльская распродажа зимних товаров!»
Эти полки и прилавки грабители не тронули. Путники взяли себе тяжелые шерстяные пальто, клетчатые шарфы, шерстяные шапки и рукавицы, отороченные кроличьим мехом. Там нашлось даже байковое нижнее белье и ботинки — их Арти похвалил за высокое качество. Теперь, когда остались позади сотни миль, ботинки все еще держались, но ноги странников были стерты до крови и завернуты в лохмотья и газеты вместо носков, которые пришлось выбросить.
У обоих были рюкзаки, наполненные другими найденными вещами: там лежали консервы, открывалка, пара складных ножей, несколько коробков спичек, фонарь, батарейки и удачная находка — шесть упаковок пива «Олимпия». Через плечо у Сестры, как обычно, висела сумка, на этот раз темно-зеленая, из руин магазина армейских излишков, а в ней — теплое одеяло, несколько бутылок «Перье» и куски фасованного замороженного мяса, найденного в полупустом гастрономе. На дне рюкзака лежало стеклянное кольцо, размещенное так, чтобы Сестра в любой момент могла нащупать его через ткань.
Красный шарф и зеленая зимняя шапка защищали лицо и голову женщины от ветра. Кроме того, Сестра натянула на себя поверх двух свитеров шерстяное пальто. Мешковатые коричневые вельветовые брюки и кожаные перчатки завершали ее наряд. Она медленно брела по снегу, все это барахло изрядно ее тяготило, но, по крайней мере, ей было тепло. Арти тоже надел на себя тяжелое пальто, голубой шарф и две шапки, одну поверх другой. Только глаза оставались открыты осадкам и обжигающему ветру. Серый противный снег слепил их. На нейтральной полосе шоссе лежал снежный слой толщиной около четырех дюймов, а среди голых лесов и глубоких оврагов по обеим сторонам дороги встречались высокие сугробы. Все покрывала холодная грязная пелена.
Шагавшая в нескольких ярдах впереди Арти Сестра показала направо. Он увидел в снегу людей. Они поравнялись с замерзшими трупами женщины, мужчины и двоих детей. Все были одеты по-летнему: рубашки с короткими рукавами и шорты. Мужчина и женщина умерли, держась за руки. У женщины не хватало безымянного пальца на левой руке. Судя по всему, он был отрублен.
«Обручальное кольцо, — подумала Сестра. — Кто-то отсек весь палец, чтобы снять драгоценность».
Башмаки с ног мужчины исчезли, и в снегу торчали черные, обмороженные ступни. Впавшие глаза блестели серым льдом. Сестра отвернулась.
С тех пор как они, миновав большой зеленый щит с надписью «Добро пожаловать в Пенсильванию, штат краеугольных камней», ступили на территорию этого штата — с неделю назад, за это время они успели одолеть около тридцати миль, — Сестра с Арти нашли на нейтральной полосе восьмидесятого шоссе почти три сотни замерзших тел. Некоторое время путники укрывались в городе Страудсберге, почти уничтоженном торнадо. Здания лежали в руинах под грязным снегом, точно игрушки, сломанные и разбросанные безумным великаном. Там тоже было множество трупов. Сестра и Арти нашли на главной улице городка пикап, бензобак которого был пуст, и спали в его кабине. Теперь все это было позади, а они снова шагали по нейтральной полосе шоссе, ведущего на запад, в удобных, но полных крови сапогах, мимо грязных изуродованных машин и перевернутых прицепов, погибших, должно быть, при поспешном бегстве на запад.
Продвижение давалось им тяжело. Они проходили самое большее по пять миль в день, каждый раз стремясь добраться до очередного укрытия: развалин дома, сарая, остатков разбитой машины — чего угодно, защищавшего от ветра. За двадцать один день путешествия им встретились только трое живых: двое были буйнопомешанными, а один поспешно бросился бежать, едва завидев их. Обоим — Сестре и Арти — недужилось, они кашляли кровью и страдали головной болью. Сестра думала, что скоро умрет. По ночам они прижимались друг к другу и сипло, со стоном дышали, но худшее — озноб, слабость и лихорадочные головокружения — прошло, и, хотя оба иногда выплевывали с кашлем сгустки крови, силы возвращались, и приступы мигрени случались все реже.
Они миновали четыре трупа и вскоре добрались до разбитого трейлера. В него врезался обгорелый «кадиллак», сплющенный почти в лепешку, а в него, в свою очередь, — «субару». Возле них стояли еще два обгорелых автомобиля. Чуть дальше в снегу лежал клубок окоченевших тел, которые переплелись в тщетных поисках тепла. Сестра прошла мимо них, не задержавшись. Лики смерти больше не пугали ее, но она не могла разглядывать покойников.
Через пятьдесят ярдов Сестра резко остановилась. Какое-то животное грызло один из двух трупов, лежавших у ограды. Оно подняло голову и напряженно замерло. Это была большая собака — возможно, даже волк, спустившийся с гор в поисках еды. Зверь был величиной приблизительно с немецкую овчарку, с длинной мордой и рыжевато-серой шерстью. Он жевал ногу одного из трупов, а теперь припал к земле над своей добычей и угрожающе смотрел на Сестру.
«Если этот гад захочет свежего мяса — нам крышка», — подумала она.
Оба с вызовом уставились друг на друга. Затем зверь коротко ворчливо рыкнул и вернулся к трапезе. Сестра и Арти, сделав большой крюк, обошли его и оглядывались до тех пор, пока не завернули за поворот и зверь не скрылся из виду.
Сестра дрожала, несмотря на теплую одежду. Глаза зверя напомнили ей Дойла Хэлланда.
Ее страх перед Хэлландом усиливался с наступлением темноты. Казалось, не было никакой периодичности в смене дня и ночи — ни сумерек, ни ощущения того, что солнце заходит. Мрак мог окутать землю после двух-трех мглистых, хмурых часов или не приходить, казалось, сутки, но если он спускался, то все погружалось в кромешную тьму. Каждый шорох заставлял Сестру приподнимать голову и вслушиваться, сердце ее колотилось, холодный пот выступал на лице. У нее имелось нечто, нужное твари, называвшей себя Дойл Хэлланд, нечто, чего он не понимал, — и она, конечно, тоже. Но он поклялся отыскать ее. Что он сделает со стеклянным кольцом, когда получит его? Разобьет на кусочки? Возможно. Она постоянно озиралась, боясь увидеть темную фигуру с уродливым лицом и оскаленными в усмешке зубами, похожими на акульи.
«Я найду тебя!» — обещал он.
Накануне они укрылись в разбитом амбаре и развели небольшой костер из сена. Сестра вытащила из сумки кольцо. Она вспомнила о предсказывающем будущее стеклянном многограннике из детства и мысленно спросила: «Что нас ждет впереди?»
Конечно, это был не маленький беленький многоугольник с надписанными ответами. Но цвета драгоценных камней и металлов и их постоянная пульсация были реальностью, они успокаивали ее. Она почувствовала, что ее куда-то уносит, затягивает мерцанием в кольцо. Казалось, все ее существо засасывает глубже и глубже, как будто она была на пути в самое сердце огня…
Она снова шла во сне по бесплодным землям, где был купол из спрессованной грязи и Коржик, ждущий своего маленького хозяина. Но на этот раз все оказалось по-другому, сейчас, направившись к земляному холму, она неожиданно остановилась и прислушалась.
Ей показалось, что она слышит что-то помимо шума ветра — приглушенный звук, похожий на человеческий голос. Она замерла, стараясь уловить его еще раз, но тщетно.
Затем она увидела маленькую нору в голой земле почти у самых своих ног. Пока она смотрела, ей показалось, что дыра начинает расширяться, земля вокруг нее — ломаться и крошиться. А в следующий момент… Да-да, земля крошилась, и отверстие ширилось, будто кто-то рыл нору снизу. Сестра со страхом и интересом смотрела, как ломались куски земли, и думала, что она здесь не одна.
Из дыры появилась человеческая рука — покрытая белыми и серыми пятнами рука великана. Толстые пальцы потянулись вверх, будто мертвец выбирался из могилы.
Эта картина настолько изумила Сестру, что она отпрянула. Она боялась увидеть вылезавшее чудовище и побежала назад по пустой равнине, охваченная единственным желанием: «Верните меня назад, пожалуйста, я хочу попасть туда, где была…»
Она сидела перед маленьким костерком в разбитом амбаре. Арти вопросительно смотрел на нее. Опухшие глаза делали его лицо похожим на маску одинокого странника.
Сестра рассказала ему, что увидела, и Арти спросил, что бы это значило. Конечно, она не могла объяснить — возможно, это было порождение ее фантазии, а может быть, реакция на увиденные на шоссе трупы. Сестра положила кольцо в сумку, но образ руки, тянущейся из-под земли, врезался ей в память.
Теперь, бредя по снегу, она ощупывала кольцо сквозь материю. Сознание того, что оно там, успокаивало, и иной магии ей не требовалось.
Вдруг ее ноги вросли в землю.
В пятнадцати шагах от нее на дороге стоял другой волк — или дикая собака. Тощий, со свежими красными пятнами на шерсти. Его глаза уставились на нее, а пасть медленно раздвинулась, обнажая клыки. «Вот дерьмо!» — была ее первая реакция. Этот зверь казался голоднее и отчаяннее первого, а за ним в сером снегу маячили еще две или три твари. Они заходили справа и слева, окружая ее.
Она оглянулась на Арти. Еще два волка трусили за ним, почти спрятанные снегом, но достаточно близко, так, что Сестра различала силуэты. Ее следующей мыслью было: «Стать нам бифштексами».
Что-то смутное приблизилось слева, бросилось на Арти и врезалось ему в бок. Он закричал от боли и упал, и зверь — возможно, то самое рыжевато-серое животное, которое они видели у трупа, — вцепился зубами в рюкзак Арти и остервенело замотал головой из стороны в сторону. Сестра бросилась к спутнику, чтобы схватить его за руку, но зверь протащил Арти приблизительно десять шагов по снегу и исчез из поля зрения. Но не убежал и продолжал бродить вокруг них в предвкушении добычи.
Она услышала угрожающее рычание и повернулась как раз в тот момент, когда животное с красными пятнами бросилось на нее. Волк ударил ее в плечо и повалил, челюсти зверя клацнули в нескольких дюймах от ее лица, словно защелкнулся медвежий капкан. Она ощутила гнилостный запах из его пасти. Животное принялось рвать правый рукав ее пальто. Другой зверь зашел слева, а третий вцепился ей в правую ногу, пытаясь тащить в свою сторону. Сестра билась и кричала, одно тощее существо испугалось и убежало, но другие тянули ее по снегу в разные стороны. Обеими руками она схватила сумку и принялась колошматить ею зверя, вцепившегося ей в ногу, по черепу, пока он не взвизгнул и не оставил ее.
Позади нее сразу две твари атаковали Арти с разных сторон. Одна вцепилась в запястье, и клыки прорвали тяжелое пальто и свитер, другая ухватилась за плечо и драла его с бешеной силой.
— А ну прочь! Прочь! — кричал Арти волкам, пытавшимся тащить его каждый в свою сторону.
Сестра попробовала встать. Она поскользнулась на снегу и снова упала. На нее резко накатила паника, словно удар под дых. Она увидела, что звери утаскивают Арти за руку, и поняла, что твари пытались разделить их — так же, как, вероятно, разделяли стадо коров или оленей. Когда она снова хотела подняться, одно из животных прыгнуло на нее, схватило за лодыжку и оттащило на несколько ярдов от Арти. Теперь он только оборонялся, окруженный тварями, едва различимыми в кружащейся серой пелене.
— Пошли вон, сволочи! — закричала Сестра.
Волк дернул ее так сильно, что нога чуть не выскочила из сустава. С гневным воплем Сестра с размаху ударила хищника сумкой. Он ткнулся мордой в землю и поджал хвост. Через две секунды другой зверь бросился на нее, метя клыками в горло. Сестра выставила вперед руку, и его челюсти вцепились в нее со всей убийственной силой. Волк-собака попытался разодрать ее пальто. Она размахнулась и ударила его кулаком по ребрам. Он зарычал, но не отстал и вырвал клочок свитера. Сестра знала, это животное не остановится до тех пор, пока не попробует свежего мяса. Она ударила еще раз и попыталась встать, но ее снова схватили за лодыжку и потянули в другую сторону. У нее в мыслях возник безумный образ соленой ириски, которую растягивают в разные стороны, пока она не лопнет.
Она услышала резкий треск: «крак!» — и подумала, что это сломалась ее нога. Но зверь, тащивший ее за плечо, взвизгнул, отпрыгнул и кинулся наутек. Вновь прозвучало «крак!» — и еще раз. Волк-собака, вцепившийся в ее лодыжку, задрожал и завизжал, и Сестра увидела окровавленную дыру в боку зверя. Животное отпустило ее и завертелось на месте, кусая свой хвост. Прозвучал четвертый выстрел. Сестра поняла, что волка подстрелили, и услышала страдальческий вой оттуда, где лежал Арти Виско. Другие твари поспешно бросились бежать, поскальзываясь и натыкаясь друг на друга. Через несколько секунд они исчезли.
Раненое животное упало на бок в нескольких шагах от Сестры, корчась в судорогах. Она села, потрясенная и ошарашенная, и увидела Арти, пытавшегося подняться. Ноги не слушались его, и он снова плюхнулся на снег.
Некто в темно-зеленой лыжной маске, коричневой кожаной куртке и джинсах проскользнул мимо Сестры. Он был в снегоступах, зашнурованных вокруг потрепанных ботинок, а на шее у него висели на веревке три пластмассовых кувшина, привязанные за горлышки так, чтобы они не соскальзывали. На спине у него висел темно-зеленый походный рюкзак, немного меньше, чем у Сестры и Арти. Он встал над Сестрой.
— Вы целы? — Голос у него был скрипучий, словно кто-то скреб кастрюлю железной щеткой.
— Вроде бы. — Сестра получила немало синяков, но обошлось без переломов.
Человек опустил винтовку, которую нес за ствол, снял кувшины и поставил их возле еще дергающегося животного. Затем сбросил со спины рюкзак, расстегнул молнию, достал несколько разнокалиберных жестяных посудин с крышками на винтовой резьбе и выстроил их в ряд на снегу перед собой.
Арти поплелся к ним, держась за запястье. Человек быстро взглянул на него и продолжил свою работу.
— Покусали? — спросил он Арти.
— Да. Схватили за руку. Впрочем, все в порядке. Откуда вы?
— Оттуда. — Он мотнул головой в сторону леса и, сняв перчатки, начал отвинчивать крышки кувшинов быстро краснеющими пальцами.
Животное все еще билось на снегу. Человек встал, взял со снега ружье и несколько раз ударил волка прикладом по черепу. Через минуту все было кончено. Зверь издал затихающий вой, задрожал и замер.
— Я не ожидал, что оттуда придет еще кто-нибудь, — сказал мужчина.
Он опустился на колени около туши, достал из сумки на поясе нож с длинным изогнутым лезвием и разрезал серое брюхо. Потекла кровь. Он взял один из кувшинов и подставил его под струю. Кровь весело стекала вниз и постепенно наполняла емкость. Человек закрыл сосуд и отставил в сторону, взял другой. Сестра и Арти наблюдали за ним со смесью некоторой брезгливости и любопытства.
— Я думал, все уже умерли, — продолжал он, не отрываясь от своего занятия. — Откуда вы?
— Э… Из Детройта, — выдавил из себя Арти.
— Мы пришли из Манхэттена, — сказала Сестра. — Мы шли в Детройт.
— У вас кончился бензин? Лопнула шина?
— Нет. Мы идем пешком.
Он хмыкнул, взглянул на нее и вернулся к своему занятию. Струя крови ослабевала.
— Дальняя у вас прогулочка, — сказал он. — Чертовски долгая, к тому же в никуда.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что Детройта больше нет. Он сгорел, так же как и Питсбург, и Индианаполис, и Чикаго, и Филадельфия. Я бы удивился, если какой-нибудь город уцелел. А теперь, полагаю, радиация уничтожила и множество маленьких городов.
Кровь текла уже еле-еле. Он закупорил второй кувшин, наполненный наполовину, затем расширил разрез на животе мертвого зверя и по самые запястья погрузил ладони в кровоточащую рану.
— Вы не знаете! — сказал Арти. — Вы не можете этого знать.
— Знаю, — ответил мужчина, но больше ничего не сказал. — Леди, откройте, пожалуйста, для меня вон те посудины.
Она сделала, как он просил, и мужчина принялся вытаскивать горсти окровавленных кишок, обрезал их и укладывал в жестяные банки.
— Я пристрелил еще одного? — спросил он Арти.
— Что?
— Другой, в которого я попал. Я думаю, вы должны были запомнить того, кто жевал вашу руку.
— Да, конечно. Да. — Арти смотрел, как кишки заполняют разноцветные посудины. — Нет. Я имею в виду… Я думаю, вы ранили его, и он отпустил меня и убежал.
— Живучие, сволочи, — сказал незнакомец и начал разрезать голову животного. — Откройте вон ту большую чашу, леди, — попросил он.
Охотник залез в разрезанную голову, и вскоре мозг оказался в большом кувшине.
— Теперь можете закрыть его крышкой, — сказал он.
Сестра так и сделала, чуть не задохнувшись от медного запаха крови. Человек вытер руки о шерсть зверя и стал связывать веревкой два кувшина. Надел перчатки, сунул нож на место, убрал сосуды и банки в рюкзак и поднялся во весь рост.
— У вас есть оружие?
— Нет, — сказала Сестра.
— А как насчет еды?
— У нас… у нас есть консервированные овощи и фруктовый сок. Немного холодной вырезки.
— Холодной вырезки, — презрительно повторил он. — Леди, в такую погоду вы на этом долго не протянете. Вы сказали, у вас есть овощи? Я надеюсь, это не брокколи? Ненавижу брокколи.
— Нет… У нас есть крупа, фасоль и вареная картошка.
— Звучит очень заманчиво. Моя хижина приблизительно в двух милях отсюда на север по прямой. Если хотите пойти со мной, милости прошу. Если нет, счастливого пути в Детройт.
— Какой здесь ближайший город? — спросила Сестра.
— Сент-Джонс, я думаю. Ближайший населенный пункт — Хэзлтон, это примерно в десяти милях отсюда, южнее Сент-Джонса. Там, быть может, еще остались люди, но после наплыва туда беженцев с востока я удивлюсь, если вы заметите кого-нибудь у восьмидесятого шоссе. Отсюда до Сент-Джонса около четырех-пяти миль. Идти нужно на запад.
Мужчина посмотрел на рану Арти, кровь из которой капала на снег.
— Друг, ты будешь привлекать всех падальщиков в округе, и поверь мне, некоторые из этих сволочей могут чувствовать кровь на большом, очень большом расстоянии, — предупредил он.
— Мы должны пойти с ним, — сказал Арти Сестре. — Я могу истечь кровью и умереть!
— Сомневаюсь, — возразил человек. — Царапина пустяковая. Она очень скоро затянется, но одежда будет пахнуть кровью. А они придут с гор с ножами и вилками в зубах. Но поступайте как хотите, я пошел.
Он закинул за спину рюкзак, завязал веревку вокруг плеча и поднял винтовку.
— Будьте осторожны! — сказал он и заскользил через заснеженное шоссе к лесу.
Сестре потребовалось не более двух секунд, чтобы принять решение.
— Подождите минутку! — крикнула она.
Человек остановился.
— Хорошо, — сообщила Сестра, — мы пойдем с вами, мистер…
Но он уже снова повернулся и двинулся вперед, к кромке леса.
Им оставалось только поспешить за ним. Арти, боясь притаившихся в снегу хищных преследователей, оглянулся через плечо. Ребра у него болели там, куда врезался зверь, ноги казались кусками мягкой резины. Следом за человеком в лыжной маске они с Сестрой вошли в лес, оставив позади шоссе, полное смерти.

Глава 31
Слишком сильный стук в дверь

В темно-алой пелене сумрака проступали очертания маленьких одноэтажных домов и красных кирпичных зданий.
«Город, — понял Джош, — слава богу!»
Ветер по-прежнему сильно толкал его в спину, но после восьми часов ходьбы вчера и по меньшей мере пяти сегодня Джош был готов упасть на землю. Он нес на руках обессилевшую девочку и шел так последние два часа на негнущихся ногах, со ступнями, покрытыми волдырями и кровью, в башмаках, которые разлезались по швам. Он думал, что, должно быть, похож на зомби или на чудовище Франкенштейна, несущее в руках потерявшую сознание героиню.
Они провели последнюю ночь в перевернутом пикапе. Вокруг были разбросаны формованные тюки сена. Джош стащил их в одно место и соорудил временное, относительно теплое убежище. Однако они по-прежнему находились посреди неизвестности, окруженные пустыней и мертвыми полями, и оба боялись рассвета, зная, что им снова придется тронуться в путь.
Темневший впереди город — разметанные бурей пустые дома посреди покрытых пылью прерий — манил к себе. Джош не видел ни машин, ни намека на огонь или жизнь. Показалась бывшая заправка «Тексако» с единственным бензонасосом и без крыши. Качавшаяся на ветру табличка рекламировала скобяные изделия Такера, но витрина магазина оказалась разбита вдребезги, и внутри было пустынно. Маленькое кафе тоже было разрушено, осталась лишь вывеска «Хорошая еда!». Каждый шаг давался мучительным трудом; Джош двигался мимо разрушенных зданий. Он видел покрытые пылью десятки книг в мягких обложках, их страницы дико трепетали в беспокойной руке ветра, а слева виднелись остатки небольшого дощатого строения с нарисованной от руки вывеской «Публичная библиотека Салливана».
«Салливан, — подумал Джош. — Где раньше был Салливан, теперь смерть».
Краем глаза он заметил шевеление и глянул в ту сторону. Что-то маленькое скрылось в развалинах кафе. Джош подумал — заяц.
Он замерз и знал, что Сван, должно быть, тоже закоченела. Она мертвой хваткой держала в руках Коржика и время от времени погружалась в мучительный сон. Джош добрался до одного из домов, но, увидев возле крыльца скрюченное вопросительным знаком тело, прошел мимо и направился к следующему дому, дальше через дорогу.
Почтовый ящик на покореженном основании был выкрашен белым, и на нем был нарисован черный глаз с верхним и нижним веками. Надпись гласила: «Дэви и Леона Скелтон». Джош прошел через наносы грязи и поднялся по ступенькам к входной двери.
— Сван, — сказал он, — просыпайся.
Она что-то забормотала. Джош поставил ребенка на землю и попробовал открыть дверь, но обнаружил ее запертой изнутри. Сделав замах ногой, он пнул ее в центр и сорвал с петель. Вместе со Сван они поднялись на крыльцо.
Как только Джош взялся за ручку внутренней двери, та открылась — и на него оказалось направлено дуло пистолета.
— Ты выбил мою дверь! — сказал из темноты женский голос. Пистолет не шевельнулся.
— Гм… Извините, мадам. Я не думал, что внутри кто-нибудь есть.
— Почему же ты не думал, раз дверь была заперта? Это частная собственность.
— Извините, — повторил Джош.
Он видел палец женщины, лежавший на спусковом крючке.
— У меня нет денег, — сказал он. — Я бы заплатил вам за дверь, если бы они были.
— Деньги? — Она харкнула и плюнула мимо него. — Деньги больше ничего не значат! Черт, входная дверь стоит сейчас мешок золота, приятель! Я бы снесла тебе башку, если бы не была вынуждена наводить здесь после этого порядок!
— Если вы не возражаете, мы пойдем дальше своей дорогой.
Джош видел лишь очертания ее головы, но не лицо. Помолчав, женщина повернулась к Сван.
— Маленькая девочка, — сказала она тихо. — Господи… маленькая девочка…
— Леона! — позвал слабый голос из глубины комнат. — Лео… — И оборвался ужасным приступом кашля.
— Все в порядке, Дэви! — крикнула она. — Сейчас!
И спросила Джоша, по-прежнему держа пистолет у его лица:
— Откуда вы? Куда идете?
— Мы пришли… вон оттуда. — Он показал на окраину города. — Наверное, пойдем вон туда. — И махнул в другую сторону.
— Простой у вас, однако, план путешествия.
— Да, пожалуй, — согласился он, беспокойно глядя на черный глаз пистолета.
Женщина замолчала, снова посмотрела вниз на девочку и тяжело вздохнула.
— Ладно, — сказала она наконец, — раз уж вы, сломав дверь, преодолели половину пути, можете пойти еще дальше.
Она повела дулом и широко раскрыла дверь. Джош взял Сван за руку, и они вошли в дом.
— Закройте за собой, — сказала женщина. — Из-за вас мы скоро будем по уши в пыли.
Джош послушно выполнил ее просьбу. В камине горел слабый огонь, и, когда женщина шла через комнату, пламя окрасило ее силуэт алым. Она зажгла керосиновую лампу на каминной полке, затем еще две — и в комнате стало светлее. Сняв курок с боевого взвода, она все же держала пистолет наготове. Закончив возиться с лампами, женщина повернулась, чтобы получше разглядеть Джоша и Сван.
Леона Скелтон была низенькой и коренастой, в толстом розовом свитере поверх рваного комбинезона и меховых розовых шлепанцах. Квадратное лицо казалось вырезанным из яблока и затем высушенным на солнце: на нем не было ни одного гладкого места, все в трещинках и складках. Большие выразительные голубые глаза были окружены паутинкой морщин, глубокие линии на широком лбу напоминали глиняную гравюру с океанскими волнами. Джош прикинул, что ей больше шестидесяти лет, хотя завитые, убранные назад волосы были выкрашены в ослепительно-рыжий цвет. Губы Леоны, переводящей взгляд с борца на девочку и обратно, медленно приоткрылись, и Джош заметил серебряные коронки на передних зубах.
— Дева Мария, — сказала она тихо, — вы горели? Господи… Извините, я не хотела разглядывать так пристально, но…
Она посмотрела на Сван, и ее лицо, казалось, исказилось от боли. В глазах блеснули слезы.
— Боже мой, — прошептала Леона, — вы двое… так много испытали…
— Мы живы, — сказал Джош. — Это главное.
— Да, — кивнула она и опустила глаза. — Извините меня за грубость. Я была воспитана значительно лучше.
— Леона, — раздался дребезжащий мужской голос и снова пропал в приступе кашля.
— Гляну-ка я, как там муж, — сказала миссис Скелтон и вышла из комнаты.
Пока ее не было, Джош осматривал гостиную. Она была скудно обставлена некрашеной сосновой мебелью, напротив камина лежал потертый зеленый коврик. Избегая смотреть в зеркало, висевшее на стене, Хатчинс шагнул к стеклянному буфету. На полках лежали десятки хрустальных шариков различных размеров: самые маленькие были приблизительно с гальку, а самые большие — с два кулака Джоша. В основном они были с бейсбольный мяч и выглядели совершенно прозрачными, хотя попадались бледно-голубые, зеленые или желтые. Дополняли коллекцию разные перья, несколько высохших кукурузных початков с разноцветными зернышками и пара хрупких на вид, почти прозрачных змеиных шкурок.
— Где мы? — спросила Сван, по-прежнему крепко прижимая к себе Коржика. Под глазами у нее от усталости легли темно-лиловые круги, ей очень хотелось пить.
— Это небольшой городок под названием Салливан. Здесь тоже мало что сохранилось. Похоже, все погибли, за исключением этих людей.
Он подошел к каминной полке и стал разглядывать фотографии в рамках. На одной из них Леона Скелтон сидела на крыльце рядом со смеющимся толстым мужчиной средних лет, который мог похвастаться животом значительно больше, чем шевелюрой, но глаза за очками в тонкой оправе были молодыми и веселыми. Он обнимал Леону одной рукой, а другая, казалось, поглаживала ее коленку. Дама смеялась, обнажая сверкающие серебряные зубы, и была лет на пятнадцать моложе, чем сейчас.
На другой фотографии Леона баюкала, как ребенка, белого кота, лапы которого раскачивались в воздухе. На третьей — пузатый мужчина и молодой человек держали удочки и демонстрировали очень большую рыбу.
— Это моя семья, — сказала Леона, входя в комнату. — Моего мужа зовут Дэви, нашего сына — Джо, а кошку — Клеопатра. То есть звали — я похоронила ее около двух недель назад, на заднем дворе. Закопала поглубже, чтобы никто не мог до нее добраться. У вас-то есть имена или вы инкубаторские?
— Я Джош Хатчинс. Это Сью Ванда, но я зову ее Сван.
— Сван, — повторила Леона. — Какое красивое имя. Рада познакомиться с вами обоими.
— Спасибо, — сказала Сван, не забывая о хороших манерах.
— О господи! — воскликнула Леона.
Она повернулась, взяла с кофейного столика несколько журналов по садоводству и интерьерному дизайну, в частности «Прекрасный дом», и убрала их, затем достала из угла щетку и начала сметать пыль к камину.
— Дом — страшная развалюха, — извинилась она, наводя порядок. — Раньше я легко содержала его в чистоте, но те времена уже улетели. У меня довольно давно не было посетителей!
Орудуя щеткой, она загляделась в окно на красную пелену и руины Салливана.
— Это был прекрасный городок, — произнесла она без выражения. — Рядом с нами жило около трехсот человек. Замечательные люди. Бен Маккормик, бывало, говорил, что он достаточно толст и из него бы получилось трое. В том доме, вон там, жили Дрю и Сисси Стиммонс, — показала она. — О, Сисси любила шляпки! У нее их было около тридцати, каждое воскресенье она надевала новую шляпку и каждый день щеголяла в другой, и так тридцать дней, затем начиналось снова. Кайл Досс был владельцем кафе. Дженева Дьюберри заведовала общественной библиотекой, и, боже мой, как она могла говорить о книгах! — Ее голос становился все тише и тише, словно отдаляясь. — Дженева все обещала, что как-нибудь сядет и сама напишет роман. И я всегда верила, что напишет.
Показав рукой в другую сторону, Леона продолжила:
— Норм Баркли жил на том конце улицы. Вы отсюда не увидите его дом. Я едва не вышла замуж за Нормана, когда была молода. Но однажды воскресным вечером Дэви украл меня с помощью розы и поцелуя. Да, сэр.
Она кивнула. Затем, казалось вспомнив, где она, согнулась и поставила щетку обратно в угол, словно отказывая танцевальному партнеру.
— Да, — повторила Леона, — это был наш город.
— Куда все подевались? — спросил Джош.
— На небеса, — ответила она, — или в ад. Кто куда, я так полагаю. Некоторые просто собрались и уехали. — Она пожала плечами. — Куда — не могу сказать. Но большинство осталось здесь, в своих домах и на своей земле. Затем болезнь начала косить людей… пришла смерть. Словно большой кулак стучит в дверь — бум, бум, бум, бум, примерно так. Вы знаете, что не можете не впустить этого гостя, но пытаетесь.
Она облизнула губы, ее глаза выглядели застывшими и отстраненными.
— Конечно, стоит безумная погода для августа. Собачий холод.
— Вы… знаете, что случилось?
Женщина кивнула.
— О да, — сказала она. — Ли Проктер держал радио у себя в хозяйственном магазинчике, а я зашла туда купить гвозди и веревку, чтобы повесить картину. Не знаю, какая станция была включена, но вдруг неожиданно раздался ужасный треск, и чей-то голос очень быстро начал говорить о чрезвычайном положении, бомбах и обо всем таком. Потом что-то зашипело, будто растапливали сало в горячей кастрюле, и радио замолкло. Никто не мог вымолвить ни слова, даже прошептать что-нибудь. Вбежала Вильма Джеймс, кричала, чтобы все посмотрели на небо. Мы вышли — и увидели самолеты, или бомбы, или что-то в этом роде. Они летели над нашими головами, и некоторые сталкивались друг с другом. И Грэйндж Такер сказал: «Началось!» Он залег в канаву у магазина и стал наблюдать за тем, что творилось наверху.
По-прежнему вглядываясь в окно, она продолжила:
— Потом налетел ветер, и пыль, и холод. Солнце стало кроваво-красным. Прошли ураганы, и один из них разрушил ферму Маккормика, не оставив камня на камне. Не осталось ни следа от Бена, Джинни или детей. Конечно, все в городе стали приходить ко мне, желая узнать, что случится в будущем. — Она пожала плечами. — Я не могла признаться им, что вижу черепа там, где раньше были их лица. Как можно сказать подобное друзьям? Да, мистер Лэйни — почтальон округа Рассел — не появлялся, телефон не работал, не было электричества. Мы знали, что-то произошло. Кайл Досс и Эдди Мичем вызвались проехать двадцать миль до Мэтсона и выяснить, что именно. Они уже никогда не вернутся. Я видела черепа на месте их лиц, но что я могла сказать? Знаете, иногда нет смысла говорить человеку, что его время вышло.
Джош не успевал следить за бессвязной речью старухи.
— Как это — вместо лиц были черепа?
— Ох, извините. Я забыла, что не все за пределами Салливана знают обо мне.
Слабо улыбнувшись, Леона Скелтон отвернулась от окна. Она взяла одну из ламп, прошла через комнату к книжному шкафу, вытащила из него папку в кожаном переплете, подала Джошу и открыла ее.
— Начнем отсюда, — сказала она, — это я.
Она показала на пожелтевшую фотографию и статью, аккуратно вырезанную из журнала. Заголовок гласил: «Ясновидящая из Канзаса предсказала смерть Кеннеди на полгода раньше Диксона». А подзаголовок сообщил, что Леона Скелтон видит для Америки богатство и новые перспективы! На фотографии была изображена молодая Леона в окружении кошек и хрустальных шаров.
— Это из журнала «Фэйт», тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. Смотрите, я написала письмо президенту Кеннеди, предупреждая его, чтобы он не оставался в Далласе, потому что, когда он выступал с речью по телевидению, я увидела череп на месте его лица и использовала карты Таро и спиритическую доску. И обнаружила, что в Далласе у Кеннеди есть сильный враг. Я даже выяснила имя — Освальд. Как бы то ни было, я написала письмо и для себя сделала с него копию.
Леона перевернула страницу, показывая истрепанное, почти неразборчивое письмо, датированное 19 апреля 1963 года.
— Два сотрудника ФБР пришли со мной серьезно поговорить, — улыбнулась она. — Я была довольно спокойна, но им понравилось, что Дэви испугался. Да уж, эти неотесанные парни запросто могли проделать в человеке дырку взглядом! Я видела, что они считают меня сумасшедшей. Они велели мне не писать больше писем и ушли.
Она перевернула еще одну страницу. Заголовок следующей статьи гласил: «„Отмеченная ангелом при рождении“, — уверяет Джин Диксон, штат Канзас».
— Это из «Нэшнл татлер», примерно тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Я тогда всего лишь сказала той журналистке, что мама всегда говорила мне, будто, когда я была ребенком, ей привиделся ангел в белых одеждах, который поцеловал меня в лоб. Мне это вспомнилось после того, как я нашла маленького мальчика, который потерялся в Канзас-Сити. Он тогда просто разозлился, сбежал от родителей и спрятался в заброшенном доме в двух кварталах отсюда.
Леона перелистнула еще несколько страниц, горделиво указывая на статьи из журналов «Стар», «Инкуайрер» и «Фэйт». Последняя публикация в маленькой канзасской газете была датирована 1987 годом.
— Потом я уже не была такой, как раньше, — сказала она. — Сердце, артрит. Болячки как бы заволокли мне видение. Но все же это была я.
Джош что-то пробурчал. Он никогда не верил в экстрасенсов, но после того, что навидался за последнее время, для него все стало возможно.
— Я заметил ваши хрустальные шары, вон там.
— Это моя любимая коллекция! Со всего мира! — похвасталась Леона.
— Они и правда замечательные, — добавила Сван.
— Спасибо, маленькая леди.
Леона улыбнулась Сван и повернулась к Джошу.
— Знаете, я не предугадала того, что случилось, — сказала она ему. — Может быть, я слишком стара, чтобы многое предугадывать. Но у меня было плохое предчувствие касательно этого президента-астронавта. Я полагаю, он был очень добр и позволял слишком многим поварам сыпать в котел приправы. Ни Дэви, ни я не голосовали за него, нет, сэр!
Из задней комнаты снова послышался кашель. Леона склонила голову, внимательно слушая, но звуки стихли, и она расслабилась.
— Я не могу дать вам много, в смысле еды, — объяснила она. — Могу предложить несколько лепешек из старого кукурузного зерна, жестких, как угли, и горшок овощного супа. Я все еще готовлю на огне, но, бывает, ем и холодное. Хорошо, что в колодце на заднем дворе пока можно накачать чистой воды. Так что чем богаты, тем и рады.
— Спасибо, — сказал Джош. — Думаю, немного супа и кукурузных оладий будут чрезвычайно кстати, холодные или нет. У вас можно как-нибудь почиститься?
— Вы хотите принять ванну? — Она с минуту думала. — Хорошо, полагаю, мы можем сделать это по старинке: ведра с кипятком и заполненная теплой водой ванна. Маленькая леди, я считаю, вы тоже должны смыть с себя грязь. Конечно, водосток может засориться, и вряд ли водопроводчик когда-нибудь к нам придет. Так что вы оба делали?.. Катались по земле?
— Вроде того, — сказала Сван. Она решила, что ванна — теплая или холодная — это было бы замечательно.
Девочка знала — она пахнет как свинья, но боялась увидеть, на что стала похожа ее кожа под грязью. Она догадывалась, что это будет не слишком здорово.
— Я сейчас принесу вам пару ведер, и вы сможете накачать себе воды. Кто хочет пойти первым? — спросила Леона.
Джош пожал плечами и показал на Сван.
— Хорошо. Я помогу вам набрать воду, но мне придется часто возвращаться к Дэви, вдруг у него начнется приступ, — пояснила хозяйка. — Вы будете приносить ведра сюда и подогревать их на камине. У меня хорошая ванна, которой никто не пользовался с тех пор, как начался весь этот бардак.
Сван кивнула и поблагодарила женщину, и Леона Скелтон вперевалку направилась в кухню за ведрами. Дэви несколько раз сильно кашлянул, затем стало тихо.
Джош очень хотел пойти туда и взглянуть на этого человека, но не пошел. Кашель звучал скверно, он напомнил Джошу, как кашляла Дарлин перед смертью. Хатчинс решил, что это, наверное, лучевая болезнь. Леона сказала: «Болезнь начала косить людей». Радиационное заражение, должно быть, унесло жизни почти всего города. Но Джошу пришло в голову, что некоторые, очевидно, могут сопротивляться радиации лучше других. Доза, способная сразу убить многих, кого-то умерщвляет медленно. Он устал и ослаб от ходьбы, но все равно чувствовал себя хорошо, Сван тоже была в приличной форме, если не считать ожогов, да и Леона Скелтон казалась достаточно здоровой. Внизу, в подвале, Дарлин в первый день проявляла активность, а через сутки лежала и тряслась в лихорадке. Некоторые, возможно, могли идти недели и месяцы, не чувствуя всех последствий радиационного воздействия. Он надеялся на это.
Но сейчас мысль о теплой ванне и пище, которую едят из тарелки настоящей ложкой, выглядела для него верхом блаженства.
— Ты как, в порядке? — спросил он Сван, уставившуюся в никуда.
— Мне лучше, — ответила она.
Но мысли ее возвращались к матери, лежавшей мертвой под землей, к Поу-Поу или к чему-то, что управляло стариком, и к тому, что он сказал. Что это значило? От чего великан должен был уберечь, защитить ее? И почему ее?
Она подумала о зеленых побегах, которые проросли из земли по контуру ее тела. Ничего похожего с ней раньше не случалось. Ей действительно еще не приходилось делать ничего подобного, даже когда она разминала пальцами землю. Конечно, она и прежде ощущала что-то горячее, словно фонтан энергии, шедший к ней от земли и проходивший через ее тело… но по-другому.
«Что-то изменилось, — подумала она. — Я всегда могла выращивать цветы. Ухаживать за ними на влажной земле, когда светило солнце, было просто».
Но она заставила траву расти в темноте, без воды, даже не стремясь сделать это. Что-то изменилось. И неожиданно она догадалась: «Вот как! Я стала сильнее, чем раньше».
Джош подошел к окну и посмотрел на мертвый город, оставив Сван наедине с ее мыслями. Он обратил внимание на фигурку за окном — мелкое животное повернуло голову и заметило Джоша.
«Собака, — понял он. — Маленький терьер».
Несколько секунд они неподвижно изучали друг друга взглядом — а затем псина умчалась прочь.
«Удачи тебе», — подумал Хатчинс и отвернулся, потому что знал: собака обречена на смерть; у него возникло болезненное предчувствие.
Дэви дважды кашлянул и позвал Леону. Она принесла из кухни ведра для купания Сван и поспешила к мужу.

Глава 32
Граждане мира

Сестра и Арти нашли маленький филиал рая. Они переступили порог небольшой бревенчатой хижины, спрятанной в лесу, среди голых елей, на берегу замерзшего озера, и попали в чудесное тепло, созданное керосиновым обогревателем. Из глаз Сестры едва не брызнули слезы. Арти вздохнул от удовольствия.
— Вот мы и пришли, — сказал человек в лыжной маске.
В хижине были еще четверо. Двое — женщина и мужчина, оба в оборванной летней одежде, с виду молодые — может быть, лет двадцати пяти, точнее трудно было сказать. Их лица и руки покрывали струпья странных геометрических форм, в прорехи одежды виднелись ожоги. Темные волосы парня свисали почти до плеч, но на макушке светилась лысина, вся в коричневых отметинах. Девушка, должно быть, когда-то была хорошенькой — большие голубые глаза, прекрасная фигура манекенщицы, — но темно-рыжие волосы сгорели почти до корней, а через лицо наискосок шли бурые следы ожогов. Она была одета в обрезанные джинсы и сандалии, ее голые ноги тоже были отмечены пятнами волдырей, ступни обмотаны тряпьем. Она сидела, скорчившись, рядом с обогревателем.
Двое других — худощавый человек постарше, средних лет, с сизыми пятнами на лице, и подросток лет шестнадцати, в джинсах и рубашке с надписью «Пиратский флаг все еще реет» — сидели на полу. В левом ухе мальчишки торчали две маленькие серьги, рыжие волосы стояли гребешком, но серые отметины ожогов будто струились по твердо очерченному лицу — словно кто-то держал над его лбом горящую свечку и воск капал вниз. Его глубоко посаженные зеленые глаза удивленно уставились на Сестру и Арти.
— Познакомьтесь с моими гостями, — сказал проводник в маске, кладя рюкзак на столик рядом с умывальником, заляпанным пятнами крови. — Кевин и Мона Рэмси. — Он показал на молодую пару. — Стив Бьюкенен, — кивнул на подростка. — И человек, о котором я могу сказать только одно: это старичок из Юнион-Сити. Ваших имен я до сих пор не знаю.
— Арти Виско.
— Зовите меня Сестра. А вас?
Он снял лыжную маску, повесил ее на крючок вешалки и после этого представился:
— Пол Торсон, гражданин мира. — И взял в руки кувшины с неприятным содержимым.
Сестра изумилась: его лицо не было обожжено. Впервые за долгое время она видела нормальный человеческий облик.
У Торсона были длинные черные волосы с проседью и густая курчавая борода с сребристыми прядями. Его кожа выглядела бледной от недостатка солнечного света, но была обветренной и морщинистой; он обладал высоким лбом, по которому пролегла большая складка, — грубоватая внешность. Сестра подумала, что он похож на дикого горца, живущего в одиночестве в своей лачуге и спускавшегося в долину за спичками. Под холодными серыми глазами виднелись темные круги от усталости. Он сбросил свою куртку, из-за которой казался больше, чем был на самом деле, и начал вываливать содержимое посудин в большой железный котел.
— Сестра, — сказал он, — дайте немного овощей из тех, что у вас с собой. Мы собираемся сегодня есть рагу.
— Тушеное мясо? — спросила Сестра, нахмурившись. — Хм… Что за черт?
— Вы будете полными дураками, если откажетесь, потому что мы все едим это. Давайте доставайте консервы.
— Вы собираетесь есть… что?.. Это? — ужаснулся Арти и отпрянул от кровавой мешанины. У него болел бок, и он зажал больное место под пальто.
— Это не так плохо, приятель, — сказал рыжеволосый подросток с бруклинским акцентом. — Привыкнешь. Черт, один из них пытался загрызть меня. И будет только справедливо, если мы съедим их, разве не так?
— Точно, — согласился Пол, продолжая орудовать ножом.
Сестра сняла свой рюкзак и достала из него несколько банок, Пол вскрыл их и вывалил консервы в котел. Ее била дрожь, но этот человек, похоже, знал, что делает.
Хижина состояла из двух больших комнат. В первой был маленький камин из неотесанных камней, в котором весело трещал огонь, дававший много тепла и света. На полу возле раскладушки были брошены два развернутых спальника, а в углу — устроено ложе из газет. Повсюду стояли оплавленные свечи в блюдцах, висела керосиновая лампа. В другом углу комнаты громоздилась железная плита, рядом с которой были сложены внушительные поленья.
Пол сказал:
— Стив, не мог бы ты разжечь плиту?
Мальчик поднялся с пола, взял совок у камина и положил горящие угли в плиту. Сестра почувствовала новый прилив радости. Здесь собираются готовить горячую пищу!
— Уже пора, — сказал старик, глядя на Пола. — Уже пора, правда?
Пол взглянул на ручные часы:
— Нет, еще нет.
Он продолжал чистить кишки и мозги, и Сестра заметила, что у него длинные и гибкие пальцы.
«Руки пианиста, — подумала она, — совершенно не предназначенные для того, что он делает сейчас».
— Вы здесь живете? — спросила Сестра.
Он кивнул:
— Живу… э… года четыре. Летом я смотритель местного горнолыжного курорта «Биг-Пайнс». — Он махнул рукой в направлении озера за лачугой. — А зимую обычно здесь, питаясь плодами земли. — Пол поднял глаза и мрачно улыбнулся: — Зима в этом году пришла раньше.
— Что вы делали на шоссе?
— Волки приходят туда, чтобы перекусить. Я хожу на шоссе, чтобы охотиться на них. Точно так же, как вас, я находил и этих бедолаг, которые брели по восьмидесятой трассе. Я подобрал еще нескольких таких же. Их могилы за домом. Если хотите, я вам покажу.
Сестра замотала головой.
— Видите ли, волки живут в горах, — пояснил он. — Раньше у них не было причины покидать свои места. Они поедали кроликов, оленей и других животных. Но теперь мелкие зверушки погибли, и волки учуяли новую добычу. Вот почему они стаями спускаются к «супермаркету номер восемьдесят» — за свежайшим мясом. Эти люди добрались сюда до того, как начал падать снег — если можно так назвать это радиоактивное дерьмо. — Он с отвращением хмыкнул. — Во всяком случае, пищевые цепочки были разорваны. Не осталось ни одного мелкого животного. Только люди. И волки стали отчаянными — воистину храбрыми.
Он бросил большой кусок внутренностей в котелок, затем откупорил один из кувшинов и вылил содержимое туда же. Запах крови распространился по комнате.
— Подбрось побольше дров, Стив. Нужно прокипятить это.
— Хорошо.
— Я знаю, уже пора, — захныкал старик. — Должно быть, сейчас!
— Нет, еще нет, — ответил ему Кевин Рэмси. — Давайте сначала хотя бы поедим.
Пол добавил крови из другого кувшина и начал помешивать варево деревянной ложкой.
— Эй, вы могли бы снять пальто и пообедать, — обратился он к новеньким, — если, конечно, не собираетесь спуститься вниз на трассу и поискать какой-нибудь ресторан.
Сестра и Арти переглянулись. От запаха этого рагу обоих тошнило. Сестра первой сняла перчатки, пальто и шерстяную кепку. Потом Арти неохотно сделал то же самое.
— Хорошо. — Пол поднял котелок и поставил его на огонь. — Не жалей дров, дай пламени разгореться.
Пока Стив Бьюкенен работал у плиты, Пол повернулся к буфету и достал бутылку с остатками красного вина.
— Вот последний солдат, — сказал он им. — Все получат хорошую встряску.
— Подождите. — Сестра снова расстегнула молнию рюкзака и вытащила упаковку из шести жестянок пива «Олимпия». — Это хорошо пойдет к рагу.
Глаза у всех загорелись, словно огоньки маленьких свечей.
— Бог мой! — вымолвил Пол. — Леди, вы покупаете мою душу.
Он нежно коснулся упаковки жестянок, словно боялся, что пиво может испариться, но оно не исчезло, и он вытащил одну банку из пластикового кольца. Осторожно взболтав содержимое, он с радостью обнаружил, что оно не замерзло. Затем щелкнул крышкой и большими глотками, закрыв от удовольствия глаза, выпил банку.
Сестра предложила пиво всем, но Арти предпочел бутылку «Перье». Вода была не так хороша, как пиво, но все равно очень вкусная.
Из-за мяса в хижине пахло как на бойне. Снаружи послышался далекий вой.
— Учуяли, — сказал Пол, взглянув в окно. — Через несколько минут эти сволочи забегают вокруг дома.
Завывания продолжались и усиливались, все больше волчьих голосов добавлялось к диссонансным нотам и вибрации.
— Должно быть, уже пора, — повторил старичок, допив пиво.
— Почти пора, — сказала Мона Рэмси нежным приятным голосом. — Но пока еще нет.
Стив перемешал варево:
— Кипит. Я думаю, готово.
— Прекрасно. — У Арти в животе заурчало.
Пол зачерпнул похлебку и разлил по коричневым глиняным мискам. Рагу с тяжелым запахом оказалось гуще, чем должно быть по представлениям Сестры, но вполне сносным по сравнению с тем, что она вытаскивала из помоек в Манхэттене. Бульон был красно-бурым, и если не рассматривать его вблизи, то можно было подумать, что в миске — хорошая говяжья тушенка.
Волки завыли еще ближе к хижине, чем раньше, будто знали, что люди собираются съесть их сородича.
— Приступим, — объявил Пол Торсон и сделал первый глоток.
Сестра поднесла чашку ко рту. Рагу было горьким, с песком, но мясо оказалось не таким уж плохим. Неожиданно у нее потекла слюна, и она стала пить жадно, по-звериному. Арти побледнел после двух глотков.
— Эй, — обратился к нему Пол, — если хочешь поблевать, иди наружу. Одно пятнышко на моем чистом полу — и ты будешь спать с волками.
Арти закрыл глаза и продолжил есть. Другие налегли на похлебку, подчищая миски пальцами, точно сироты из «Оливера Твиста».
Волки выли и шумели за стенами хижины. Что-то ударилось о стену, и от этого звука Сестра так сильно вздрогнула, что пролила бульон на свитер.
— Они просто любопытствуют, — сказал Стив. — Не пугайтесь, леди. Относитесь к этому спокойнее.
Сестра взяла вторую чашку. Арти посмотрел на нее с ужасом и отполз прочь, прижимая руку к ребрам, где пульсировала боль. Пол заметил это, но ничего не спросил.
Едва котелок опустел, старичок раздраженно буркнул:
— Пора! Надо начинать прямо сейчас!
Пол отставил пустую миску и снова поглядел на часы:
— Сутки еще не прошли.
— Пожалуйста. — Взгляд старичка был как у бездомного щенка. — Пожалуйста…
— Ты знаешь правила. Раз в день. Ни больше ни меньше.
— Пожалуйста. Только разочек… Разве мы не можем сделать это раньше?
— Вот черт! — сказал Стив. — Ладно, давайте начнем сейчас!
Мона Рэмси энергично замотала головой:
— Нет, еще не время! Еще не прошли сутки! Вы знаете правила!
Волки, казалось, выли прямо у самой двери, готовые ворваться. Не меньше двух затеяли шумную драку.
Сестра совершенно не понимала, о чем говорят в комнате, но речь, как ей показалось, шла о чем-то жизненно важном.
Старичок чуть не плакал.
— Только разочек… Всего один, — умолял он.
— Не делайте этого! — обратилась Мона к Полу, вызывающе сверкнув глазами. — У нас правила.
— К черту правила! — Стив Бьюкенен со стуком поставил миску на стол. — Давайте один раз нарушим их и успокоимся!
— Что здесь происходит? — спросила озадаченная Сестра.
Все прекратили спорить и посмотрели на нее. Пол Торсон, тяжело вздохнув, взглянул на часы.
— Хорошо, — сказал он, — один раз, только один раз мы сделаем это раньше.
Он поднял руку, чтобы остановить протесты Моны:
— Мы сделаем это только на час двадцать минут раньше. Это не так много.
— Нет! — почти закричала Мона.
Ее муж успокаивающе положил руки ей на плечи.
— Это может все разрушить! — протестовала она.
— Тогда давайте голосовать, — предложил Пол. — У нас еще демократия, правда? Кто за то, чтобы сделать это раньше?
— Да! — тотчас же крикнул старичок.
Стив Бьюкенен поднял большой палец. Рэмси молчали.
Пол подождал, слушая завывания волков, и Сестра поняла, о чем он думает. Потом он тихо сказал:
— Да. Большинство «за». Голосование окончено.
— Как насчет них? — Мона показала на Сестру и Арти. — Они не будут голосовать?
— Черт, нет! — сказал Стив. — Они новенькие, поэтому еще не получили такого права.
— Большинство «за», — повторил Пол строго, уставившись на Мону. — На час двадцать раньше — большой разницы нет.
— Есть, — ответила она дрогнувшим голосом и заплакала.
Муж держал ее за плечи и пытался успокоить.
— Это все разрушит! Я знаю, да! — всхлипывала она.
— Вы оба пойдете со мной, — сказал Пол Сестре и Арти и показал в сторону второй комнаты.
Там стояли крепкая широкая кровать со стеганым покрывалом, несколько полок с папками и книгами в потертых обложках, письменный стол и стул. На столе — потрепанная пишущая машинка «Ройал» с заправленным в нее листом тонкой бумаги. Скомканные в шарики листы валялись вокруг переполненного мусорного ведра. Пепельница была забита спичками и табачным пеплом, высыпанным из черной курительной трубки. На маленькой прикроватной тумбе стояли две свечи. Из окна открывался вид на зараженное озеро.
Но за окном они обнаружили еще кое-что. Там, во дворе, был припаркован старый пикап «форд» серого защитного цвета, с начавшей облезать краской. Маленькие рыжие точки ржавчины начинали проедать металл.
— У вас есть грузовик? — сказала Сестра возбужденно. — Боже мой! Мы можем выбраться отсюда!
Пол взглянул на грузовик и пожал плечами:
— Забудьте об этом, леди.
— Что? Что значит — забудьте? У вас есть грузовик! Мы можем добраться до цивилизации!
Он взял со стола трубку и, запустив в нее палец, поковырял осадок.
— Да? И где же она сейчас?
— Где-то там! Вдоль шоссе!
— А как далеко, по-вашему? Две мили? Пять? Десять? А может, пятьдесят?
Пол отложил трубку, посмотрел на Сестру и задернул зеленую занавеску, разделявшую комнаты.
— Забудьте, — повторил он. — В этом грузовике наберется от силы чайная ложка горючего, тормоза отказывают, и я сомневаюсь, что она вообще заведется. А аккумулятор был испорчен даже в лучшие времена.
— Но…
Сестра снова взглянула на машину, потом на Арти и, наконец, на Пола Торсона.
— У вас есть машина, — сказала она и услышала, как жалобно это прозвучало.
— А у волков есть зубы, — ответил он. — Очень даже острые. Вы хотите, чтобы эти бедолаги в той комнате узнали, насколько острые? Вы думаете посадить их в грузовик и отправиться в удивительное путешествие через Пенсильванию с чайной ложкой горючего в баке? Конечно же, если сломаемся — не беда, вызовем буксир. Затем найдем бензоколонку, а по дороге будем использовать наши кредитные карточки. — Он помолчал, качая головой. — Пожалуйста, не мучайте себя. Забудьте об этом.
За стенами выли волки. Их голоса летели через леса и замерзшее озеро, и Сестра опасалась, что Пол может оказаться прав.
— Я позвал вас сюда не затем, чтобы разговаривать об испорченном грузовике, — сказал ей Пол.
Он наклонился и вытащил из-под кровати старый деревянный сундук.
— Похоже, вам двоим удалось каким-то образом не свихнуться, — заметил он. — Я не знаю, через что прошли вы, но люди в той комнате с трудом сохраняют шарики в голове.
Сундук был заперт большим навесным замком. Пол выудил из кармана джинсов ключ и открыл его.
— У нас есть игра, — пояснил он. — Возможно, не очень хорошая, но я считаю, она удерживает их, чтобы не впасть в отчаяние. Это что-то вроде ежедневной прогулки к почтовому ящику, когда вы ожидаете любовное письмо или чек. — И он приподнял крышку сундука.
Внутри, проложенные газетами и тряпьем, лежали три бутылки виски «Джонни Уокер» — «Рэд лейбл», револьвер девятимиллиметрового калибра, коробка-другая патронов, несколько заплесневелых рукописей, перетянутых резиночками, и что-то еще, завернутое в пластик. Пол начал разворачивать упаковочную пленку.
— Это чертовски смешно. В самом деле, — сказал он. — Я приехал сюда, чтобы скрыться от людей. Не выношу их породу. И никогда не был добрым самаритянином. А потом вдруг шоссе покрывается машинами и трупами, люди несутся сломя голову, а я оказываюсь посреди этой гонки… Да к чертям собачьим! Мы заслужили все, что получили!
Он развернул последний слой — и показался радиоприемник с замысловатыми циферблатами и кнопками. Пол вытащил его из сундука и взял в ящике стола восемь батареек.
— Коротковолновик, — сказал он, вставляя батарейки в отсек задней панели. — Раньше я, бывало, любил в середине ночи слушать концерты из Швейцарии.
Он закрыл сундук и повесил на него замок.
— Не понимаю, — ответила Сестра.
— Поймете. Только не принимайте слишком близко к сердцу то, что будет сейчас происходить в соседней комнате. Все это только игра, хотя они сегодня довольно раздражительны. Я просто хотел вас подготовить.
Пол знаком велел следовать за ним, и они вернулись в переднюю комнату.
— Сегодня моя очередь! — со сверкающими глазами выкрикнул старичок, встав на колени.
— Твоя очередь была вчера, — спокойно сказал Пол. — Сегодня очередь Кевина.
Он передал приемник молодому человеку. Кевин поколебался, затем взял его, будто спеленатого ребенка.
Все сгрудились вокруг, лишь Мона Рэмси обиженно отползла прочь. Но даже она взволнованно наблюдала за мужем. Кевин ухватил кончик утопленной в корпус антенны и вытянул ее вверх приблизительно на два фута. Металл многообещающе блестел.
— Хорошо, — сказал Пол, — включайте.
— Нет еще, — возразил молодой человек, — пожалуйста, только не сейчас.
— Ну же, приятель! — Голос Стива Бьюкенена дрогнул. — Давай!
Кевин медленно повернул одну из ручек, и красная нить убежала на самую границу частотной полосы. Затем он положил палец на кнопку «вкл» и замер, словно собираясь с силами. Помедлил и неожиданно — затаив дыхание — нажал на нее. Сестра вздрогнула, остальные через паузу засопели и заерзали.
Приемник молчал.
— Прибавь звук, приятель.
— Уже некуда, — сказал Кевин и медленно, осторожно стал двигать красную нить вдоль шкалы диапазона.
Четверть дюйма мертвого воздуха. Курсор продолжал скользить почти незаметно. Ладони Сестры вспотели. Медленно, медленно: еще одно деление, еще один дюйм.
Неожиданно из приемника прогремел сильный разряд. Сестра и все в комнате испуганно вздрогнули. Кевин посмотрел на Пола, и тот сказал:
— Атмосферные помехи.
Красная ниточка двигалась дальше, мимо маленьких цифр и точек, пытаясь найти человеческий голос. Различные тона статических разрядов затихали и появлялись: причудливая какофония атмосферы.
Снаружи доносился волчий вой и сплетался со слабым шумом из приемника — одиноким звуком, душераздирающим в своей изоляции. Тишина застывшего воздуха чередовалась с жутким скрипом. Сестра знала, что она слышит: призраки умерших в черных кратерах — там, где раньше были города.
— Ты крутишь слишком быстро! — предостерегла Мона.
Кевин замедлил продвижение линии настолько, что паук успевал бы сплести паутину между его пальцами. Сердце Сестры начинало биться от каждого бесконечно малого изменения в высоте и звуке статического потока.
Наконец Кевин дошел до конца полосы. В глазах у него блестели слезы.
— Попробуй средние волны, — посоветовал Пол.
— Да! Попробуй, — повторил Стив, сжимая плечо Кевина. — Может быть, есть что-нибудь на средних волнах!
Кевин повернул другую маленькую ручку, убирая настройку с коротких волн, и повел красную ниточку назад через деления шкалы. И на этот раз, не считая резких хлопков и щелчков и слабого далекого жужжания, похожего на звук работающих пчел, все было совершенно мертво. Сестра не знала, сколько времени потребовалось Кевину, чтобы дойти до конца: десять минут, пятнадцать или двадцать. Но он добрался до последнего слабого шипения — и сел, держа приемник в руках, и пульс равномерно вздрагивал на его виске.
— Ничего, — прошептал он и нажал на красную кнопку.
Тишина.
Старичок закрыл лицо руками.
Сестра слышала, как Арти, стоявший за ней, беспомощно и безнадежно вздохнул.
— Нет даже Детройта, — сказал он безразлично. — Боже мой, нет даже Детройта.
— Ты крутил ручку слишком быстро, приятель! — сказал Стив Кевину Рэмси. — Черт, да ты несся через деления! Мне показалось, я услышал что-то — это было похоже на голос! А ты тут же проскочил на целую милю!
— Нет! — закричала Мона. — Не было голосов! Мы сделали это слишком рано и поэтому не обнаружили ничего! Если бы мы делали это в одно и то же время, как положено, мы бы кого-нибудь услышали! Я знаю!
— Сегодня была моя очередь. — Старичок умоляюще взглянул на Сестру. — Все хотят украсть мою очередь.
Мона заплакала:
— Мы нарушили правила! Мы пропустили голос, потому что нарушили правила!
— К чертовой матери! — выругался Стив. — Я слышал голос! Клянусь, слышал. Правда…
Он хотел взять радио. Пол отвел его руку от приемника, убрал антенну и скрылся за занавеской.
Сестра не могла поверить тому, чему только что стала свидетелем. В ней зашевелились гнев и жалость к этим бедным, безнадежным душам. Она решительно направилась в соседнюю комнату, где Пол Торсон заворачивал приемник в защитный пластик.
Он поднял голову, и Сестра дала ему пощечину — со всей праведной яростью. Удар сбил его с ног и оставил на коже красный отпечаток ладони. Падая, Торсон прижал приемник к себе, защищая, и перенес падение на плечо. Лежа на боку, он, часто мигая, уставился на нее.
— В жизни не видела такой жестокости! — изрекла Сестра. — Вы думаете, это весело? Вы наслаждаетесь всем этим? Встань, сукин сын! Я размажу тебя по стенке.
Она двинулась к нему, но он успокаивающим жестом выставил вперед руку, чтобы утихомирить ее.
— Подожди, — прохрипел он, — стой. Ты ведь не пробовала еще сама делать это?
— Зато вы напробовались больше чем надо!
— Стоп! Подожди и понаблюдай. А потом уже выскажешься, если не пропадет охота.
Он поднялся, завернул приемник и убрал его, затем запер замок и задвинул сундук под кровать.
— Прошу. — И указал Сестре на выход в переднюю комнату.
Мона Рэмси всхлипывала, забившись в угол, а муж пытался успокоить ее. Старичок свернулся калачиком у стены, уставившись куда-то в пространство, а Стив с руганью колотил по стене кулаками. Арти совершенно неподвижно стоял в центре комнаты.
— Мона, — позвал Пол.
Молодая женщина подняла на него глаза. Старичок посмотрел на Торсона, то же сделал и Кевин. Стив перестал колотить по стенам. Сестра стояла за плечом Пола.
— Ты права, Мона, — продолжал он. — Мы не придерживались правил, поэтому не услышали голоса. Так вот, я не утверждаю, что мы услышим их, если будем действовать по правилам. Но завтра будет новый день, как говорила Скарлетт О’Хара. И мы снова будем крутить ручки приемника. А если мы ничего не услышим завтра, то попробуем послезавтра. Вы же понимаете, нужно некоторое время, чтобы починить радиостанцию и восстановить электростанцию. Это не сделать в один момент. Но завтра мы попробуем снова. Хорошо?
— Конечно, — сказал Стив. — Черт, пройдет какое-то время, прежде чем восстановят электростанцию! — Он усмехнулся, оглядывая всех по очереди. — Я бьюсь об заклад, что они снова попробуют выйти в эфир! Господи, восстановить все на пустом месте — вот ведь работенка.
— Я, бывало, слушал радио с утра до вечера! — подал голос старичок. Он улыбался, словно полностью погрузился в мечты. — Летом обычно слушал трансляции матчей! Завтра мы поймаем кого-нибудь, вот увидите.
Мона вцепилась в плечо мужа:
— Мы не соблюдали правила. Понимаете? Я говорила вам, это важно — иметь правила. — Тут она перестала плакать и так же внезапно начала смеяться. — Бог поможет нам услышать кого-нибудь, если мы будем последовательны! Завтра! Да, я думаю, это случится завтра.
— Хорошо, — согласился Кевин, крепче обнимая ее. — Завтра!
— Да. — Пол оглядел комнату. Он улыбался, но его подвижные глаза были полны боли и беспокойства. — Мне тоже кажется, что это может произойти завтра.
Его взгляд встретился со взглядом Сестры.
— Не так ли? — спросил ее Пол.
Она заколебалась, но потом поняла. Кроме радио в сундуке, у этих людей не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Без него, без веры во что-то впереди, без какого-то особенного события единожды в день, вероятно, они очень скоро покончили бы с собой. Если держать приемник включенным все время, то батарейки быстро сядут, и тогда — конец надеждам. Она поняла: Пол Торсон знал, что они, возможно, никогда больше не услышат по радио человеческого голоса, но в некотором роде он все же был добрым самаритянином. Он поддерживал в этих людях жизнь не только тем, что кормил их.
— Да, — сказала она наконец, — я думаю, что это возможно.
— Хорошо.
Его улыбка стала шире, вокруг глаз собралось множество морщинок.
— Надеюсь, вы оба играете в покер. У меня есть колода карт и много спичек. Вы не торопитесь?
Сестра взглянула на Арти. Он стоял сгорбившись и смотрел отсутствующим взором, и она знала, что он думает о кратере на том месте, где был Детройт. Она с минуту понаблюдала за ним; наконец он поднял глаза и ответил слабым, но уверенным голосом:
— Нет. Я не спешу. Теперь спешить некуда.
— Мы играем пятью картами. Если я выиграю, я буду читать вам свои стихи, а вы будете улыбаться и наслаждаться. Кто не захочет — пойдет чистить отхожее место. На ваш выбор.
— Буду выбирать, когда дойдет до дела, — ответила Сестра и решила, что ей очень нравится Пол Торсон.
— Вы говорите как настоящий игрок, леди! — Он с притворным ликованием хлопнул в ладоши. — Добро пожаловать в наш клуб!

Глава 33
Всего лишь бумага и краски

Сван избегала этого так долго, как могла. Но теперь, когда она вылезла из ванны с прекрасной теплой водой, отмыв темно-коричневый налет грязи вместе с кусочками кожи, и потянулась к большому полотенцу, которое принесла для нее Леона Скелтон, ей пришлось сделать это. Пришлось.
Она посмотрела в зеркало.
Свет давала одинокая лампа, отрегулированная на минимум, но этого оказалось достаточно. Девочка поглядела в овальное зеркало над раковиной и подумала, что видит страшную безволосую хеллоуинскую маску. Одна рука, дрожа, поднялась к губам — ужасное отражение сделало то же самое.
Кожа на лице шелушилась, словно древесная кора. Коричневые, покрытые коркой полосы пролегли через лоб и переносицу. Брови, раньше такие белые и густые, сгорели совсем. Губы растрескались, словно сухая земля, а глаза, казалось, провалились в темные дыры в черепе. На правой щеке виднелись две маленькие черные бородавки, на губах — еще три. Сван видела такие же наросты, похожие на узелки, на лбу у Джоша, и бурые следы ожогов на его лице, и пеструю серо-белую кожу, но она привыкла видеть его таким. Плача от потрясения и страха, она смотрела на короткую щетину там, где раньше были прекрасные волосы, и на мертвые белые хлопья, штукатуркой свисающие с лица.
Она вздрогнула от вежливого стука в дверь ванной комнаты.
— Сван? Все хорошо, детка? — спросила Леона Скелтон.
— Да, мэм, — ответила она, но голос ее был неуверенным, и она знала, что женщина это заметила.
Помолчав, Леона добавила:
— Хорошо, я дам тебе еду, когда ты будешь готова.
Девочка поблагодарила ее, сказав, что выйдет через несколько минут, и Леона ушла. Чудовищная маска для Хеллоуина вновь появилась в зеркале.
Сван оставила свою грязную одежду Леоне — та заверила, что попробует отстирать ее в котелке и высушить над огнем, — и потому завернулась в свободный мягкий мальчишеский халат и надела белые толстые носки, приготовленные для нее хозяйкой. Халат был извлечен из сундука с одеждой, принадлежавшей сыну Леоны, Джо, который теперь, как с гордостью поведала женщина, жил с семьей в Канзас-Сити и занимал должность менеджера в супермаркете. Леона призналась Сван и Джошу, что собиралась выкинуть этот сундук, но почему-то так и не нашла для этого времени.
Тело Сван благоухало чистотой. Мыло пахло сиренью, и девочка с грустью подумала о своих садах, как они чудесно цвели на солнце. Она выбралась из ванной комнаты, оставив для Джоша зажженную лампу. В доме было холодно, и она направилась прямо к камину, чтобы согреться. Джош спал на полу под красным одеялом, положив голову на подушку. Рядом стоял передвижной столик с пустой чашкой, миской и парой крошек кукурузных оладий. С плеча Джоша сползло одеяло. Сван наклонилась и укрыла великана до подбородка.
— Он рассказал мне, как вы выбрались, — шепнула Леона тихо, чтобы не потревожить Джоша, хотя он спал так крепко, что вряд ли проснулся бы, даже если бы в комнату сквозь стену въехал грузовик.
Леона принесла для Сван поднос с миской подогретого овощного супа, чашкой хорошей воды из колодца и тремя кукурузными лепешками. Сван взяла поднос и села напротив камина. В доме было тихо. Дэви Скелтон спал, и, если не считать порывов ветра, не было слышно ни звука, только потрескивали угли и тикали часы с маятником на каминной полке, показывавшие без двадцати девять.
Опускаясь на стул, обитый яркой тканью в цветочек, женщина поморщилась и потерла колени узловатыми руками.
— Старые кости напоминают о себе, — вздохнула она и кивнула на спящего великана: — Он сказал, ты очень храбрая девочка, и если ты что-либо решила, то никогда не отступишься. Это правда?
Сван не знала, что ответить. Она пожала плечами, жуя жесткую кукурузную лепешку.
— Да, он так сказал. Хорошо иметь сильную волю, особенно в такие времена, как сейчас. — Взгляд Леоны скользнул от Сван к окошку. — Теперь все изменилось. Все, что было, погибло. Я знаю.
Ее глаза сузились.
— Я слышу в этом ветре злобный угрюмый голос, — продолжила Леона. — Он говорит: «Все мое, все мое». Не думаю, что осталось много людей, как ни жаль. Должно быть, сейчас весь мир такой же, как Салливан: все разрушено, все изменилось, превратилось во что-то совсем другое.
— Во что? — спросила Сван.
— Кто знает? — пожала плечами Леона. — Жизнь вовсе не закончилась. Вот первое, о чем я подумала. У мира есть крепкая воля. — Она подняла искривленный палец. — Даже если умрут все люди во всех больших городах и маленьких городишках, и все деревья и поля почернеют, и облака никогда не пропустят через себя солнце, мир продолжит существовать, пусть и измененным. Господь заставил мир сильно завертеться. Он наделил многих здравым смыслом и душой — таких же людей, как ты. И как твой друг.
Сван показалось, что она расслышала лай собаки. Это был неопределенный звук, длился он совсем недолго, и вскоре его заглушил шум ветра. Девочка встала, выглянула в окошко, затем в другое, но ничего не увидела.
— Вы слышали, лаяла собака? — спросила она.
— А? Нет, но вполне возможно, что лаяла. Бродячие псы ходят по всему городу, ищут пищу. Иногда я оставляю несколько крошек и миску воды на крылечке, — ответила Леона и стала подкладывать дрова в камин, засовывая их поглубже в угли.
Сван отпила еще глоток и решила, что ее зубы не выдержат битвы с жесткой кукурузной лепешкой. Она взяла ее и сказала:
— Можно я поставлю хлебец и воду на крыльцо?
— Конечно, пожалуйста. Думаю, бродяги тоже хотят есть. Только смотри, чтобы тебя не унес ветер.
Сван взяла лепешку и чашку с водой и вынесла наружу. Ветер стал сильнее, чем был днем, он нес клубы пыли, раздувал полы ее халата. Сван поставила еду и воду на одну из нижних ступеней и огляделась, прикрывая ладонями глаза от пыли. Собаки нигде не было видно. Девочка пошла обратно к двери, чуть-чуть постояла и собиралась уже войти в дом, как вдруг ей показалось, что она заметила какое-то движение справа. Она постояла еще немного, начиная дрожать.
Наконец забавная серая фигурка подошла ближе. Маленький терьер с лохматой мордой остановился в десяти шагах от крыльца и понюхал землю. Затем потянул носом воздух, пытаясь обнаружить запах Сван. Ветер трепал его короткую пыльную шерстку. Терьер посмотрел на девочку и задрожал.
Она почувствовала сильную жалость к этому существу. Никто не мог сказать, откуда взялась собачонка. Терьер был напуган и не подходил к еде, хотя Сван стояла на верхней ступеньке. Он резко повернулся и побежал в темноту. Сван поняла: собака больше не доверяла людям. Девочка оставила угощение и вернулась в дом.
Огонь весело трещал. Леона стояла перед ним, грея руки. Джош под одеялом вздрогнул и засопел громче, потом снова успокоился.
— Ты видела собаку? — спросила Леона.
— Да, мэм. Она не брала еду, пока я там стояла.
— Конечно нет. Возможно, она гордая, как ты думаешь?
Леона — очерченный рыжим пламенем силуэт — повернулась к Сван, и девочка задала тот вопрос, который пришел ей в голову, пока она была в ванной:
— Я не хочу сказать ничего плохого, но… вы колдунья?
Леона хрипло засмеялась:
— Ха! Ты говоришь то, что думаешь, да, детка? Что ж, это замечательно! В наши дни и в наш век это большая редкость!
Сван молчала, ожидая продолжения. Но его не последовало, и девочка сказала:
— Я все же хочу узнать. Вы колдунья? Моя мама раньше говорила, что все, кто имеет дар ясновидения или может предсказывать будущее, приносят зло, потому что такие вещи идут от Сатаны.
— Она так говорила? Ну, не знаю, могу ли я называть себя колдуньей. Может быть, да. На самом деле я не слишком хорошо гадаю и предсказываю. Я считаю, что жизнь — одна из тех головоломок, которые надо собрать в единое целое, и при этом невозможно угадать, что же должно получиться. Ты просто складываешь кусочек к кусочку и пытаешься впихнуть неправильную часть туда, куда она не подходит, и это надоедает, и хочется опустить руки и заплакать. — Она пожала плечами. — Я не говорю, что картинка уже сложилась, но, возможно, у меня есть дар видения некоторых следующих кусочков. Не всегда, замечу. Только иногда, когда эта следующая часть действительно важна. Полагаю, что Сатана хотел бы разбросать эти части, сжечь, разрушить. Дьявол, пожалуй, не хотел бы видеть аккуратную, правильную и красивую картинку, как думаешь?
— Да, — согласилась Сван, — и я так считаю.
— Детка, я хочу кое-что тебе показать, если ты не против.
Сван кивнула.
Леона взяла лампу и жестом велела девочке следовать за ней. Они пересекли переднюю, миновали закрытую дверь в спальню Дэви и подошли к другой двери в конце коридора. Леона открыла ее и впустила Сван в комнатку, обшитую сосновыми панелями, с множеством книжных полок и книг. В центре находился квадратный стол с четырьмя стульями. На столе лежала доска для спиритических сеансов, а под столом на деревянном полу была нарисована разноцветная пятиконечная звезда.
— Что это? — спросила Сван, указывая на звезду.
— Это пентаграмма. Магический знак, он вызывает добрых полезных духов.
— Духов? Вы имеете в виду призраков?
— Нет, только добрые чувства, положительные эмоции и прочее. Я точно не знаю, я заказала образец по объявлению в журнале «Фэйт», и он не был снабжен развернутыми сведениями о происхождении знака. — Леона поставила лампу на стол. — Как бы то ни было, это моя комната для работы с клиентами. Я приглашаю… раньше приглашала сюда посетителей, читала в хрустальных шарах ответы на их вопросы и проводила спиритические сеансы. Это у меня что-то вроде офиса, кабинет.
— Так вы зарабатывали на этом?
— Конечно! Почему бы и нет? Это неплохой способ зарабатывать на жизнь. Кроме того, каждый хочет узнать о своем любимом предмете — о себе самом.
Она засмеялась, и ее зубы засверкали серебром в свете лампы.
— Смотри!
Леона прошла мимо одной из полок и взяла изогнутый кусочек дерева, похожий на ветку, примерно три фута длиной, раздвоенный на конце.
— Это Плакса, — сказала Леона. — Вот кто по-настоящему умеет зарабатывать деньги.
Сван видела перед собой просто странную старую палочку.
— Эта вещь? Как? — удивилась она.
— Ты когда-нибудь слышала о лозе для поиска воды? Это лучшая, какую только можно представить, детка! Старая Плакса будет клониться вниз и покрываться каплями даже над лужей воды, спрятанной под сотней футов твердой скалы. Я нашла ее на гаражной распродаже в шестьдесят восьмом году, и Плакса обнаружила уже пятьдесят колодцев в нашем округе. Она нашла и мой колодец позади дома. В нем чистейшая вода, какую только можно себе представить. О, я очень люблю ее!
Она поцеловала прутик, положила его на место и, лукаво поблескивая глазами, вновь посмотрела на Сван.
— Как ты смотришь на то, чтобы узнать свое будущее?
— Не знаю, — ответила девочка смущенно.
— Но ты бы хотела? Чуть-чуть? Я имею в виду просто для развлечения… не больше.
Сван неуверенно пожала плечами.
— Ты заинтересовала меня, детка, — сказала Леона. — После того как Джош поведал мне о тебе, о том, через что вы с ним прошли…
Девочка задалась вопросом, рассказал ли Джош о приказе Поу-Поу и о траве, выросшей на том месте, где она спала. Конечно нет, решила она, ведь они знали Леону Скелтон недостаточно хорошо, чтобы раскрывать свои секреты!
«Может быть, — думала Сван, — эта женщина действительно колдунья, добрая или злая, и, может, она как-то узнала или просто догадалась, что в рассказе Джоша было что-то странное».
— А как вы будете предсказывать? — спросила она. — С помощью одного из хрустальных шаров? Или этой доски на столе?
— Пожалуй, нет. Эти вещи имеют магическую силу, но… Я вот чем воспользуюсь.
Леона взяла с одной из полок резную деревянную шкатулку и подошла к столу, где свет был ярче. Отложила в сторону доску для спиритических сеансов, поставила шкатулку и открыла ее. Внутри, обложенная лиловым бархатом, лежала колода карт. Леона извлекла их оттуда, перевернула колоду лицевой стороной вверх и одной рукой раскинула карты перед Сван так, чтобы девочка могла их видеть, — и Сван затаила дыхание.
На картах оказались диковинные картинки: мечи, жезлы, кубки и пентакли, похожие на нарисованную на полу пентаграмму. Их количество соответствовало цифре, написанной на каждой карте напротив загадочных изображений, которых Сван не могла понять, — три меча, пронзающих сердце, или восемь жезлов, летящих по небу. Но на некоторых картах были нарисованы люди: старик в сером одеянии с опущенной головой, в одной руке он держал посох, а в другой — шестиконечную светящуюся звезду в фонаре; две нагие фигуры, женская и мужская, слились, образуя единое тело; рыцарь с красным пылающим мечом на коне, что, встав на дыбы, извергал огонь, а копытами выбивал искры. И еще, и еще волшебные картинки. Но живыми их делали краски, которыми были раскрашены эти карты: изумрудно-зеленая, красная с блестками, сверкающее золото и мерцающее серебро, густо-синий и полночный черный, перламутрово-белый и желтый, цвета полуденного солнца. Расцвеченные этими красками фигуры, казалось, двигались и дышали. Сван никогда раньше не видела таких картинок, и глаза ее никак не могли налюбоваться ими.
— Они называются картами Таро, — пояснила Леона. — Эта колода сделана в двадцатые годы, каждая карта нарисована вручную. Правда, хорошо вышло?
— Да, — выдохнула Сван, — о да.
— Сядь сюда, детка, — Леона коснулась одного из стульев, — и давай посмотрим, что мы сможем увидеть. Хорошо?
Сван поколебалась, но она была очарована прекрасными изображениями на этих необычных картах. Она взглянула в лицо Леоне Скелтон и тихонько опустилась на стул, сделанный будто специально для нее.
Леона села за стол напротив Сван и пододвинула лампу.
— Мы используем расклад «Кельтский крест». Это удивительный способ разложить карты так, чтобы они рассказали историю. Возможно, эта история будет не совсем ясной, может быть, окажется непростой, но карты лягут, будто разрезанная на квадратики картинка. Как та головоломка, о которой мы говорили. Ты готова?
Девочка кивнула, и сердце у нее заколотилось. Снаружи завывал и стонал ветер, и на мгновение Сван показалось, что она слышит в нем злобный голос.
Леона улыбнулась и принялась перебирать карты, выискивая какую-то особенную. Она нашла ее и показала Сван:
— Эта карта будет обозначать тебя, а другие будут вокруг показывать события.
Она положила карту на стол перед Сван; карта изображала юношу в длинной золотой накидке и берете с красным пером, который держал в руках палочку, обвитую виноградной лозой.
— Это Паж с посохом — ребенок, у которого впереди длинный жизненный путь. — Леона подтолкнула к Сван остальные карты. — Сможешь перетасовать?
Сван не знала, как это делается, и отрицательно покачала головой.
— Хорошо, тогда просто раскидай их на столе. Раскидывай хорошо, по кругу, по кругу, а сама тем временем думай о том, где ты была, и кто ты, и куда хотела бы пойти.
Девочка выполнила то, о чем ее попросила старушка: стала раскладывать карты на столе картинками вниз, только сверкали золотые рубашки. Она сосредоточилась на том, о чем говорила Леона, и думала изо всех сил, хотя шум ветра пытался отвлечь ее.
Наконец Леона сказала:
— Хорошо, детка. Теперь собери их вместе, в любом порядке, в каком захочешь. Затем раздели на три стопки и положи слева.
Когда это было сделано, Леона взмахнула изящными руками и в приглушенном оранжевом свете собрала все стопки, освобождая столик.
— Теперь начнем рассказ, — объявила она и открыла первую карту сразу после Пажа с посохом. — Эта лежит над тобой.
На карте было изображено большое золотое колесо с фигурами мужчин и женщин, расположенными в нем как спицы, у некоторых — наверху колеса — были веселые лица, у тех, что внизу, — отчаянные.
— Колесо Фортуны — если оно поворачивается, то наступают перемены и начинает воздействовать судьба. Это та атмосфера, в которой ты находишься, но о чем и сама пока не знаешь, — пояснила гадалка.
Следующая карта легла поперек Колеса Фортуны.
— Эту кладем крест-накрест, — сказала Леона. — Это сила, которая против тебя. — Ее глаза сузились. — Боже мой…
Карта, украшенная черными и серебряными цветами, изображала фигуру, почти целиком завернутую в черный плащ с капюшоном, — видно было лишь белое ухмыляющееся лицо, похожее на маску, с серебряными глазами — и с третьим, алым глазом на лбу. На карте стояло замысловато написанное слово…
— Дьявол, — сказала Леона. — Затеявший разрушения. Бесчеловечный. Тебе надо быть настороже, детка.
Прежде чем Сван спросила о карте, которая заставила ее задрожать, Леона вытащила следующую.
— Это твоя судьба, и, по правде говоря, ты ее заслужила. Туз кубков — мир, красота, стремление к пониманию.
— О, это не я! — смущенно сказала Сван.
— Может быть, еще нет. Возможно, когда-нибудь будешь.
Следующая карта легла поверх ненавистного Дьявола.
— Это лежит ниже тебя и говорит о том, через что ты прошла, чтобы попасть туда, где ты сейчас, — продолжала рассказ Леона; карта показывала ослепительное желтое солнце, но оно было перевернуто вверх тормашками. — Солнце в таком положении говорит об одиночестве, неуверенности… потере. Возможно, о потере части тебя самой. Смерть невинных.
Леона быстро подняла глаза и вернулась к картам. Следующая, пятая, вытащенная из колоды карта разместилась слева от Дьявола. Она изображала старика, несущего звезду в фонаре, но он тоже оказался в перевернутом положении.
— Это — сразу за тобой, то, что ушло прочь. Отшельник вверх ногами означает удаление, бегство, отрицание своей ответственности. Все это — то, что ушло. Ты выходишь в мир — к добру или к худу.
Шестая карта легла справа от Дьявола.
— Это — что будет.
Леона с интересом изучала карту. На ней был юноша в малиновых доспехах, держащий поднятый меч, а на заднем плане пылал замок.
— Паж мечей, — объяснила гадалка, — это девушка или юноша, жаждущий власти. Он живет для этого, нуждается в ней, как в пище и воде. Дьявол смотрит на него. Возможно, между ними есть какая-то связь. Во всяком случае, это тот, с кем ты можешь столкнуться, кто-то коварный и, возможно, к тому же опасный.
Когда она собралась перевернуть следующую карту, донесся зов:
— Леона! Леона!
Дэви сильно закашлялся, почти задыхаясь. Она моментально отложила карты и выскочила из комнаты.
Сван встала. Ей показалось, что карта с Дьяволом, человеком с алым глазом, уставилась на нее, и она почувствовала, как по рукам побежали мурашки. Колода, которую Леона отложила в сторону, находилась всего в нескольких дюймах от нее. Верхняя карта манила Сван взглянуть.
Рука девочки потянулась к карте. Остановилась.
Только взглянуть. Одним глазком.
Она взяла верхнюю карту и посмотрела.
Карта изображала красивую женщину в фиолетовых одеждах среди колосьев пшеницы и цветов, рядом виднелся водопад. Над ней светило солнце. У ее ног лежали лев и ягненок. Но волосы были в огне, и решительные глаза, противостоящие какому-то далекому препятствию, тоже горели. Женщина держала серебряный щит с огненным узором в центре, на ее голове будто пойманными звездочками светилась корона. Витиеватые буквы над ней гласили: «Императрица».
Сван смотрела на нее до тех пор, пока все детали не запечатлелись в ее памяти. Она положила карту на стол, но теперь следующая притягивала ее.
«Нет! — сказала она себе. — Ты зашла слишком далеко!»
Девочка так и чувствовала взгляд алого глаза Дьявола, подстрекавшего ее поднять еще одну карту.
Она не удержалась — перевернула и ее.
И похолодела.
Скелет верхом на вставшем на дыбы остове лошади с испачканной кровью косой в руках. Он косил пшеничное поле, но колосья напоминали человеческие тела, собранные вместе, голые, корчившиеся в агонии. Небо было красного цвета, и в нем кружили черные вороны. Это была самая ужасная картинка, какую видела Сван, и ей не понадобилось читать надпись, чтобы догадаться о значении.
— Что ты тут делаешь?
От неожиданности она едва не подпрыгнула на три фута, резко повернулась — и увидела в дверном проеме Джоша. Его лицо, покрытое серыми и белыми пигментными пятнами и коричневой коркой ожогов, было страшным, но Сван в один момент поняла, что ей нравится это лицо и она его любит.
Джош оглядел комнату, нахмурился:
— Что все это значит?
— Это… комната Леоны для приема посетителей. Она гадала мне на картах.
Хатчинс вошел и взглянул на картинки, разложенные на столе.
— Действительно красивые, — сказал он. — Кроме этой. — Он указал на Дьявола. — Напоминает мне кошмар, который приснился после того, как я съел сэндвич с салями и целую коробку шоколадных пончиков.
Все еще нервничая, Сван показала ему последнюю карту, которую вытащила. Джош взял ее двумя пальцами и поднес ближе к свету. Он и раньше видел карты Таро во французском квартале Нового Орлеана. Буквы складывались в слово «Смерть».
«Смерть косит род человеческий», — подумал он.
Это была одна из самых страшных картинок, какие он когда-либо разглядывал: в слабом свете казалось, что серебряная коса ходит туда-сюда через человеческие снопы, а лошадь-скелет скачет под кроваво-красным небом. Джош бросил Смерть обратно на стол, и она скользнула в сторону карты с демоническим алым глазом и наполовину закрыла ее.
— Всего лишь рисунки, — сказал он, — бумага и краски. Они ничего не значат.
— Леона говорила, что они раскрывают историю.
Джош собрал все карты в колоду, убирая Дьявола и Смерть из поля зрения Сван.
— Бумага и краски, — повторил он, — вот и все.
Они не могли не слышать мучительный кашель Дэви Скелтона. Карты, особенно та, со «жнецом», бросили Джоша в дрожь. Дэви задыхался, и Леона что-то напевала ему вполголоса, пытаясь успокоить.
«Смерть близка, — неожиданно понял Джош. — Она очень, очень близка».
Он пошел по коридору. Дверь в комнату Дэви была приоткрыта. Джош счел, что мог бы чем-нибудь помочь больному, и заглянул к нему.
Первое, что он увидел, были простыни в красных пятнах. Лицо агонизирующего человека освещала желтая лампа: глаза расширились от муки и ужаса, изо рта вылетали сгустки запекшейся крови.
Джош остановился в дверях.
Леона склонилась над мужем. У нее на коленях стояла фарфоровая миска, а в руках она держала окровавленную тряпку. Женщина ощутила присутствие Джоша, повернула голову и сказала со всем достоинством, на какое была способна:
— Пожалуйста, выйдите и закройте дверь.
Хатчинс помедлил, больной и ошеломленный.
— Пожалуйста, — умоляюще повторила Леона, пока ее муж выкашливал свою жизнь ей на колени.
Джош вышел из комнаты и закрыл дверь.
Потом он обнаружил, что снова сидит возле камина. От него воняло, нужно было принести несколько ведер воды из колодца, нагреть ее на огне и погрузиться в ванну, чего он страстно желал. Но желтое испуганное лицо мужчины, умиравшего в соседней комнате, запечатлелось в его сознании и не давало ему двигаться. Он вспомнил Дарлин, умиравшую в грязи. Вспомнил труп, который лежал неподалеку, на ступеньках крыльца соседнего дома. Образ страшного всадника — скелета, разъезжающего по полю с пшеницей-людьми, — всплыл в его сознании.
«Господи, — подумал он, и на глаза навернулись слезы. — Отец небесный, помоги всем нам».
Джош опустил голову и разрыдался — не только от воспоминаний о Рози и мальчиках, но и из-за Дэви Скелтона, и Дарлин Прескотт, и мертвеца там, в темноте, и всех других умерших и умирающих людей, которые когда-то чувствовали солнце на своих лицах и думали, что будут жить вечно. Джош всхлипывал, слезы катились по его лицу и капали с подбородка, и он не мог остановиться.
Кто-то обхватил его за шею.
Ребенок.
Сван.
Он, плача, прижал ее к себе, а она льнула к нему. Она любила Джоша, и ей было больно слышать, как он страдает.
Ветер выл, менял направление, атакуя развалины Салливана под разными углами.
И Сван казалось, что с этим ветром до нее доносится злобный голос, шептавший: «Все мое… Все мое…»

Часть шестая
Ледяной ад

Глава 34
Шелудивые бородавочники

В тридцати милях к северо-западу от кратера, появившегося на месте Солт-Лейк-Сити, посреди пустыни трепетало на холодном ветру пламя факелов. Около трехсот оборванных, полуголодных людей поселились на берегу Великого Соленого озера в жилищах из картонных ящиков, перевернутых автомобилей, тентов и трейлеров. Свет факелов был виден на много миль, и к нему стекались группы выживших из разрушенных городов и поселков Калифорнии и Невады. День и ночь нагруженные остатками домашнего скарба люди, с рюкзаками, сумками, тачками или хозяйственными тележками, находили в лагере свободные места на ужасной голой земле и обосновывались там. У самых удачливых имелись палатки, запасы консервов, кипяченой воды и оружие, чтобы защитить свои пожитки. Слабейшие умирали, когда у них заканчивались или исчезали продукты, и тела самоубийц плавали в Великом Соленом озере, покачиваясь, как бревна. Но влажный соленый воздух, разносимый ветром, привлекал и просто странников. Те, кто не имел свежей воды, пытались пить из озера, а те, кто страдал от гноящихся ран и ожогов, жаждали его исцеляющих, мучительных объятий с целеустремленностью религиозных фанатиков.
По западной границе лагеря на твердой, покрытой камнями и скалами земле лежало около сотни трупов. Тела были раздеты мусорщиками, обитавшими в грязных ямах. Люди, жившие ближе к берегу, презрительно называли их «шелудивыми бородавочниками».
Далеко к горизонту уходила огромная свалка автомобилей и мотоциклов, оставшихся без горючего. Их моторы давно не знали масла. Мусорщики выдирали из машин сиденья, срывали с петель и выламывали двери, крышки и баки и уносили в свои причудливые жилища. Цистерны с бензином опустошил вооруженный отряд из главного лагеря — топливо использовали для факелов, потому что огонь придавал сил, почти мистически защищая от ужасов темноты.
Два человека с рюкзаками брели через пустыню на свет факелов, маячивших в полумиле от них. Была ночь на двадцать третье августа. После бомбежки прошел месяц и шесть дней. Две фигуры пробирались через свалку транспорта, не задерживаясь, когда они наступали на попадавшиеся время от времени голые трупы. Сквозь вонь гниения они различали запах соленого озера. Угнанная ими в Неваде в призрачном городе Карсон-Сити машина, «БМВ», израсходовала горючее в двенадцати милях отсюда, и они шли всю ночь, ориентируясь по свету, отраженному низкими облаками.
Рядом с ними, за развалившимся «доджем», что-то громыхнуло. Идущий первым остановился и снял с плеча автомат. Звук не повторился. Немного постояв на месте, обе фигуры снова двинулись вперед, к лагерю, убыстряя темп.
Идущий первым успел сделать около пяти шагов, когда из грязи и песка выскочила рука и схватила его за левую лодыжку, заставив потерять равновесие. Он испуганно вскрикнул и упал вместе с оружием. Автомат выстрелил в небо. Мужчина сильно ударился левым боком, от сотрясения из его легких шумно вырвался воздух. Из открывшейся в земле ямы, словно краб, выполз нападавший. Человек-краб прыгнул на мужчину с рюкзаком, уперся коленом ему в горло и начал дубасить по лицу левым кулаком.
Вторая фигура закричала женским голосом, потом повернулась и побежала назад через свалку. Она слышала шаги за спиной, чувствовала, как что-то настигает ее, но, когда оглянулась назад, споткнулась о труп и упала вниз лицом. Женщина хотела подняться, но неожиданно чья-то нога в кроссовке прижала ее голову к земле, вдавливая нос и рот в грязь. Она забилась и стала задыхаться.
В нескольких ярдах от них человек-краб пошевелился, левым коленом прижав к земле руку молодого человека с автоматом, а правым продолжая упираться ему в грудь. Поверженный парень, задыхаясь, ловил воздух ртом, его широко раскрытые глаза ошеломленно смотрели поверх грязной светлой бороды. И тогда человек-краб левой рукой вытащил из кожаного футляра под длинным черным плащом охотничий нож, которым быстро и глубоко полоснул по горлу молодого человека — раз, второй, третий. Парень перестал сопротивляться, его лицо застыло в страшной гримасе.
Женщина боролась за свою жизнь. Она повернула голову набок, вдавив щеку в землю, и умоляла:
— Пожалуйста… не убивайте меня! Я дам вам… дам вам все, что вы хотите! Пожалуйста, не…
Придавившая ее нога неожиданно ослабила нажим. Женщина почувствовала, как острие чего-то похожего на ледоруб укололо ее правую щеку, под самым глазом.
— Только без шуток. — Это был мальчишеский, высокий и пронзительный голос. — Поняла?
Ледяной укол стал сильнее, как бы подчеркивая его слова.
— Да, — ответила она.
Мальчишка схватил ее за длинные иссиня-черные волосы и заставил сесть. Она рассмотрела его в слабом мерцании далеких факелов. Это был совсем еще ребенок, лет тринадцати-четырнадцати, в грязном коричневом свитере, который был ему велик, и серых брюках с дырами на коленях, — тощий до изнеможения, с бледным, как у мертвеца, скуластым лицом. Потемневшие от грязи и пота волосы слиплись сосульками, а на лице были защитные очки, отделанные кожей, — такие, по ее представлениям, носили пилоты истребителей во время Второй мировой войны. Линзы увеличивали его глаза, превращая их в рыбьи.
— Не делай мне больно, хорошо? Клянусь, я не буду кричать, — пообещала она.
Роланд Кронингер рассмеялся. Ничего глупее он в жизни не слышал.
— Можешь кричать сколько угодно. Это никого не заинтересует. Снимай рюкзак.
— Поймал? — спросил полковник Маклин оттуда, где он набросился на парня.
— Да, сэр, — ответил Роланд, — это женщина.
— Давай ее сюда.
Роланд поднял рюкзак и отступил.
— Идем. Шевелись.
Она начала подниматься, но он снова пригнул ее к земле:
— Нет, не так. Ползи.
Женщина поползла по грязи мимо гниющих тел. Крик застрял у нее в горле, но она не позволяла ему вырваться.
— Руди, — слабым голосом окликнула она. — Руди? Что с тобой?
А потом она увидела лужу крови и человека в черном плаще, который рылся в рюкзаке Руди, и поняла, что она и ее спутник вляпались в глубокое дерьмо.
Роланд передал полковнику Маклину другой рюкзак и заправил ледоруб за эластичный пояс брюк, снятых им с трупа мальчика примерно его возраста и роста. Потом вынул автомат из мертвых пальцев Руди. Женщина сидела неподалеку, безвольно наблюдая.
— Хороший автомат, — сказал Роланд Королю, — пригодится.
— Надо бы раздобыть патроны, — ответил Маклин, копаясь одной рукой в рюкзаке.
Он обнаружил там носки, нижнее белье, зубную пасту, запасной комплект обмундирования и флягу, в которой что-то заплескалось, когда он потряс ее.
— Вода, — сказал он. — Невероятно — свежая вода!
Полковник вытащил флягу, откупорил и сделал несколько глотков сладкой восхитительной воды. Она потекла по завиткам его седой курчавой бороды и закапала на землю.
— У тебя тоже есть такая? — спросил Роланд женщину.
Она кивнула и сбросила с плеча флягу, висевшую на веревке под горностаевой шубой, которой она разжилась в каком-то магазине в Карсон-Сити. Она была одета в дизайнерские джинсы «под леопарда» и дорогие сапоги, на шее висели горошины жемчуга и нитка бриллиантов.
— Давай сюда.
Женщина посмотрела ему в лицо и выпрямилась. Он был обычным сопляком, а как с ними обращаться, она знала.
— Да пошел ты! — сказала она, отвинтила крышку и начала пить, а ее голубые глаза следили за ним поверх фляги.
— Эй! — позвал кто-то из темноты. Голос был хриплый. — Вы поймали бабу?
Роланд не ответил. Он смотрел, как двигалось гладкое горло женщины, когда она пила.
— У меня есть бутылка виски! — продолжал голос. — Предлагаю махнуться!
Она прекратила пить. Вкус «Перье» вдруг стал неприятным.
— Бутылка виски за полчаса! — предложил голос. — Я отдам ее вам, когда закончу. Идет?
— У меня есть пачка сигарет! — сообщил другой голос, слева, из-под перевернутого джипа. — Пачку сигарет за пятнадцать минут!
Женщина торопливо закрыла флягу и поставила ее у ног мальчишки.
— Вот, — сказала она, пристально глядя на него, — бери!
— Патроны! — воскликнул Маклин, вытащив три штуки из рюкзака Руди. — Теперь у нас есть немного огневой силы.
Роланд открыл флягу, отпил несколько глотков, закупорил ее и перекинул через плечо. Отовсюду доносились голоса других грязных бородавочников, предлагавших выпивку, сигареты, спички, конфеты и другие ценности нового времени за пойманную только что женщину. Роланд молчал, с удовольствием слушая, как поднимаются ставки, зная действительную цену. Он изучал женщину через очки, которые смастерил сам, вклеив в разбитые окуляры танкиста подходящие линзы, найденные на развалинах магазина оптики.
Катастрофа почти не сказалась на внешности пленницы, только на щеках и на лбу заживало несколько порезов — и уже одно это делало ее чрезвычайно ценной. Большинство женщин лагеря лишились волос и бровей и были покрыты уродливыми рубцами различных цветов, от коричневого до алого. Волосы этой женщины каскадом спускались до плеч, они были грязные, но лысины отсутствовали, не имелось и проплешин на голове — первого признака лучевой болезни. У нее было серьезное лицо с квадратным подбородком, надменное, как подумал Роланд. Лицо наглого величия. Взгляд ее ярко-голубых глаз медленно переходил с автомата на труп Руди и возвращался к Роланду, как бы рисуя треугольник.
Мальчишка решил, что ей, должно быть, около тридцати или чуть больше, и его глаза скользнули вниз по ее пышной груди, по щегольской красной футболке с надписью «Богатая сучка», видневшейся из-под горностаевой шубы. Ему показалось, что ее соски стоят торчком, словно смертельная опасность разжигала ее сексуальность.
Он почувствовал давление в животе и быстро отвел взгляд от ее бюста. Ему вдруг стало интересно, каково это — чувствовать один из этих сосков между зубами.
Ее полные губы раскрылись.
— Тебе нравится то, что ты видишь?
— Фонарик, — предложил один из бородавочников. — Я дам тебе за нее фонарик!
Роланд не отреагировал. Эта женщина заставила его вспомнить журналы, которые он когда-то нашел в верхнем ящике отцовского стола, в далекой прошлой жизни. У него тянуло в животе, а в яичках пульсировало так, будто их сжимал крепкий кулак.
— Как тебя зовут?
— Шейла, — ответила она. — Шейла Фонтана. А тебя?
Холодная логика прирожденной выживальщицы говорила ей, что ее шансы выжить, держась этого сопляка и однорукого, выше, чем там, в темноте, со многими другими. Однорукий перевернул рюкзак Руди и высыпал оставшееся содержимое на землю.
— Роланд Кронингер.
— Роланд, — повторила она так, будто облизывала леденец. — Ты ведь не собираешься отдать меня им, Роланд?
— Он был твоим мужем?
Роланд пнул тело Руди.
— Нет. Мы путешествовали вместе, вот и все.
На самом деле они уже почти год жили как муж с женой, а иногда он выступал сутенером для нее, однако не стоило смущать мальчика. Она посмотрела на тело Руди с окровавленным горлом и быстро отвела взгляд. Ее терзали сожаления: он был деловым человеком, фантастическим любовником и уберег себя и ее от многих напастей. Но теперь он был всего лишь мертвым мясом, и мир повернулся именно таким образом. Как сказал бы сам Руди, каждый сам прикрывает свою задницу любой ценой.
Что-то зашевелилось на земле за спиной Шейлы, и она обернулась. К ней полз кто-то всклокоченный. Замерев в семи или восьми шагах от нее, он поднял покрытую гноящимися ранами руку, показывая бумажный кулек.
— Конфе-етки, — предложил дребезжащий голос.
Роланд выстрелил, и раздавшийся грохот заставил Шейлу вздрогнуть. Существо заворчало и взвизгнуло, словно собака, встало на колени и на четвереньках поспешило прочь, лавируя среди остовов автомобилей.
Наконец женщина поняла, что мальчишка не собирается ее отдавать. Хриплый, отвратительный смех раздавался вокруг в грязных ямах. Шейла многое повидала с тех пор, как они с Руди оставили хижину в Сьерре, где прятались от полицейских из Сан-Франциско, когда взорвались бомбы, но худшее было впереди. Она посмотрела сверху вниз в вытаращенные глаза подростка — и пусть была заметно выше его и ширококостная, как воительница-амазонка, но все ее изгибы и линии могли вскружить голову кому угодно. Она знала — паренек у нее в руках.
— А это что еще за чертовщина? — воскликнул Маклин, вытаскивая какие-то коробочки из рюкзака Шейлы.
Ей было известно, что мог найти у нее однорукий. Она пододвинулась к нему, пренебрегая автоматом мальчишки, и увидела, что он держал: пластиковый пакет, полный первоклассного белоснежного «колумбийского сахара». Перед полковником на земле лежали еще три пакета с чистым кокаином и около десятка баночек с таблетками: «черная прелесть», «шершень», «бомбардировщик», «красная леди», сернил и ЛСД.
— Это моя аптечка, дружище, — сказала она. — Если ты ищешь еду, там есть пара старых гамбургеров и немного жареного мяса. Вы можете забрать их, но отдайте мне мою сумку.
— Наркотики, — понял Маклин. — Что это? Кокаин?
Он бросил сумку и открыл одну из банок, склонив над ней грязное, забрызганное кровью лицо. Ежик на его голове подрос, темно-каштановые волосы были подернуты сединой. Глаза казались глубокими провалами на волевом лице.
— И таблетки? Ты наркоман?
— Я гурман, — ответила она спокойно.
Шейла понимала, что мальчишка не даст этому однорукому обидеть ее, но мышцы все же напряглись, как перед боем.
— Кто ты такой? — спросила она.
— Это полковник Джеймс Маклин, — сказал Роланд. — Он был героем войны.
— Я подозреваю, что война окончена. И мы проиграли… герой, — парировала она, уставившись в глаза Маклину. — Берите все, что хотите, но отдайте банки.
Маклин смерил женщину взглядом и решил, что, пожалуй, не сможет повалить ее на землю и изнасиловать, как намеревался до этого момента. Она была слишком крупной и рослой, и одной рукой ее было не удержать, разве что повалить ее на спину и приставить нож к горлу. Маклин не хотел совершать неудачные попытки, чтобы не подрывать свою репутацию в глазах Роланда, хотя начал испытывать возбуждение.
Он хмыкнул, поискал гамбургеры, а когда нашел их, то кинул рюкзак Шейле, и она начала складывать обратно все пакетики и баночки с таблетками.
Полковник подполз к Руди и снял с его ног ботинки, а с левого запястья — золотые часы «Ролекс» и нацепил себе на руку.
— Почему вы сидите здесь? — спросила Шейла Роланда, который наблюдал, как она складывала в рюкзак «аптечку». — Почему вы не идете туда, к свету?
— Они не хотят принимать бородавочников, — ответил Маклин. — Так они нас называют — «шелудивые бородавочники».
Он кивнул в сторону прямоугольной ямы в нескольких футах от них, покрытой брезентом, который невозможно было заметить в темноте; Шейле показалось, что глубина дыры составляла около пяти футов. Углы брезента были прижаты камнями.
— Они думают, мы слишком дурно пахнем, чтобы находиться близко к ним. — Маклин идиотски усмехнулся. — А как я пахну, с вашей точки зрения, леди?
Она подумала, что пахнет он, как боров в жаркую погоду, но лишь пожала плечами и указала на дезодорант, вывалившийся из рюкзака Руди. Маклин засмеялся. Он расстегивал ремень Руди, чтобы снять с него брюки.
— Вот смотри, мы живем здесь за счет того, что у нас есть и что мы добываем. Поджидаем новичков, которые идут мимо нас к свету. — Он кивнул в сторону берега озера. — У них — власть, оружие, полно консервов и кипяченой воды, бензин для факелов. У некоторых — даже палатки. Они живут возле соленой воды, а мы только слушаем их крики. Они не подпускают нас к озеру. Нет! Они думают, что мы можем загрязнить его или что-то в этом роде.
Он стянул с Руди брюки, кинул их в яму и продолжил:
— Понимаешь, что самое гадкое во всем этом? Мы с мальчишкой должны сейчас жить там, при свете. Мы должны ходить в чистой одежде и принимать теплый душ, иметь столько еды и воды, сколько захотим. Потому что мы были готовы к этому… Мы были готовы! Мы знали, что собираются взорвать бомбы. Все в «Доме Земли» знали это!
— «Дом Земли»? Что это?
— Это откуда мы пришли, — сказал Маклин, прижимаясь к камням. — Высоко в горах Айдахо. Мы проделали долгий путь и видели много смертей. Роланд рассудил, что если мы доберемся до Великого Соленого озера, то сможем вымыться в нем, счистить с себя всю радиацию и соль нас вылечит. Это в самом деле так, знаете ли. Соль действительно лечит. Особенно такое.
Он поднял замотанный обрубок. С него свисали окровавленные бинты, и некоторые уже позеленели. Шейла почувствовала вонь зараженного тела.
— Мне просто необходимо искупаться в соленой воде, но они нас не подпускают. Они говорят, что мы — живые трупы. Что они пристрелят нас, если мы попытаемся подползти к их территории. Но теперь — теперь у нас есть огневая сила! — И он кивнул на автомат, который держал Роланд.
— Это большое озеро, — сказала Шейла. — Вам необязательно идти туда через лагерь. Вы могли бы обойти его кругом.
— Нет. По двум причинам. Кто-нибудь может занять нашу яму, пока нас не будет, и присвоить все, что у нас есть, — раз. И второе: никто не сможет удержать Джимбо Маклина от того, что он задумал. — Он усмехнулся, и его лицо напомнило Шейле череп. — Они не знают, кто я или что я. Но я собираюсь им показать. О да! Я собираюсь им показать!
Он повернул голову к лагерю, мгновение смотрел на далекие факелы и снова поглядел на нее:
— Не хочешь ли трахнуться?
Шейла засмеялась. Он был самым грязным и отвратительным существом, которое она когда-либо видела. Но, засмеявшись, она поняла, что делает ошибку, и резко оборвала смех.
— Роланд, — спокойно сказал Маклин. — Дай мне автомат.
Мальчишка заколебался — он знал, что может произойти. Однако Король приказал, а он был Рыцарем Короля и не мог ослушаться. Он шагнул вперед, но снова помедлил.
— Роланд, — настаивал Король.
Подросток тут же подошел к нему и поднес автомат к его левой руке. Маклин неуклюже схватил его и направил в голову Шейле. Женщина вызывающе подняла подбородок, накинула лямку рюкзака на плечо и встала.
— Я собираюсь в лагерь, — сказала она. — Может быть, ты выстрелишь женщине в спину, герой войны. Не думаю, что у тебя хватит духу. Счастливо оставаться, ребята. С вами было весело.
Она заставила себя перешагнуть труп Руди и решительно пошла через свалку. Ее сердце сильно колотилось, а зубы были сжаты — она ожидала пули.
Что-то зашевелилось слева от нее. Фигура в лохмотьях выскочила из-под обломков прицепа. Что-то еще ползло по грязи ей наперерез примерно в двадцати футах впереди, и она поняла, что не доберется до лагеря.
— Они ждут тебя, — сказал Роланд. — Они все равно не дадут тебе пройти.
Шейла остановилась. Факелы показались вдруг далекими, страшно далекими. Даже если бы она добралась туда в целости, то все равно не было никакой уверенности, что ее хорошо примут в лагере. Она поняла: без Руди она просто ходячее завшивленное мясо.
— Лучше вернись, — предупредил Роланд. — С нами ты будешь в большей безопасности.
«В безопасности, — саркастически подумала Шейла, — конечно».
В последний раз она была в безопасности в детском саду. В семнадцать лет она убежала из дома с барабанщиком рок-группы, обосновалась в Холивейде и прошла все ступени, поработав и официанткой, и танцовщицей кабаре, и массажисткой в стриптиз-клубе на бульваре Сансет, снялась в паре порнофильмов, а потом нашла Руди. Мир стал для нее безумной каруселью, но она наслаждалась. Она не хныкала из-за того, что случилось, и не ползала на коленях, вымаливая прощение. Она любила опасности, любила темные стороны жизни. Безопасность была скучна, и она всегда полагала, что живет лишь единожды, так почему же не испробовать все?..
Но нет, она не считала, что идти сквозь строй этих ползающих тварей будет весело.
Кто-то захихикал в темноте. Это был смех безумного предвкушения, что окончательно утвердило Шейлу в ее решении.
Она повернула назад — туда, где ее ждали мальчишка и однорукий герой войны, уже подумывая о том, где бы раздобыть оружие, чтобы снести им обоим головы. Пистолет помог бы ей добраться до факелов на краю озера.
— Встань на четвереньки, — скомандовал Маклин. На его заросшем бородой лице блестели глаза.
Шейла слабо улыбнулась и сбросила рюкзак на землю. Какого черта? Это не может быть хуже, чем в стрип-клубе. Но она не хотела, чтобы он победил так просто.
— Будь спортсменом, герой войны, — сказала она, подбоченившись. — Почему бы тебе не пропустить мальчишку первым?
Маклин взглянул на паренька, чьи глаза за стеклами очков, казалось, были готовы воспламениться. Шейла расстегнула пояс и стала стягивать пятнистые леопардовые штаны с талии, потом с бедер и с ковбойских сапог. Белья она не носила. Она встала на четвереньки, открыла рюкзак, вытащила бутылочку «черной прелести», забросила несколько таблеток в рот и сказала:
— Давай, милый! Все-таки холодно!
Маклин неожиданно засмеялся. Он понял, что женщина им попалась смелая, и, хотя пока не знал, что делать с ней потом, решил, что она ему по вкусу.
— Давай, действуй, — обратился он к Роланду. — Будь мужчиной.
Роланд был напуган. Женщина ждала, и Король хотел, чтобы он сделал это. Он понимал: это важный для Рыцаря Короля обряд, через который нужно пройти. Его яички разрывались, и темная тайна, расположенная между женскими бедрами, влекла его — магический, гипнотический амулет.
Бородавочники подползли ближе, чтобы посмотреть. Маклин сидел, внимательно наблюдал из-под полузакрытых век и покачивал дулом автомата под подбородком, туда-сюда.
Он услышал над левым плечом глухой смешок и понял, что Солдат-Тень наслаждается. Солдат-Тень пришел сюда вместе с ними с горы Голубой Купол, брел по пятам — он всегда был рядом. Солдат-Тень любил мальчика и считал, что у него есть инстинкт убийцы, который надо развивать. Потому что, сказал Маклину Солдат-Тень, война еще не закончилась. Новая земля потребует новых воинов и военачальников. Люди, подобные Маклину, снова будут востребованы — как будто они когда-нибудь выходили из спроса. Все это сказал Солдат-Тень, и Маклин верил ему.
Полковник снова засмеялся, глядя на то, что происходило перед ним, и его смех переплетался со смехом Солдата-Тени.

Глава 35
Ожидающий «магнум»

Все спали на полу комнаты, а Сестра сидела у печи — была ее очередь следить за огнем, сгребать угли и не давать им потухнуть, чтобы не тратить спички. Обогреватель был на минимуме, чтобы сократить расход керосина, и холод проникал через щели в стенах.
Мона Рэмси забормотала во сне, и муж обнял ее одной рукой. Старик лежал словно мертвый, Арти угнездился на ложе из газет, а Стив Бьюкенен время от времени храпел, как бензопила. Но Сестру беспокоил хрип в груди Арти. Она замечала, как Виско часто держится за ребра, но на ее расспросы он всегда отвечал, что все в порядке, что он иногда задыхается, но в остальном чувствует себя, как он выразился, «гладким, как маринованные огурцы и сливки».
Сестра надеялась, что это действительно так, потому что, если Арти получил внутреннее повреждение, когда проклятый волк налетел на него на шоссе примерно десять дней назад, — лекарств, чтобы остановить инфекцию, не было.
Рюкзак лежал рядом. Сестра ослабила тесемки, запустила руку внутрь, нашла стеклянное кольцо и поднесла его к мерцанию углей.
Ослепительный свет наполнил комнату. В последний раз Сестра смотрела на кольцо во время своего предыдущего дежурства, четыре ночи назад, и тогда она снова гуляла во сне. Точно так же как сейчас, она сидела здесь и держала кольцо — как вдруг в следующий момент оказалась у квадратного стола, на котором лежали разложенные карты.
На картах были красивые рисунки, не похожие ни на какие другие из тех, что Сестра видела раньше. Одна из них особенно привлекла внимание Сестры: скелет на костяке лошади срезал косой фантастические колосья, сложенные из человеческих тел. Женщине показалось, что в комнате кто-то есть: послышались приглушенные голоса. И еще ей почудился чей-то кашель, но этот звук был далеким, будто доносился с другого конца туннеля. Когда она снова попала в хижину, то поняла, что это кашлял Арти, держась за ребра.
Теперь Сестра часто думала о скелете, размахивающем косой. Она все еще видела его, он стоял у нее перед глазами. Она вспоминала и о тенях, которые, казалось, присутствовали вместе с ней в той комнате, — они были чем-то нереальным, но, наверное, потому, что все ее внимание поглотили карты. Возможно, если бы она сосредоточилась, то увидела бы, кто там стоял.
«Ладно, — подумала Сестра. — Ты ведешь себя так, будто действительно куда-то перемещалась, когда видела все это с помощью стеклянного кольца! Это всего-навсего картинки. Фантазии. Воображение. Что угодно. Ничего реального!»
Однако она заметила, что отправляться на прогулки во сне и возвращаться становится все легче. Но совершать перемещение удавалось не всякий раз, когда Сестра смотрела в стеклянное кольцо, — часто просто был виден только волшебный свет, без каких-либо картинок. И все же вещица обладала какой-то неведомой силой, в этом женщина была уверена. Если кольцо не служило какой-то значительной цели, почему его так хотел отобрать Дойл Хэлланд? Что бы это ни было, ей придется защищать кольцо. Она отвечала за его сохранность и не могла — не смела — потерять его.
— Господь мой Иисус! Что это?
Вздрогнув, Сестра подняла глаза. Из-за зеленой занавески вышел Пол Торсон с опухшими от сна глазами. Он отбросил назад непослушные волосы и замер с разинутым ртом, впившись взглядом в кольцо, пульсировавшее в руках Сестры. Она хотела убрать его в сумку, но было поздно.
— Эта штука… с огнем! — выговорил Торсон. — Что это?
— Я сама точно не знаю. Нашла это в Манхэттене.
— Боже мой! Цвета…
Он опустился на колени рядом с ней, явно ошеломленный. Пылавшее на свету кольцо было едва ли не последним, что он ожидал увидеть, входя в комнату погреться у тлеющих углей.
— Что заставляет его так меняться? — спросил он.
— Оно пульсирует в такт моему сердцебиению. Кольцо так себя ведет, когда вы держите его.
— Что это, какая-то японская безделушка? Она работает на батарейках?
Сестра криво улыбнулась:
— Я так не думаю.
Пол протянул руку и пальцем коснулся кольца.
— Это стекло!
— Совершенно верно.
— Ого, — прошептал он и попросил: — Ты позволишь мне подержать его? Секунду?
Сестра хотела сказать «да», но обещание Дойла Хэлланда остановило ее. Это чудовище могло принять любое обличье — кто угодно в этой комнате мог оказаться Дойлом Хэлландом, даже Пол. Но нет, они оставили чудовище позади, ведь так? Как это существо могло бы обогнать их?
«Я шел по линии наименьшего сопротивления», — вспомнила она его слова. Если он носил человеческую кожу, значит и передвигался как человек. Она задрожала, представляя, как он топает за ними в ботинках, снятых с мертвеца, идет день и ночь без передышки, пока не развалятся башмаки, и останавливается только затем, чтобы нацепить другую пару обуви покойников, ведь ему подходит любой размер…
— Можно? — переспросил Пол.
«Где же сейчас Дойл Хэлланд? — гадала она. — Крадется в темноте по восьмидесятому шоссе? Переобувается в миле или двух отсюда? Может ли он летать по воздуху, с черными кошками на плечах, с огненными глазами? Или он оборванный странник, бредущий по шоссе в поисках горящего в ночи костра?»
Он был где-то позади них. Но точно ли?
Сестра сделала глубокий вдох и протянула кольцо Полу. Его рука прикоснулась к стеклу.
Свечение не погасло. Та половина, за которую взялся Пол, стала мигать в новом, ускоренном ритме. Торсон подтянул кольцо к себе, взявшись за него двумя руками, и Сестра вздохнула с облегчением.
— Расскажи мне о нем, — попросил он, — я хочу знать больше.
Сестра видела в его глазах отражение ярких вспышек. На лице Пола возникло удивление — будто неожиданно вернулось детство. Через несколько секунд он выглядел на десять лет моложе своих сорока трех. Сестра решила поведать ему о кольце все.
После того как она закончила рассказ, Пол долгое время сидел молча. Пока она говорила, пульсация кольца то убыстрялась, то замедлялась.
— Карты Таро, — объяснил Пол, все еще любуясь диковинкой. — Скелет с косой — это Смерть. — С усилием он отвел глаза от кольца и взглянул на нее. — Ты знаешь, что все это звучит как бред?
— Да, понимаю. Но у меня есть шрам на том месте, где висело распятие. И Арти видел, как изменилось лицо этого существа, хотя я сомневаюсь, что он подтвердит это. С тех пор он ни разу не заговорил об этом, но, полагаю, это к лучшему. К тому же у кольца один выступ обломан.
— Хм-хм. Ты, случайно, не прикладывалась к моему «Джонни Уокеру»?
— Вам виднее. Я знаю только, что, когда смотрю на кольцо, иногда происходят какие-то вещи. Не каждый раз, но достаточно часто, чтобы сказать, что либо у меня чрезвычайно развито воображение, либо…
— Либо что?
— Либо, — продолжала Сестра, — мне есть смысл держать это кольцо у себя. С какой стати я разглядела Коржика — куклу, лежавшую посреди пустыни? Или руку, вылезавшую из норы? Почему я видела стол с картами Таро? Черт, я ведь даже не знаю, что это такое!
— Ими пользовались цыгане для предсказания будущего. Или колдуньи. — Он улыбнулся уголком рта и стал почти красивым. — Слушай, я ничего не знаю о демонах с бегающими по лицу глазами или о прогулках во сне, но, по-моему, эта вещь всего лишь кусок стекла. Два месяца назад она, возможно, стоила целое состояние.
Пол покачал головой.
— Могу поклясться, — сказал он, — что единственная причина, по какой оно попало к тебе, — ты оказалась в правильном месте в правильное время. Уже одно это довольно загадочно.
— Вы не верите тому, что я рассказала?
— Я думаю, от радиации у тебя что-то сместилось в голове. А может быть, ядерный взрыв открыл крышку самого ада, и неизвестно, что выскользнуло оттуда.
Торсон вернул ей кольцо, и она убрала его в сумку.
— Но все же заботься о нем, — посоветовал он. — Возможно, это единственная прекрасная вещь, сохранившаяся в мире.
На другом конце комнаты Арти вздрогнул и втянул в себя воздух, переворачиваясь во сне с боку на бок, затем снова успокоился.
— У него внутри что-то не в порядке, — сказал ей Пол. — Я заметил, он кашляет кровью. Полагаю, у него сломано одно или два ребра. Не исключено, что есть и другие повреждения. — Он пошевелил пальцами, словно ощущая в них тепло стеклянного кольца. — Мне кажется, он выглядит не слишком здоровым.
— Я знаю. Боюсь, он мог чем-нибудь заразиться.
— Это возможно. Черт, в таких условиях можно умереть от того, что грызешь ногти.
— И здесь совсем нет лекарств?
— Извини. Я использовал последний тайленол примерно за три дня до взрыва. Поэма, которую я писал, распалась на части.
— Так что мы будем делать, когда закончится керосин?
Пол хмыкнул. Он ожидал этого вопроса и знал, что никто не задаст его, кроме нее.
— Нашего запаса хватит еще на пару недель. Возможно. Куда больше меня беспокоят батарейки для радио. Когда они сядут, людей нужно будет как-то развлекать. Я надеюсь, мы сможем тогда придумать другую игру. — Его глаза снова стали как у старика. — Например, будем крутить бутылку, и на кого она укажет, тот сможет освободиться первым.
— Освободиться? Что вы имеете в виду?
— У меня есть девятимиллиметровый «магнум» в ящике, леди, — напомнил он, — и коробка патронов. Я уже дважды был близок к тому, чтобы использовать их: в первый раз — когда моя вторая жена оставила меня, забрала все мои деньги и заявила, что мой член не стоит и двух центов, а во второй раз — когда стихи, над которыми я работал шесть лет, сгорели вместе с остатками моего жилья. Это было как раз после того, как меня выпихнули из Миллерсвильского колледжа — за то, что я спал со студенткой, которая хотела получить «отлично» на выпускном экзамене по английской литературе. — Он продолжал вертеть пальцами, избегая взгляда Сестры. — Я не из тех, кого можно назвать везунчиком. В самом деле, все, за что бы я ни брался, превращалось в пыль. Так что «магнум» ждет меня уже давно. А я все медлю.
Сестра была шокирована откровенностью Пола. Он говорил о самоубийстве как о следующем этапе развития событий.
— Мой друг, — сказала она серьезно, — если вы думаете, что мы проделали такой длинный путь только для того, чтобы снести себе башку, то вы так же безумны, как раньше была я. — Она прикусила язык.
Он с интересом посмотрел на нее:
— Так что вы собираетесь делать? Куда идти? Вниз, к супермаркету, за бифштексами и пивом? А как насчет больницы, где Арти не дадут умереть от внутреннего кровотечения? На тот случай, если вы не заметили, скажу вам, что там, снаружи, осталось не много людей.
— Вот уж не думала, что вы такой трус! Мне казалось, у вас есть мужество, но вы, похоже, начинены опилками.
— Точно подмечено.
— А что, если они захотят жить? — Сестра кивнула на спящих. — Они смотрят на вас с надеждой. Они сделают то, что вы скажете. И вы собираетесь им сказать, чтобы они освободились?
— Они способны решать сами. Но я спросил, куда собираетесь идти вы?
— Туда, — ответила Сестра и кивнула на дверь. — В мир — в то, что осталось от него, наконец. Вы же не знаете, что там дальше, в пяти, десяти милях отсюда. Может быть, там сохранилось какое-нибудь убежище гражданской обороны или целая община. Единственный способ выяснить это — сесть в ваш пикап и поехать по восьмидесятому шоссе на запад.
— Я не любил этот мир даже таким, каким он был раньше, и чертовски не уверен, что полюблю его теперь.
— А кто просит его любить? Послушайте, не заговаривайте мне зубы. Вы нуждаетесь в людях больше, чем полагаете.
— Конечно, — ответил он саркастически. — Надо любить их, любить их всех.
— Если вы не нуждаетесь в людях, — вызывающе сказала Сестра, — то почему же вы пошли на шоссе? Явно не для того, чтобы охотиться на волков. Это вы могли сделать, не отходя от двери. Вы же пошли на шоссе за людьми?
— Возможно, я хотел собрать подневольную аудиторию для прослушивания моей поэзии.
— Ха! Ну в любом случае, когда керосин закончится, я пойду на запад. И Арти пойдет со мной.
— Волкам это понравится, леди. Они будут счастливы сопровождать вас.
— Еще я возьму ваше ружье, — сказала она, — и патроны к нему.
— Спасибо, что спросили у меня разрешения.
Она пожала плечами:
— Все, что вам нужно, — это «магнум». Сомневаюсь, что вас будет очень беспокоить волки, если вы умрете. Я хотела бы также взять пикап.
Пол невесело рассмеялся:
— На случай, если вы забыли, повторю: там очень мало бензина и неисправны тормоза. Радиатор, возможно, замерз, и я сомневаюсь, заряжен ли аккумулятор.
Сестра никогда раньше не встречала человека с таким множеством причин сидеть и хандрить.
— А когда вы испытывали его в последний раз? Даже если радиатор замерз, мы можем развести под ним огонь!
— Вы уже все продумали, да? Вы выедете на шоссе на разбитом старом грузовике, и прямо за поворотом окажется сияющий город, полный атомных убежищ, врачей и полицейских, делающих все, чтобы вернуть страну к прежнему положению. Бьюсь об заклад, вы встретите к тому же всю королевскую конницу и всю королевскую рать! Леди, я знаю, что за поворотом! Все то же самое чертово шоссе, вот что!
Он сильнее затеребил суставы пальцев и горько улыбнулся уголком губ:
— Желаю удачи, леди. Искренне желаю.
— Я не хочу желать вам удачи, — сказала Сестра. — Я хочу, чтобы вы пошли со мной.
Он молча хрустел пальцами.
— Если там что-нибудь осталось, — сказал он, — это будет хуже, чем Додж-Сити, Дантов ад, Средневековье и Ничья земля, вместе взятые. Вы увидите там такое, по сравнению с чем ваш демон с блуждающими глазами покажется одним из семи гномов.
— Вы любите играть в покер, но при этом вы не азартный игрок?
— Только не тогда, когда у противника есть зубы.
— Я отправляюсь на запад, — сказала Сестра, давая ему еще один шанс. — Заберу ваш грузовичок и буду искать помощи для Арти. Кто хочет, может пойти со мной. Так что же?
Пол встал и посмотрел на спавших на полу.
«Они доверяют мне, — думал он, — и будут делать то, что я скажу. Но здесь тепло, здесь безопасно, и… И керосина осталось всего на неделю».
— Сейчас я лучше пойду спать, — сказал он хрипло и скрылся за занавеской.
Сестра сидела, слушая свист ветра. Арти издал еще один болезненный вздох и прижал руку к боку. Издалека донесся долгий высокий вой волка, вибрировавший, как скрипка. Сестра снова достала из сумки стеклянное кольцо и устремилась мыслями к завтрашнему дню.
За зеленой занавеской Пол Торсон открыл сундук и вытащил «магнум» — тяжелый, иссиня-черный, с крепким темно-коричневым стволом. Рукоятка пистолета была словно специально сделана под его ладонь. Он повернул ствол к лицу и заглянул в него.
«Одно нажатие, — подумал он, — и все будет кончено. Так просто. Конец чертову путешествию, начало… чему?»
Пол глубоко вздохнул и опустил пистолет. Рука его дотянулась до пива, и он захватил его с собой в кровать.

Глава 36
Зулусский воин

Лопатой, которую Леона Скелтон достала из подвала, Джош выкопал могилу, и они похоронили Дэви на заднем дворике.
Пока Леона, склонив голову, произносила молитву, а ветер срывал слова с губ и уносил прочь, Сван осмотрелась и увидела маленького терьера. Он сидел в двадцати ярдах, склонив голову набок и подняв уши. Всю последнюю неделю девочка оставляла на крыльце немного еды. Собака брала корм, но никогда не подходила к людям достаточно близко, чтобы можно было коснуться ее. Сван понимала, терьер уже не отказывается от объедков, но еще недостаточно набродяжничался, чтобы вилять хвостом и ласкаться.
Джош тоже наконец принял ванну. Из кожи, которая сползла с него, он мог бы сшить костюм, а вода выглядела так, будто в нее высыпали целую лопату земли. Он отмыл запекшуюся кровь и грязь с раны на том месте, где раньше у него было правое ухо. Кровь затекла глубоко в ушное отверстие, и пришлось немало постараться, чтобы вычистить его. После этого Джош понял, что до сих пор слышал лишь одним ухом: звуки снова стали поразительно отчетливыми и чистыми. Брови сгорели. Лицо, грудь, руки, ладони и спина шелушились остатками черного пигмента, будто на Хатчинса опрокинули ведро бежевой краски, и он утешил себя мыслью, что стал похож на зулусского воина-вождя в боевом наряде. У него отросла борода, и она тоже была покрыта белым налетом.
Волдыри и ссадины на лице заживали, но на лбу обнаружилось семь маленьких бугорков, похожих на бородавки. Два из них почти срослись друг с другом. Джош попытался сковырнуть их, но это оказалось слишком болезненно, и бугорки сидели слишком крепко. Он предположил, что это рак кожи, но бородавки находились только на лбу, больше нигде.
«Я зебровая жаба», — подумал он.
Эти бородавки беспокоили его больше всех остальных повреждений и шрамов.
Джошу пришлось снова переодеться в свое — в доме не было никаких вещей, подходящих ему по размеру. Леона выстирала его одежду и прошлась иголкой с ниткой по всем дырам, так что штаны и рубаху вполне можно было носить. Она снабдила его носками, но они были маловаты, а его собственные, все в дырках, пропитанные засохшей кровью, просто никуда не годились.
После того как они похоронили Дэви, Джош и Сван оставили Леону у могилы мужа одну. Она набросила на плечи коричневое вельветовое пальто и повернулась спиной к ветру.
Джош спустился в подвал и начал готовиться к задуманному путешествию. Он заполнил тачку съестными припасами: консервами, сухофруктами, окаменевшими кукурузными лепешками, шестью плотно закупоренными бутылями с хорошей водой. Кроме того, он положил одеяла и различную кухонную утварь, накрыл все простыней и связал бечевой.
Леона с опухшими от слез глазами, но с прямой спиной и полная решимости, наконец вошла в дом и принялась собирать чемодан. Первым делом она положила туда вставленные в рамки фотографии ее родных, украшавшие каминную полку; за ними последовали свитеры, носки и прочее. Она упаковала в маленькую сумку старые вещи Джо — для Сван. Пока ветер бушевал за окном, Леона ходила из комнаты в комнату и сидела немного в каждой, будто впитывая в себя дух дома и обитавшие в нем воспоминания.
Они собирались с рассветом отправиться в Мэтсон. Леона сказала, что проведет их туда: по пути можно будет остановиться на ферме Гомера Джаспина и его жены Мэгги. Ферма находилась примерно на полпути из Салливана в Мэтсон, и там они могли бы переночевать.
Леона выбрала несколько лучших хрустальных шаров и достала из коробки, стоявшей на полке, желтые конверты и поздравительные открытки — «ухажерские письма» от Дэви, как сказала она Сван, и еще телеграммы, присланные ей Джо. Два флакона с бальзамом от ревматизма тоже перекочевали в чемодан; и хотя Леона никогда об этом не говорила, Джош знал, что пройти такое расстояние — по меньшей мере десять миль до фермы — будет стоить ей больших мучений. Но у них не оставалось другого выбора.
Колоду карт Таро Леона также взяла с собой, потом собрала кое-какие вещи в узелок и вынесла его в переднюю.
— Вот, — сказала она Сван, — я хочу, чтобы ты понесла это.
Девочка приняла из рук Леоны ивовый прутик.
— Мы же не можем оставить Плаксу здесь одну? — спросила женщина. — Она не заслуживает того, чтобы мы ее бросили. Тем более что ее работа еще не закончена, — по крайней мере, в будущем она очень понадобится.
Ночью Джош и Сван крепко спали в кроватях, сожалея, что их придется оставить.
Джош проснулся, едва на улице забрезжил мутный серый рассвет. Ветер притих, но оконное стекло на ощупь казалось ледяным. Хатчинс заглянул в комнату Джо и разбудил Сван, затем прошел в переднюю и обнаружил Леону, которая сидела перед холодным камином, одетая в джинсовый комбинезон, два свитера, вельветовое пальто и перчатки. По обеим сторонам от ее стула стояли сумки.
Сам он спал одетым, а сейчас завернулся в длинное пальто, принадлежавшее Дэви. За ночь Леона распорола его и надставила плечи и рукава так, чтобы оно налезло на Джоша, но он все равно чувствовал себя туго набитой колбасой.
— Надеюсь, мы готовы идти, — сказал Джош.
Вошла Сван, одетая в джинсы Джо, темно-синий толстый свитер, длинную куртку и красные варежки.
— Подождите минутку, — попросила Леона.
Ее руки лежали на коленях. Часы-ходики на каминной полке больше не тикали.
— О господи! — сказала она. — Это был лучший дом в моей жизни.
— Мы найдем вам другой дом, — пообещал Джош.
На ее лице промелькнуло подобие улыбки.
— Не такой. В этих кирпичиках — моя жизнь. О господи… О господи… — Ее голова упала на руки, а плечи беззвучно затряслись.
Джош отошел к окну. Сван хотела положить руку Леоне на плечо, но в последний миг передумала. Сван понимала, что женщине больно, но Леона успокоится сама и будет готова отправиться в путь.
Через несколько минут Леона поднялась со стула, пошла вглубь дома и вернулась с пистолетом и коробкой патронов. Она засунула оружие и коробку под простыню, покрывавшую тачку.
— Может пригодиться, — сказала она. — Никогда нельзя знать заранее. — Она посмотрела на Сван, потом подняла глаза на Джоша. — Думаю, теперь я готова.
Леона подняла чемодан, а Сван — маленькую сумку. Джош взялся за ручки тачки. Они оказались не очень тяжелыми, но день выдался свежим. Неожиданно Леона снова поставила чемодан на пол.
— Подождите! — сказала она и заспешила в кухню.
Оттуда она вернулась с веником и смела пепел и угли с пола у камина.
— Вот так, — отставив совок в сторону, вздохнула она. — Теперь я готова.
Они вышли из дома и направились через руины Салливана на северо-запад. Серый терьер следовал за ними на расстоянии тридцати ярдов, его маленький хвостик стоял торчком против ветра.

Глава 37
Тараканы

Темнота настигла их у фермы Джаспина, и Джош привесил к тачке фонарь. Каждые полчаса Леоне приходилось останавливаться, и, пока голова ее лежала на коленях Сван, Джош осторожно массировал старушке ноги. От боли в ревматических суставах слезы проложили дорожки на ее пыльном лице. Однако Леона молчала и не жаловалась. Через несколько минут после отдыха она снова начинала свою борьбу, и странники продолжали преодолевать путь по обожженной, черной и маслянистой от радиации земле.
В свете фонаря показалась раскачиваемая ветром изгородь высотой около четырех футов.
— Думаю, мы уже недалеко от дома! — предположила Леона.
Джош перетащил через ограду тачку, затем перенес Сван и помог перебраться Леоне. Перед ними оказалось почерневшее кукурузное поле: обгоревшие стебли были высокими, как Джош, и колыхались, будто странные водоросли на дне глубокой склизкой лужи. На то, чтобы добраться до дальнего края этого поля, у них ушло десять минут. Наконец луч фонаря уперся в стену фермы, выкрашенную некогда в белый цвет, но теперь покрытую коричневыми и желтыми пятнами, словно кожа ящерицы.
— Это участок Гомера и Мэгги! — крикнула Леона сквозь ветер.
Дом был погружен во тьму. Ни свечки, ни факела. Никаких признаков машины или грузовика. Но что-то издавало громкие стихийные звуки справа, там, куда не доставал свет. Джош отвязал фонарь и пошел на звук. В пятидесяти шагах позади дома стоял крепкий кирпичный амбар, одна дверь в нем была открыта, и ветер стучал ею по стене. Джош вернулся к дому и осветил крыльцо. Входная дверь была распахнута настежь, а дверь в комнату не заперта, и ветер поигрывал ею. Джош велел Леоне и Сван подождать его снаружи и шагнул в темный дом.
Войдя внутрь, он собрался спросить, есть ли здесь кто, но нужды в этом уже не было. Он почувствовал вонь разлагающейся плоти и чуть не задохнулся. Ему пришлось остановиться, склонившись над декоративной медной вазой с букетом мертвых маргариток, и переждать тошноту. Затем, медленно водя лучом фонаря взад и вперед, он двинулся по дому в поисках тел.
Сван услышала в черном кукурузном поле яростный собачий лай. Она знала, что терьер весь день следовал за ними как тень, не приближаясь больше чем на двадцать футов и убегая прочь, когда девочка оборачивалась, чтобы подозвать его.
«Собака что-то нашла, — подумала Сван. — Или… или что-то нашло ее».
Лай был настойчивый. «Иди сюда и посмотри, что у меня есть», — как бы говорил он.
Сван поставила сумку на землю, прислонила Плаксу к тачке и шагнула в поле.
— Детка! Джош велел стоять здесь! — напомнила ей Леона.
— Хорошо, — ответила она и сделала еще три шага.
— Сван! Лучше не надо! — предупредила Леона, когда поняла, куда собрался ребенок. Старушка бросилась было следом, но боль в коленях остановила ее.
Девочка скрылась в кукурузных зарослях. Черные стебли сомкнулись за ее спиной.
— Сван! — Голос Леоны сорвался на крик.
В доме Джош исследовал маленькую обеденную комнату, освещая ее фонарем. Буфет был открыт, пол усыпан осколками разбитой посуды, стулья отброшены к стене, а стол разрублен на части. Запах разложения усилился. Свет выхватил что-то, намалеванное на стене: «Да восславят все лорда Альвина».
«Написано коричневой краской», — подумал Джош. Но нет, нет! Кровь стекла по стене и собралась в засохшее пятно на полу.
Дверной проем манил. Джош глубоко вдохнул, стиснул зубы, чтобы перетерпеть ужасный запах, и прошел дальше. Он оказался на кухне с желтым буфетом и темным ковром.
Здесь он и нашел их.
То, что от них осталось.
Они были привязаны к стульям колючей проволокой. Женское лицо, обрамленное залитыми кровью седыми волосами, напоминало вздутую подушку для булавок, утыканную ножами и вилками. На груди мужчины кто-то кровью нарисовал мишень и развлекался стрельбой из мелкокалиберного пистолета или ружья. Голова у трупа отсутствовала.
— Ох… Господи! — прохрипел Джош и на сей раз не сумел сдержать приступ тошноты. Он доплелся до раковины и склонился над ней.
Но в свете фонаря, качавшегося у него в руке, стало ясно, что раковина уже занята. Джош вскрикнул от ужаса и отвращения при виде сотен тараканов, облепивших отрубленную голову Гомера Джаспина, и насекомые брызнули в стороны и суматошно забегали по раковине и столешнице.
Джош отпрянул, желчь обожгла ему горло, колени подогнулись. Он упал на темный ковер и почувствовал, как по нему ползут твари.
«Пол, — догадался он, — этот ковер…»
Все вокруг обоих тел было сплошь покрыто бегающими, копошащимися тараканами. Когда они заползали на Джоша, он неожиданно подумал: «Ты не сможешь убить их! Даже ядерное безумие их не убило!»
Хатчинс быстро поднялся с пола, поскальзываясь на насекомых, и ринулся бежать из этой ужасной кухни, судорожно стряхивая их с себя. В холле он упал на ковер и стремительно покатился по нему, потом снова вскочил и бросился на выход.
Леона услышала треск дерева и повернулась к дому как раз в тот момент, когда Джош, словно разъяренный бык, высадил дверь и пулей вылетел из дома.
«Вот еще одна выбитая дверь», — подумала она и увидела, как Джош повалился на землю и начал крутиться, хлопать себя по всему телу и корчиться, как будто попал в осиное гнездо.
— Что случилось? — спросила она, ковыляя к нему. — Что, черт побери, с тобой такое?
Джош поднялся на колени. Одной рукой он все еще держал фонарь, а другой с силой шлепал себя по плечам, спине, ногам, груди. Пораженная, Леона замерла: никогда прежде она не видела такого ужаса в человеческих глазах.
— Что… что это?
— Не входите туда! Не входите! — пробормотал он, извиваясь и дрожа.
Таракан побежал по его шее, Джош схватил его и бросил на землю, передернувшись от отвращения.
— Держитесь подальше от этого проклятого дома!
— Обязательно, — пообещала Леона и подошла к темному дверному проему. До нее донесся ужасный запах, ставший узнаваемым после Салливана.
Джош услышал лай.
— Где Сван? — Он встал, все еще пританцовывая и дергаясь. — Куда она пошла?
— Туда! — указала Леона на черные стебли. — Я говорила ей: не ходи!
— О черт! — воскликнул Джош, понимая, что тот, кто сделал такое с Гомером и Мэгги Джастин, еще мог оставаться неподалеку — возможно, даже в амбаре. Выжидать, наблюдать. Может быть, он — или они — уже находился на поле рядом с ребенком.
Он достал из тачки пистолет и поспешно зарядил его.
— Никуда ни шагу! — приказал он Леоне. — Не входите в дом! — И скрылся в поле с фонарем в одной руке и пистолетом в другой.
Сван пробиралась на лай собаки. Звук то убывал, то нарастал, а вокруг шелестели мертвые кукурузные стебли, качались и цеплялись усиками за ее одежду. Она чувствовала себя так, словно шла через кладбище, сквозь строй трупов, но призывный лай все манил ее вперед. Там, на поле, собака узнала что-то важное, и Сван хотела выяснить, что же это. Ей показалось, лай теперь доносится слева, и она двинулась в том направлении. Позади раздался крик Джоша:
— Сван!
Она ответила:
— Я здесь!
Но ветер унес ее слова. Она продолжала идти, загораживая руками лицо от хлеставших стеблей.
Лай стал ближе, и Сван подумала: «Нет, он раздается справа». Она развернулась на звук, и ей почудилось, что до нее снова долетел голос Джоша.
— Я здесь! — отозвалась она, но ответа не последовало.
Лай возобновился, и Сван поняла: терьер кого-то или что-то преследует и как бы говорит: «Скорее! Скорее, иди посмотри, что я нашел!»
Девочка сделала еще шесть шагов и вдруг услышала: что-то несется на нее через поле. Лай собаки становился громче, настойчивее. Сван стояла и внимала ему. Сердце у нее заколотилось: то, что было там, мчалось в ее сторону и быстро приближалось.
— Кто там? — закричала она.
Треск надвигался прямо на нее.
— Кто там?
Ветер отнес ее возглас. Она увидела: что-то бежит на нее через кукурузу — не человек, что-то огромное. Сван не могла ни разглядеть его очертания, ни разобрать, что это такое, но она слышала нарастающий шум и позади него лай — и ее сердце выскакивало из груди. Какое-то огромное бесформенное существо надвигалось прямо на нее, все быстрее и быстрее пробираясь через мертвые качавшиеся стебли. Через несколько секунд оно окажется возле нее. Ей захотелось убежать, но ноги словно приросли к земле, и уже не оставалось времени: это что-то наступало, и терьер лаял, настойчиво предупреждая.
Чудовище продиралось сквозь кукурузные стебли — к ней. Сван вскрикнула, попыталась отойти, споткнулась, села на землю и сидела так, пока ноги чудовища проносились мимо нее.
— Сван! — закричал Джош, отпихивая кукурузу и направляя свет на то, что чуть не затоптало девочку.
Ослепленное светом чудовище остановилось и вздыбилось, храпя и раздувая ноздри.
Наконец Джош и Сван увидели, что это было.
Лошадь.
Пегая, покрытая черными и белыми пятнами лошадь, с испуганными глазами и большими лохматыми ногами. Терьер упорно тявкал подле нее. Пегая заржала от ужаса и затанцевала, встав на дыбы, а затем опустила передние копыта на землю в нескольких дюймах от того места, где сидела Сван. Джош схватил ребенка за руку и оттащил подальше от опасности. Лошадь гарцевала и кружилась, а терьер носился вокруг ее ног с неподражаемой храбростью.
Потрясенная девочка поняла, что лошадь напугана сильнее, чем она. Животное крутилось то так, то сяк, ища путь к спасению, а собачий лай ужасал его еще больше. Неожиданно Сван, вырвавшись от Джоша, сделала два шага вперед и оказалась почти под носом у лошади. Девочка подняла руки и хлопнула в ладоши прямо перед ее мордой.
Лошадь вздрогнула, но перестала дергаться. Ее испуганные глаза уставились на маленького человека, воздух вырывался из ноздрей, она шумно дышала. Ноги у пегой тряслись так, будто она собиралась взлететь.
Терьер продолжал лаять, и Сван погрозила ему пальцем.
— Фу! — сказала она. — Тихо!
Собака отошла на несколько футов, но все же тявкнула снова. Затем, как бы понимая, что, подойдя к людям слишком близко, подвергает опасности свою независимость, умчалась в поле. Отдалившись на обычное расстояние, она продолжала время от времени лаять.
Сван посмотрела в глаза лошади. Ее большая некрасивая голова дрожала, словно собираясь отстраниться от девочки, но животное либо не хотело этого, либо не могло.
— Это мальчик или девочка? — спросила Сван.
— Хм? — Джошу все еще казалось, что по нему бегают тараканы, но он переместил луч фонаря. — Мальчик.
«Хорош мальчик», — подумал он.
— Он явно долго не видел людей. Посмотри на него: он не знает, радоваться встрече с нами или нет.
— Он, должно быть, принадлежал Джаспинам, — сказал Джош.
— Ты нашел их в доме? — Сван продолжала смотреть в глаза лошади.
— Да. То есть… Нет, не нашел. Я видел их следы. Они, похоже, собрались и ушли. — Он и не позволил бы ребенку войти в этот дом.
Лошадь нервно затопталась. Сван медленно протянула руку к фыркающей морде.
— Будь осторожна! — предупредил Джош. — Он может откусить тебе пальцы.
Сван медленно поднимала ладошку. Лошадь отступила и раздула ноздри, прядая ушами. Она пригнула голову, нюхая землю, затем сделала вид, что смотрит в другую сторону, но Сван понимала, животное оценивает ее, пытается о ней что-то разузнать.
— Мы не собираемся обижать тебя, — сказала она ласково и шагнула к лошади. Та нервно фыркнула.
— Смотри! Конь может укусить тебя или еще что-нибудь, — тревожно предостерег ее Джош.
Он совершенно ничего не знал о лошадях, они всегда пугали его. А эта была к тому же большой, уродливой и неуклюжей, с лохматыми копытами и вислым хвостом, с прогнутой спиной, будто на нее положили наковальню.
— Конь не очень уверен в нас, — сказала Сван Джошу. — Он еще думает, убежать или нет, но мне кажется, что он рад снова увидеть людей.
— А ты что, специалист по лошадям?
— Нет. Я сужу по его ушам и по тому, как он мотает хвостом. Посмотри, как он нюхает нас — не хочет казаться слишком дружески настроенным. Лошади очень гордые. Я думаю, он любит людей и очень одинок.
— Уверен, что не могу сказать ничего такого, — пожал плечами Джош.
— Мы с мамой жили какое-то время в мотеле, а рядом было пастбище, где паслись чьи-то лошади. Я перебиралась через изгородь и гуляла среди них. Думаю, что научилась с ними разговаривать.
— Разговаривать с ними? Ну да!
— Нет, не так, как люди, — поправилась она. — Лошади разговаривают ушами и хвостом, и тем, как держат голову и тело. Он и сейчас говорит, — сказала девочка, когда лошадь нервно заржала.
— Что он говорит?
— Он говорит… что хочет знать, о чем мы беседуем.
Сван продолжала поднимать руку к морде коня.
— Осторожнее, пальцы! — волновался Джош.
Конь отступил на шаг. Рука Сван уверенно двигалась вверх — медленно-медленно.
— Никто не хочет обижать тебя, — сказала девочка голосом, который показался Джошу похожим на лютню, лиру или какой-то другой старинный, всеми забытый инструмент. Этот успокаивающий голос почти заставил Джоша забыть об ужасе, привязанном к стульям на ферме Джаспина.
— Давай, — подбадривала Сван. — Мы тебя не обидим.
Ее ладонь была в нескольких дюймах от морды коня. Джош приготовился броситься к девочке и отдернуть ее руку назад прежде, чем пальцы окажутся между стиснутыми зубами.
Конь тряхнул ушами. Он снова фыркнул, ударил копытом о землю и наклонил голову, позволяя Сван коснуться себя.
— Хорошо, — сказала Сван, — хорошо, мальчик. — И почесала коню морду, а он с любопытством ткнулся носом ей в ладонь.
Если бы Джош не видел это сам, он бы не поверил. Сван, возможно, была права: конь просто отвык от людей.
— Я думаю, ты нашла нам еще одного друга, хотя он не очень похож на коня. Он скорее похож на мула в костюме клоуна.
— Мне кажется, он довольно милый.
Сван почесывала коня между глазами, и он опустил голову так, чтобы девочке не пришлось вытягивать руку слишком далеко. Взгляд животного все еще оставался испуганным, и Сван знала, что, если она сделает неосторожное движение, конь умчится в поле и, возможно, никогда не вернется. Она продолжала гладить его медленно, осторожно. Ей показалось, что конь довольно старый — в наклоне его головы было какое-то утомленное терпение, как будто он смирился с жизнью, которая заставляет его раз за разом таскать плуг через это поле. Его пятнистая шкура подрагивала, но он позволял Сван прикасаться к нему и издавал такие звуки, будто вздыхал с надеждой.
— Я оставил Леону возле дома, — сказал Джош. — Нам лучше вернуться.
Сван кивнула, отвернулась от лошади и пошла за Джошем через поле. Она сделала около полудюжины шагов, когда скорее почувствовала, чем услышала тяжелую поступь за спиной. Она оглянулась через плечо. Конь остановился, замерев как статуя. Сван снова пошла за Джошем. Конь иноходью последовал за ней на порядочном расстоянии. Терьер выскочил и несколько раз тявкнул для порядка, и пегий конь, презрительно взбрыкнув задними ногами, обдал собаку грязью.
Леона сидела на земле, массируя колени. В кукурузе замелькал огонек, и, когда Джош и Сван вышли из поля, женщина увидела в свете фонаря лошадь.
— Боже всемогущий! Что это вы нашли?
— Он тут бегал, — сказал Джош, помогая Леоне подняться. — Сван очаровала его и успокоила.
— Да?
Леона уставилась на девочку и понимающе улыбнулась, потом наклонилась вперед, разглядывая лошадь.
— Должно быть, он принадлежал Гомеру. У него было три или четыре коня. Ну, этот не самый красивый, но у него есть четыре сильные ноги.
— Мне кажется, он больше похож на мула, — сказал Джош. — У него копыта большие, как сковородки.
Он почувствовал запах разложения, шедший из дома. Лошадь замотала головой и заржала, словно тоже почуяла смерть.
— Нам лучше убраться подальше от ветра. — Джош показал на амбар.
Снова привесив фонарь к тачке, он положил на место пистолет и пошел вперед, чтобы удостовериться, что те, кто убил Гомера и Мэгги, не поджидают их там. Джошу было интересно, кто такой лорд Альвин, но он, конечно, не спешил это выяснить. За ним шли Сван с сумкой и Плаксой и Леона со своим чемоданом. Выдерживая дистанцию, следом топал конь. Терьер лаял за их спинами, а затем начал кружить вокруг фермы, будто часовой.
Джош тщательно проверил амбар и никого там не обнаружил. Вокруг было разбросано сено. Конь вошел вместе с ним внутрь и устроился там как дома. Джош вытащил из тачки одеяла, повесил фонарь на стену и достал на ужин банку говядины. Конь все обнюхал, больше интересуясь сеном, чем тушенкой, и вернулся, когда Джош открыл кувшин с чистой водой. Хатчинс налил ему немного в пустое ведро. Конь вылизал все и пришел просить еще. Человек отказал, и животное забило копытом по земле, будто жеребенок.
— Иди отсюда, мул! — сказал Джош, когда конь попытался забраться языком в посудину.
После того как большая часть тушенки была съедена и осталось только немного бульона, Сван вынесла банку и немного колодезной воды наружу для терьера. Собака приблизилась на десять шагов и подождала, пока ребенок уйдет обратно в дом, а затем подошла к пище.
Сван спала под одним из одеял. Конь, которого Джош окрестил Мулом, прогуливался туда-сюда, жуя сено и время от времени выглядывая через сломанную дверь в темноту, окутавшую ферму. Терьер еще некоторое время продолжал патрулировать территорию, затем нашел укрытие под одной из стен и лег отдохнуть.
— Гомер и Мэгги мертвы, — сказала Леона, когда Джош сел рядом с ней, набросив на плечи одеяло.
— Да.
— Вы ничего не хотите рассказать?
— Нет. Вам лучше не знать. У нас впереди длинный и тяжелый день.
Леона подождала, не скажет ли он еще что-нибудь, но она и в самом деле не хотела ничего знать. Она натянула на себя одеяло и заснула.
Джош боялся закрыть глаза, зная, какие сны его могут ожидать. На другом конце амбара спокойно фыркал конь. Это был странный звук, будто через вентиляцию в холодную комнату проникала жара или тихонько гудела сигнализация, сообщая, что все в порядке. Джош понимал, ему все равно придется заснуть, и уже начинал дремать, когда краем глаза заметил справа какое-то движение. Приглядевшись, он увидел маленького таракана, медленно пробиравшегося через сено. Джош сжал кулак и начал опускать его на насекомое, но рука замерла на полпути. Он вспомнил слова Сван: «Все живое имеет свои способы общения». Все живое.
Хатчинс удержал смертельный удар и стал рассматривать таракашку, который полз вперед через соломинки с упрямой, восхитительной целеустремленностью. Джош разжал кулак и отвел руку назад. Все с тем же упорством насекомое продолжало путь из круга света в темноту.
«Кто я такой, чтобы убивать живых существ? — спросил Джош себя. — Кто я такой, чтобы нести смерть даже низшим формам жизни?»
Он слушал причитания ветра, со свистом залетавшего через дыры в стенах, и думал, что там, в темноте, возможно, все же есть кто-то — Бог, дьявол или нечто более простое, — кто смотрит на человечество так же, как Джош на таракана. Как на нечто неразумное, несомненно отвратительное, но борющееся на путях своего существования, никогда не сдающееся, стремящееся вперед, одолевающее препятствия или обходящее их, постоянно предпринимающее усилия, чтобы выжить.
И он надеялся, что, если когда-нибудь настанет время, когда кулак этого сверхсущества обрушится на человечество, его обладатель тоже сможет воспользоваться паузой и удержать гибельный для земной цивилизации удар.
Джош завернулся в одеяло и поудобнее устроился на соломе.

Глава 38
Сделка с толстяком

— Вот наша сила! — сказал полковник Маклин, держа автомат, который забрал у мертвого парня из Калифорнии.
— Нет, — ответил Роланд Кронингер, — наша сила здесь. — И приподнял один из пузырьков с таблетками из рюкзака Шейлы Фонтаны.
— Эй! — Шейла попыталась выхватить баночку, но Роланд не дал ей дотянуться. — Это мое. Ты не можешь…
— Сядь, — велел ей Маклин.
Она заколебалась, и он пристроил автомат себе на колени.
— Сядь, — повторил он.
Шейла тихо выругалась и села в грязную яму. Мальчишка объяснял однорукому человеку, почему таблетки и кокаин сильнее любого оружия.
Рассвет принес нездорово-желтое небо и нити дождя. Черноволосая женщина, инвалид в грязном плаще и мальчишка в очках брели через ландшафт гниющих трупов и остовов машин. Шейла Фонтана держала над головой на вытянутой руке белые трусики, как флаг перемирия, а Маклин целился из автомата ей в спину. Роланд Кронингер нес рюкзак Шейлы. Он вспомнил ощущение женских волос под руками и как двигалось ее тело, словно наездник во время скачки. Ему снова хотелось секса, и он возненавидел бы ее, если бы она сделала неверное движение и ее пришлось бы убить. Прошлой ночью они все же проявили высочайшее рыцарство: уберегли ее от толпы, дали немного еды — собачьи консервы, найденные где-то в развалинах, — и место, где она могла отдохнуть после того, что они с ней делали.
Они прошли сквозь территорию шелудивых бородавочников и двинулись по открытому участку. Перед ними маячили палатки, машины и картонные убежища счастливчиков, живших на побережье озера. Они были уже на полпути к центру лагеря, когда услышали предупреждающий крик:
— Бородавочники идут! Вставайте! Бородавочники идут!
— Не останавливайся, — сказал Маклин Шейле, когда та замешкалась, — и продолжай махать трусами.
Люди стали вылезать из своих убежищ. Откровенно говоря, они были так же оборванны и грязны, как и бородавочники, но у них имелось оружие и консервы, а также вода, и многие из них избежали серьезных ожогов. Большинство же шелудивых были серьезно обожжены, больны заразными болезнями или безумны. Маклин понимал, каков баланс сил. Среди множества лачуг посреди лагеря выделялся большой сверкающий трейлер.
— Заворачивайте оглобли, сволочи! — приказал вышедший из палатки мужчина, целясь в них из скорострельной винтовки.
— Убирайтесь! — завопила женщина.
Кто-то запустил в смельчаков пустой банкой, та упала на землю в нескольких шагах от них. Шейла остановилась, и Маклин толкнул ее автоматом.
— Продолжай идти. И улыбайся!
— Назад, мразь! — закричал вооруженный револьвером мужчина в лохмотьях формы ВВС и куртке, запачканной кровью. — Могилы грабите! Грязные, вшивые… варвары!
Маклин не боялся его — это был молодой человек примерно двадцати пяти лет, украдкой разглядывавший женщину. Он ничего не собирался предпринимать.
Размахивая оружием — винтовками, ножами и даже штыками, к ним приближались другие. Летели камни, бутылки и банки, и хотя они падали опасно близко, в троих, шагающих к трейлеру, не попали.
— Не тащите сюда свою заразу! — выкрикнул мужчина средних лет, в коричневом плаще и шерстяной кепке. Он держал топор. — Я убью вас, если вы сделаете еще шаг!
Его Маклин тоже не боялся. Мужчины были озадачены присутствием Шейлы Фонтаны — полковник видел вожделение во взглядах выкрикивавших угрозы людей. Он заметил тощую женщину с жесткими каштановыми волосами, закутанную в желтый плащ. Ее запавшие глаза с угрозой остановились на Шейле. В руках она держала мясницкий нож, пробуя лезвие. Теперь Маклин заволновался и направил Шейлу подальше от этой женщины. Пустая банка попала ему в голову. Кто-то подошел поближе, чтобы плюнуть в Роланда.
— Иди же, иди! — спокойно сказал Маклин и сощурился, но его зрачки шныряли туда-сюда.
Роланд услышал за спиной крики и насмешливый смех и оглянулся через плечо. Сзади, на земле бородавочников, тридцать или сорок человек выползли из своих ям и прыгали вокруг, по-звериному крича в предвкушении кровопролития.
Маклин почувствовал запах соленой воды. Перед ним, за моросящим дождем, позади лагеря раскинулось Большое Соленое озеро, уходившее к самому горизонту и пахнущее антисептиком, как больничная палата. Обожженный обрубок руки Маклина гноился, и ему очень хотелось поскорее окунуть его в целительную воду.
Перед Шейлой появился огромный рыжий бородач в кожаной куртке и брюках из грубой ткани. Он направил двустволку в голову Маклину.
— Дальше вы не пойдете.
Шейла остановилась. Она замахала трусиками перед лицом бородача.
— Эй, не стреляй! Мы не хотим никаких проблем!
— Он не будет стрелять, — спокойно сказал Маклин, улыбаясь бородатому. — Понимаешь, друг, мое ружье смотрит в спину молодой леди. Если ты снесешь мне голову или если любой из этих чертовых подонков выстрелит в меня или мальчишку, то мой палец нажмет на крючок и разнесет ей позвоночник. Посмотри на нее, друг! Только посмотри! Ни одного ожога! Ни одного! Нигде! Смотри, но не трогай! Как, ничего? Разве она не чудо?
Шейлу так и подмывало задрать футболку и продемонстрировать свои сиськи этому остолопу и прочим зевакам. Если бы герой войны когда-нибудь решил попробовать себя в роли сутенера, у него бы это получилось. Однако события казались ей настолько нереальными, что куда там полетам от ЛСД, и она обнаружила, что улыбается, чуть ли не смеется. Грязные мужчины, стоявшие вокруг с ружьями и ножами, уставились на нее. За ними столпились тощие женщины, которые смотрели на нее с крайней ненавистью.
Маклин заметил, что до главного трейлера оставалось еще примерно пятьдесят шагов.
— Мы хотим видеть Толстяка, — сказал он бородатому.
— Конечно! — Бородач не спешил опускать ружье. Его рот саркастически скривился. — Он регулярно встречается с шелудивыми бородавочниками! Угощает их шампанским и икрой. — Он ухмыльнулся. — Кто ты такой, чертяка, чтобы так думать?
— Меня зовут полковник Джеймс Маклин. Я служил пилотом во Вьетнаме, был сбит и провел год в такой дыре, по сравнению с которой это место — роскошный курорт. Я — военный, ты, пень глухой!
Маклин побагровел. «Дисциплина и контроль, — сказал он себе. — Дисциплина и контроль делают мужчину мужчиной». Он несколько раз глубоко вздохнул. В толпе слышались смешки, и кто-то плюнул в его правую щеку.
— Мы хотим видеть Толстяка, — заявил Маклин. — Он здесь вожак? У него больше всего оружия и еды?
— Гони их отсюда! — закричала коренастая женщина с вьющимися волосами, размахивая длинным вертелом. — Нам не нужны их чертовы болезни!
Роланд услышал сзади щелчок взведенного курка и понял, что кто-то держит ствол прямо за его головой. Он вздрогнул и медленно, с жесткой улыбкой, повернулся. Белобрысый парень примерно его возраста, одетый в дутую куртку, целился из ружья ему прямо между глаз.
— Ты воняешь, — сказал он.
Его карие мертвые глаза бросали Роланду вызов, чтобы тот сделал шаг. Роланд стоял спокойно, но его сердце стучало, как отбойный молоток.
— Я говорю, мы хотим видеть Толстяка, — повторил Маклин. — Вы проводите нас или как?
— Больно вы храбрые для бородавочников! — хрипло засмеялся бородатый.
Он оглядел Шейлу Фонтану, оценивая ее бюст и тело, затем опять посмотрел на автомат, который держал Маклин.
Роланд медленно поднял руку и так же медленно опустил ее в карман брюк. Палец белобрысого мальчишки лежал на спусковом крючке. Рука Роланда нашла то, что требовалось, и стала вытаскивать это.
— Оставишь женщину, тогда мы не убьем вас, — сказал Маклину бородатый. — Сможете убраться отсюда в свою нору. Мы забудем, что даже…
Маленькая пластиковая баночка ударилась о землю возле его левого сапога.
— Давай, — сказал Роланд, — возьми, понюхай.
Мужчина заколебался, посмотрел на остальных — те еще кричали и прыгали, пожирая Шейлу Фонтану глазами. Затем опустился на колени, поднял пузырек, брошенный Роландом, откупорил его и понюхал.
— Что за черт!..
— Мне убить его, мистер Лоури? — с надеждой спросил белобрысый.
— Нет! Опусти это чертово ружье!
Лоури снова втянул носом запах из баночки, и его большие голубые глаза начали слезиться.
— Опусти ружье! — рявкнул он, и мальчишка неохотно послушался.
— Ну что, отведете нас к Толстяку? — спросил Маклин. — Полагаю, ему понравится это нюхать, как и тебе, не так ли?
— Где вы это достали?
— Толстяк. Быстро!
Лоури закрыл пузырек, обвел взглядом остальных, оглянулся на трейлер и, прищурившись, задумался. Роланд понял, что извилин у этого типа раз-два и обчелся.
— Хорошо, — махнул он ружьем, — топай, осел.
— Убейте их! — завизжала коренастая. — Не дайте им заразить нас!
— Послушайте, вы, все! — Лоури в одной руке держал ружье, а в другой крепко зажал баночку с порошком. — Они не заразные. Они… просто грязные! Не такие, как другие бородавочники! Я беру ответственность на себя!
— Не пускай их! — закричала другая женщина. — Они чужаки!
— Пошли, — сказал Лоури Маклину. — Если попробуешь что-нибудь сотворить, станешь безголовым уродом. Понял?
Маклин не ответил. Он подтолкнул Шейлу вперед. Роланд последовал за ними к большому серебристому трейлеру. Их сопровождала группа, в которой среди прочих был и агрессивный мальчишка с ружьем.
В десяти шагах от трейлера Лоури приказал им остановиться. Он поднялся по нескольким кирпичным ступенькам к двери и постучал в нее прикладом.
— Кто там? — спросил высокий голос.
— Лоури, мистер Кемпка. Мне нужно кое-что вам показать.
Некоторое время ответа не было. Затем весь трейлер вздрогнул и немножко накренился: это Кемпка-Толстяк, который, как Маклин узнал от одного из бородавочников, заправлял делами в лагере на берегу озера, подошел к двери. Щелкнуло несколько задвижек. Дверь отворилась, но Маклин не смог увидеть того, кто открыл ее. Лоури велел подождать и вошел в трейлер. Дверь закрылась. Немедленно раздались проклятия и смешки, и снова полетели бутылки и банки.
— Ты псих, герой войны, — сказала Шейла. — Они не выпустят нас живыми.
— Раз уж мы пришли, другого пути у нас нет.
Она повернулась к нему, не обращая внимания на автомат. В ее глазах сверкал гнев.
— Ты что, думаешь, можешь убить меня, герой войны? Да как только ты нажмешь на спуск, эти подонки разорвут тебя на кусочки. Кто тебе сказал, что ты имеешь право пользоваться моими запасами? Это «колумбийский сахар» очень высокого качества, а ты им разбрасываешься!
Маклин едва заметно улыбнулся.
— Тебе нужен шанс? — Он не стал дожидаться ответа, потому что знал его. — Ты хочешь иметь пищу и воду? Хочешь спать под крышей, не опасаясь, что кто-нибудь убьет тебя? Я хочу того же, и Роланд тоже. Если мы бородавочники — это пустые мечты; но если мы станем здесь своими, у нас будет шанс этого добиться.
Шейла покачала головой, но, хотя и была разъярена потерей порошка, знала, что он прав. Мальчишка проявил настоящую смекалку, предложив такой выход.
— Ты псих, — обронила она.
— Это мы еще посмотрим.
Дверь трейлера открылась. Лоури высунул голову:
— Хорошо. Входите. Но сначала отдайте автомат.
— Так не пойдет. Автомат останется у меня, — возразил Маклин.
— Ты слышал, что я сказал, мистер?!
— Да, слышал. Автомат останется у меня.
Лоури оглянулся через плечо на человека внутри трейлера, потом сказал:
— Хорошо. Заходите, да побыстрее!
Они поднялись по ступенькам в трейлер, и Лоури закрыл за ними дверь, закрепив ее шваброй, а затем приставил двустволку к голове Маклина.
За столом в глубине комнаты сидела гора жира, одетая в перепачканную соусом футболку и шорты. Рыжие волосы стояли торчком, бороду украшали красно-зеленые полосы — от еды, напичканной пищевыми красителями. Голова выглядела слишком маленькой по сравнению с грудью и массивным животом. У этого человека было четыре подбородка! Его глаза казались маленькими черными бусинками на бледном, дряблом лице.
По трейлеру были разбросаны банки консервов, бутылки кока-колы, пепси и других напитков, у одной из стен громоздились около ста упаковок пива «Будвайзер». За толстяком возвышался целый арсенал: стойка с семью винтовками — одна из них снайперская, — старый автомат Томпсона, базука, различные пистолеты, висевшие на крючках. Перед ним на столе была насыпана горка кокаина из пластикового пузырька, который он крутил в пальцах. Рядом лежал пистолет «люгер», направленный дулом на посетителей.
Толстяк поднес щепотку кокаина к ноздрям и с наслаждением втянул, словно нюхал французские духи.
— У вас есть имена? — спросил он почти девичьим голосом.
— Меня зовут Маклин. Полковник Джеймс Маклин, бывший военнослужащий ВВС Соединенных Штатов. Это Роланд Кронингер и Шейла Фонтана.
Кемпка взял следующую щепоть кокаина и запустил ее в ноздрю.
— Где вы взяли это, полковник Маклин?
— Это мое, — сказала Шейла.
Она подумала, что никогда не видела более омерзительного существа. Даже в слабом желтом свете двух ламп, висевших в трейлере, она с трудом заставляла себя смотреть на Толстяка. Он выглядел как круглый уродец, а в мочках его длинных жирных ушей торчали серьги с бриллиантами.
— И что же, это все?
— Нет, — ответил Маклин. — Далеко не все. Там еще много кокаина и почти все виды таблеток.
— Таблетки, — повторил Кемпка. Его черные глаза нацелились на Маклина. — Какие?
— Всякие. ЛСД, сернил. Болеутоляющие. Транквилизаторы.
— Герой войны, да ты ни черта не смыслишь в колесах! — заметила Шейла и шагнула к Кемпке, и он опустил руку на «люгер». — «Черная прелесть», «шершень», «голубые ангелы», амфетамины, «шипучки» и «красные жала». Все — высокой очистки.
— Да? Вы занимались такими делами, молодая леди?
— В общем да. А чем занимались вы? — Она оглядела беспорядок в трейлере. — Разводили свиней?
Кемпка уставился на нее. У него задрожали подбородки, а потом медленно затрясся живот. Все его лицо колыхалось, будто желе, а с губ сорвался высокий девичий смешок.
— Хи-хи! — засмеялся он, щеки его покраснели. — Хи-хи! Разводил свиней! Хи-хи!
Он махнул толстой рукой Лоури, который пытался сдержать нервный смех. Успокоившись, Кемпка сказал:
— Нет, дорогая, я занимался не разведением свиней. У меня был оружейный магазин в Ранчо-Кордове, к востоку от Сакраменто. Вышло так, что я как раз упаковывал свой товар, когда бомбы стали падать в залив. У меня также хватило ума по пути на восток зайти в бакалейную лавку. Мистер Лоури был клерком в моем магазине. Некоторое время мы прятались в Национальном парке Эльдорадо. Дорога привела нас сюда, и в это же место устремились и другие. Вскоре образовалась маленькая коммуна. Большинство людей приходили для того, чтобы искупаться в озере. Они верили, что эта вода смоет радиацию и очистит их. — Он пожал объемистыми плечами. — Может, так и есть, может, и нет. В любом случае я наслаждаюсь, играя роль Царя горы или кого-то вроде Бога Отца. Если кто-то меня не слушается, я просто изгоняю его к бородавочникам или убиваю. — Толстяк снова хихикнул, его черные глаза весело засверкали. — Понимаешь, здесь я создаю законы. Я, Фредди Кемпка, последний из корпорации «Оружейный супермаркет Кемпки». О, это настоящий успех!
— Неплохо устроился, — пробормотала Шейла.
— Да. Неплохо устроился. — Он растирал кокаин между пальцев и нюхал по очереди каждой ноздрей. — Бог ты мой! Это мощный кокс, не так ли?
Он облизнул пальцы и посмотрел на Роланда Кронингера:
— А кем собираетесь стать вы, вольный кадет?
Роланд не ответил, но подумал: «Я заткну тебе пасть, толстый ослище».
— Как вы оказались в стане бородавочников, полковник? — хихикнул Кемпка.
Маклин рассказал, как разрушился «Дом Земли» и как они выбрались с мальчишкой. Он не упомянул Солдата-Тень, потому что знал: тот не любил, когда о нем говорят с незнакомцами.
— Я понимаю, — сказал Кемпка, когда он закончил. — Да, как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. Ну что ж, думаю, вы пришли и принесли хорошие наркотики с определенной целью. С какой?
— Мы хотим поселиться в лагере, получить палатку и запас еды.
— Все палатки, которые у нас есть, притащили на собственном горбу те, кто в них живет. Они все переполнены. Мест нет, полковник!
— Найдите. Дайте нам палатку и немного еды, и у вас будет недельный рацион кокаина и таблеток. Можете называть это рентой.
— А что я буду делать с наркотиками, сэр?
Роланд рассмеялся, и Кемпка взглянул на него из-под полуприкрытых век.
— Ну как же, мистер, — шагнул вперед Роланд. — Вы прекрасно понимаете, за эти наркотики можно взять что угодно! За кайф вы можете купить человеческие умы, потому что каждому сейчас хочется забыться. Они отдадут вам все, что вы пожелаете: еду, оружие, горючее — все.
— У меня уже все это есть.
— Вполне возможно, — согласился Роланд. — Но вы уверены, что вам этого хватит? Что, если завтра в лагерь приедет кто-то в еще большем трейлере? И у них будет больше оружия, чем у вас? Что, если они окажутся сильнее и подлее? Люди снаружи, — он кивнул на дверь, — только и ждут кого-нибудь сильного, кто скажет им, что делать. Они хотят, чтобы ими командовали. Они не хотят думать сами. Вот способ положить их умы в свой карман. — Он показал на белоснежную горку.
Кемпка и Роланд молча уставились друг на друга. Подростку казалось, что он смотрит на гигантского слизняка. Черные глаза Кемпки впились в Роланда, и наконец слабая улыбка скользнула по его губам.
— Эти наркотики купят мне милашку вольного кадета?
Роланд не знал, что ответить. Должно быть, ошеломление проявилось на его лице, потому что Кемпка фыркнул и захихикал. Смех оборвался, и Толстяк сказал Маклину:
— Что мешает мне сейчас убить вас и забрать все наркотики, полковник?
— Одно: дурь зарыта на территории бородавочников. И только Роланд знает, где они. Он будет приносить порцию раз в неделю, но если кто-нибудь вздумает пойти за ним, то останется без головы.
Кемпка побарабанил пальцами по столу, глядя на горку кокаина, на Маклина и Роланда — минуя женщину — и снова на «колумбийский сахар».
— Я знаю, куда девать наркотики, мистер Кемпка, — сказал Лоури. — Вчера пришел парень с газовым обогревателем, который наверняка мог бы утеплить ваш трейлер. У другого парня есть целый мешок виски. И нам нужны шины для грузовика. Я с удовольствием отобрал бы и обогреватель, и бутылки «Джек Дэниелс», но оба новеньких вооружены до зубов. К тому же, возможно, неплохо было бы продавать наркотики за стволы.
— Я сам решу, хорошая это мысль или нет. — Кемпка нахмурился, и его лицо пошло рябью. Он шумно выдохнул. — Найди им палатку. Поближе к трейлеру. И скажи всем, что если кто-нибудь их тронет, то будет отвечать перед Фредди Кемпкой. — Толстяк широко улыбнулся Маклину. — Полковник, я полагаю, что ты и твои друзья станете очень интересным дополнением к нашей маленькой семье. Думаю, мы могли бы называть вас фармацевтами, не так ли?
— Думаю, что да. — Маклин подождал, пока Лоури опустит ружье, и сам в свою очередь опустил автомат.
— Теперь все довольны? — Толстяк уставился на Роланда Кронингера черными жадными глазами.
Лоури привел их к маленькой палатке в тридцати ярдах от трейлера. Ее занимала молодая пара. Девушка держала на коленях спеленатого младенца. Лоури направил ружье в голову парню и сказал:
— Убирайся!
Осунувшийся и изможденный, с провалившимися от усталости глазами, парень сунул руку под спальным мешком. Он занес руку с охотничьим ножом, но Лоури шагнул вперед и сапогом со всей силы наступил на тонкое запястье. Роланд смотрел во все глаза, как человеку ломали кости. Взгляд мальчишки был пустым, ничего не выражающим, даже когда раздался хруст: Лоури лишь выполнил приказ.
Младенец заплакал, девушка вскрикнула, но молодой мужчина только держался за сломанное запястье и тупо смотрел на Лоури.
— Вон! — Бородач приставил ружье к голове жертвы. — Или ты глухой, придурок?
Они тяжело поднялись на ноги. Парень остановился, чтобы здоровой рукой собрать спальные мешки и рюкзак, но Лоури схватил его за шиворот и выкинул наружу. Мужчина упал на землю. Его жена зарыдала, бросилась к нему. Собралась толпа зевак.
— Животные! Грязные животные! Это наша палатка! Наша! — завизжала девушка.
— Теперь уже не ваша! — Лоури показал ружьем на территорию бородавочников. — А ну брысь!
— Это несправедливо! Несправедливо! — рыдала бедняжка.
Она умоляюще глядела на собравшихся зрителей. Роланд, Маклин и Шейла тоже посматривали кругом; на всех лицах в толпе читалось одно и то же: вялое равнодушное любопытство, как будто они смотрели телевизор. Хотя кое у кого еще можно было заметить слабое выражение отвращения или жалости, большинство зевак были уже свободны от всех эмоций.
— Помогите нам! — умоляла девушка. — Пожалуйста… кто-нибудь, помогите!
У нескольких человек было оружие, но никто не вмешался. Маклин понимал почему: иначе не выжить. Здесь властвовал Фредди Кемпка, а Лоури был его лейтенантом — возможно, одним из многих, которых он использовал как уши и глаза.
— Убирайтесь, — повторил Лоури.
Женщина выла и рыдала, но мужчина наконец встал и с помертвевшими глазами побежденного медленно побрел туда, где ржавели обломки машин и разлагались трупы. Лицо его жены исказила ненависть. Держа ребенка на руках, она встала и закричала толпе:
— Это случится и с вами! Вы еще поймете! Они заберут все, что у вас есть! Придут и вышвырнут вас вон!
Лоури размахнулся и прикладом стукнул младенца по голове. Сила удара свалила женщину на землю. Детский плач затих навсегда. Мать посмотрела в лицо ребенка и издала слабый сдавленный стон.
Шейла Фонтана не верила своим глазам. Она хотела отвернуться, но не смогла. Ее мутило, в ушах звучал крик младенца и эхом отдавался в голове. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Молодой мужчина, ходячий труп в лохмотьях, шел через равнину, даже не потрудившись оглянуться. Наконец девушка с судорожным вздохом встала, прижимая безмолвное дитя к груди. Ее огромные выпученные глаза встретились с глазами Шейлы. Шейла почувствовала, что ее душа превратилась в пепел.
«Если бы только ребенок перестал плакать, — подумала она. — Если бы только…»
Молодая мать последовала за мужем в туман. Зеваки начали расходиться.
Лоури опустил приклад ружья на землю и, кивнув на палатку, сказал:
— Похоже, у нас появилось свободное место, полковник.
— Вы… как вы могли? — спросила Шейла. Ее трясло и тошнило, но лицо оставалось бесстрастным, а взгляд — холодным и суровым.
— Нельзя забывать, кто здесь диктует правила. Ну? Так вам нужна палатка или нет?
— Нужна, — ответил Маклин.
— Тогда входите. Здесь даже есть пара спальных мешков и немного еды. Прямо как дома?
Маклин и Роланд вошли в палатку.
— А где буду жить я? — спросила Шейла.
Он улыбнулся, оглядывая ее сверху донизу:
— У меня в трейлере есть классный спальный мешок. Понимаешь, обычно я сплю с мистером Кемпкой, но я не сторонник этого. Он любит молоденьких мальчиков и ни черта не понимает в женщинах. Что ты на это скажешь?
Шейла ощутила запах его тела и не могла решить, кто же хуже: он или герой войны.
— Забудь об этом, — сказала она. — Я остаюсь здесь.
— Рано или поздно ты будешь моей.
— Когда ад замерзнет.
Лоури послюнил палец и выставил его, чтобы определить направление ветра.
— Становится довольно морозно, дорогая, — заметил он, затем засмеялся и не спеша направился к трейлеру.
Фонтана презрительно посмотрела на него, потом обернулась в сторону бородавочников и увидела неясные силуэты мужчины и женщины, шедших через туман в неизвестность.
«У них не было ни малейших шансов, — успокаивала она себя. — Возможно, они и сами знали это. Ребенок все равно бы умер. Конечно. Он был едва жив».
Но этот случай оставил в ее памяти более глубокий след, чем все испытанное раньше: она не могла не думать о том, что там, где несколькими минутами раньше был человек, теперь зияет пустота. И все это случилось из-за ее наркотиков, из-за того, что она пришла сюда с одноруким полковником и заигравшимся в войну сопляком. Ей вспомнились слова Руди: «Каждый сам прикрывает свою задницу».
Молодая пара пропала из виду за пеленой дождя. Шейла повернулась спиной к земле бородавочников и проскользнула в палатку.

Глава 39
Райский уголок

— Свет! — закричал, указывая вдаль, Джош. — Посмотрите! Там впереди свет!
Они шли по шоссе, тянувшемуся через безжизненные окраины. Сван и Леона тоже увидели свет, который заметил Джош: голубовато-белая иллюминация отражалась от низких густых облаков.
— Это Мэтсон, — сказала Леона, ехавшая на коне без седла. — Боже всемогущий! У них в Мэтсоне есть электричество!
— Сколько там живет народу? — спросил ее Джош, стараясь перекричать ветер.
— Тринадцать-четырнадцать тысяч. Это действительно город.
— Слава богу! Они, должно быть, починили электростанцию! Сегодня вечером у нас будет горячая пища!
Джош с новой силой налег на тачку, будто у него на пятках выросли крылья. Сван шла за ним с ивовым прутиком и маленькой сумкой, а Леона коленями понукала Мула, чтобы он шел вперед. Конь слушался ее беспрекословно, он был рад снова служить кому-то. Где-то позади маленький терьер понюхал воздух и тихо зарычал, но тем не менее последовал за ними.
В облаках, накрывших Мэтсон, сверкали молнии, ветер приносил раскаты грома. Рано утром путники покинули ферму Джаспинов и целый день шли по узкому шоссе. Джош пытался надеть на Мула седло и уздечку, но, хотя конь вел себя покорно, никак не получалось нацепить на него сбрую. Седло упорно сползало, и Джош не мог сообразить, как надевается уздечка. Каждый раз, когда Мул начинал всхрапывать, Джош отпрыгивал назад, ожидая, что животное взбрыкнет и встанет на дыбы, и в конце концов бросил эту затею. Однако конь принял вес Леоны без возражений, несколько миль он нес и Сван. Казалось, он был очень доволен, что присоединился к девочке, и следовал за ней, как щенок. Иногда из темноты доносился лай — терьер давал им знать, что он рядом.
Сердце Джоша заколотилось. Этот свет выглядел воистину прекрасным — лучше был разве что тот знаменательный свет фонарика, который пронзил темноту подвала Поу-Поу.
«Бог ты мой! — подумал он. — Горячая пища, теплое место для сна и — верх наслаждения! — возможно, даже настоящий туалет!»
Приближалась гроза, но ему было все равно. Этой ночью они будут отдыхать в роскоши!
Джош повернулся к Сван и Леоне:
— Господи, мы возвращаемся к цивилизации!
Он сказал это так громко, что даже ветер смутился, а Мул подпрыгнул.
Но улыбка застыла на лице Леоны и постепенно начала исчезать. Пальцы женщины вцепились в черную гриву Мула.
Она не была уверена в том, что именно увидела. Совсем не уверена.
«Это была игра света, — подумала она. — Световая иллюзия. Да, точно. Всего лишь».
Леоне показалось, что на месте лица у Джоша Хатчинса она увидела череп. Но это произошло слишком быстро, она и моргнуть не успела, как череп исчез.
Она уставилась на затылок Сван.
«О господи, — разволновалась Леона, — что я буду делать, если лицо ребенка окажется таким же?»
Ей потребовалось некоторое время, чтобы собрать все свое мужество.
— Сван? — позвала она тонким испуганным голосом.
— Мэм? — Сван оглянулась.
Леона затаила дыхание.
— Да, мэм? — повторила девочка.
Старушка заставила себя улыбнуться.
— Ох… так, ничего, — сказала она и пожала плечами: череп не проявился. — Я… только хотела увидеть твое лицо.
— Мое лицо? Зачем?
— Я просто думала… какое оно прелестное. — Леона запнулась, поняв свою ошибку. — Я имею в виду, каким оно станет красивым, когда заживет. А так и будет! Ты ведь знаешь, что это за штука — кожа. Конечно, да! Все заживет, и ты будешь хорошенькой, как картинка!
Сван не ответила. Она вспомнила ужас, который испытала, увидев себя в зеркале, когда принимала ванну.
— Не думаю, что мое лицо когда-нибудь заживет, — сказала она откровенно.
Неожиданно ужасная мысль осенила ее.
— Уж не боитесь ли вы… — На мгновение она замолчала, не в состоянии выговорить это. — Вы не считаете… что я испугаю жителей Мэтсона?
— Конечно нет! Даже не думай о таком!
Подобная мысль действительно не возникала у Леоны, но теперь старушка подумала, что, увидев Джоша и Сван, жители города, пожалуй, умрут от страха.
— Кожа у тебя скоро заживет, — подтвердила Леона. — Кроме того, это всего лишь внешнее лицо.
— Внешнее лицо?
— Да. Каждый имеет два лица, детка: внешнее и внутреннее. Внешнее — такое, как тебя видят люди, а внутреннее — то, как ты действительно выглядишь, настоящее лицо. Если бы можно было стряхнуть внешнее лицо, то мир увидел бы, каков человек на самом деле.
— Стряхнуть? А как?
Леона улыбнулась:
— Ну, Господь пока не придумал способа это сделать. Но еще придумает. Иногда все же можно увидеть подлинное лицо человека, но только на секунду или две: если ты посмотришь пристальнее, то разглядишь внутреннее лицо, возможно не очень-то и отличающееся от внешней маски.
Она кивнула, глядя вперед, на огни Мэтсона.
— Я видела довольно красивых людей с уродливыми внутренними лицами. И встречала некоторых мирных деревенских жителей с кривыми зубами и большими носами, но с небесным светом в глазах. Я знаю, что если бы можно было видеть их внутренние лица, то их красота заставляла бы преклонять колени. Примерно такое же внутреннее лицо и у тебя. И у Джоша тоже. Так ли уж важно, каково твое внешнее лицо?
Девочка несколько мгновений колебалась.
— Хотелось бы верить.
— Тогда просто прими это за правду, — сказала Леона, и Сван успокоилась.
Свет манил их вперед. Шоссе взобралось еще на один холм, затем, плавно изгибаясь, стало спускаться к городу. На горизонте сверкнула молния. Мул под Леоной фыркнул и заржал. Сван услышала в лошадином ржании нервную ноту.
«Мул взволнован, потому что скоро мы придем к людям», — подумала она.
Но нет — это не были звуки эмоционального возбуждения; Сван почувствовала в них недоверие. Нервозность коня передалась ей, она ощутила беспокойство, будто безмятежно шла через широкое золотое поле, а фермер в красной кепке прокричал ей: «Эй, девочка, берегись, в этих зарослях гадюки!»
Не то чтобы она боялась змей — совсем нет. Однажды, когда ей было пять лет, она подняла змею прямо из травы, пробежала пальцами по красивой переливающейся спинке и полоскам на хвосте. Затем положила ее обратно и смотрела, как змея неторопливо уползает прочь. И только позднее, когда рассказала об этом маме и получила в ответ взбучку, Сван поняла, что нужно было бояться.
Мул заржал и замотал головой. Они спустились с холма и подошли к зеленому щиту: «Добро пожаловать в Мэтсон, штат Канзас! Мы сильны, горды и справедливы!»
Джош неожиданно остановился, и Сван чуть не налетела на него.
— Что случилось? — спросила Леона.
— Смотрите.
Он показал на город.
Дома и строения окутывала темнота, света не было ни в одном оконце, ни на одном крылечке. Не горели фонари на улицах, не было видно фар, не отсвечивали дорожные знаки и разметка. Мерцание, которое отражали облака, исходило откуда-то из середины города, из-за мертвых темных строений, разбросанных по сторонам шоссе. Не было слышно ни звука, только выл ветер.
— Думаю, источник света — где-то в центре города, — сказал Джош. — Если здесь есть электричество, то почему же нет света в окнах домов?
— Может быть, все в одном месте? — предположила Леона. — На стадионе, в мэрии или еще где-нибудь.
Джош кивнул.
— Тогда там должны быть машины, — решил он, — и должны работать светофоры. Я не вижу ни одного.
— Может, они берегут электричество? Наверное, станция еще не такая надежная?
— Может быть, — ответил Джош.
Но в Мэтсоне было что-то жуткое. Почему не горел свет в окнах домов, когда где-то в центре все сверкало от огней? И везде было тихо — очень, очень тихо. У Джоша появилось такое чувство, что им следует повернуть назад, но ветер был холодным, и они уже немало прошли. В городе должны быть люди! Конечно! Они все собрались в одном месте, как предположила Леона. Может, у них собрание или еще что-то. В любом случае пути назад не было. Он снова принялся толкать тачку. Сван последовала за ним, а конь с Леоной на спине — за Сван. Слева, обгоняя их, через сорняки бежал терьер.
Другой дорожный щит рекламировал местный мотель: «Бассейн! Кабельное телевидение!», третий сообщал, что лучшие кофе и бифштексы в городе можно найти в ресторане «Хайтауэр» на Кейвинер-стрит.
Они шли по дороге между полей. Сперва миновали что-то темное и шаровидное, затем — общественный бассейн, где стулья и шезлонги были свалены так, что образовывали цепочку-изгородь. Последний дорожный щит оповещал об июльской распродаже фейерверков в «Торговом доме К» на Биллапс-стрит, и они вступили в Мэтсон.
Милый городок, подумал Джош, когда они проходили по главной улице. Здания из камня и бревен знаменовали собой городскую черту. Чуть дальше дома были в основном кирпичными, многие из них одноэтажными — вполне обычные, но довольно славные. В районе маленьких лавочек и магазинов была установлена статуя: на пьедестале кто-то коленопреклоненный держал одну руку на Библии, а другую вздымал к небу, напоминая Джошу шоу Энди Гриффита. Над одним из магазинов раскачивался навес, а окна в Первом гражданском банке Мэтсона были выбиты. Из мебельного магазина была вытащена вся обстановка, свалена на улице в кучу и сожжена. Рядом стояла перевернутая полицейская машина, тоже сгоревшая дотла. Джош не стал заглядывать внутрь. Над головой прогремел гром, молния заплясала по небу.
Чуть дальше они нашли стоянку подержанных авто. «Марка дядюшки Ройса!» — гласило объявление. Под рядами разноцветных развевающихся транспарантов стояло шесть пыльных машин. Джош проверил их все, одну за другой. Сван и Леона ждали, Мул беспокойно фыркал. Две оказались с проколотыми шинами, третья — с разбитыми окнами. Остальные — «импала», «форд-файрлэйн» и красный пикап — с виду казались в приличном состоянии. Джош вошел в маленькую контору, увидел широко открытую дверь и с помощью фонаря отыскал на доске ключи ко всем трем машинам. Он забрал их и стал методично пробовать. «Импала» не издала ни звука, пикап был мертв, а двигатель последнего автомобиля зашипел, заскрежетал так, будто железную цепь волочили по гравию, и затих. Джош открыл капот и обнаружил, что мотор полностью раскурочен — видимо, топором.
— Черт побери! — выругался Хатчинс, и его фонарь выхватил что-то, накорябанное на сухой грязной крышке изнутри: «Да восславят все лорда Альвина».
Он уставился на корявую надпись, вспоминая, что уже видел подобную — хотя и выведенную другой рукой и при других обстоятельствах — в доме Джаспинов прошлой ночью.
Вернувшись к Сван и Леоне, он сказал:
— Все эти машины сломаны. Думаю, кто-то специально их разворотил. — И посмотрел в сторону света, который теперь был намного ближе. — Ну, — заключил он, — пойдем узнаем, что это такое?
Леона взглянула на него, затем быстро отвела глаза: она не была уверена, что снова не увидела череп. В этом странном свете она не могла сказать наверняка. Ее сердце заколотилось сильнее, и она не знала, что делать или говорить.
Джош снова стал толкать тачку перед собой. Терьер тявкнул несколько раз вдалеке и замолк. Они передвигались по главной улице мимо магазинов с разбитыми витринами, мимо все большего числа перевернутых и сожженных машин. Свет принуждал их идти вперед; и хотя у каждого из них были собственные проблемы, они шли с надеждой, как мотылек летит на свечу.
Небольшой дорожный знак на углу указывал направо: «Институт нервных расстройств, 2 мили». Джош посмотрел туда и не увидел ничего, кроме темноты.
— Это приют для психов, — сказала Леона.
— Приют для кого? — Он поразился. — Что это значит?
— Сумасшедший дом. Ну, знаешь, куда помещают людей, у которых крыша поехала. Этот — один из известнейших в штате. Полный людей, слишком ненормальных для тюрьмы.
— Вы имеете в виду… психов-преступников?
— Да, точно.
— Вот здорово, — сказал Джош.
Чем быстрее они уйдут из этого города, тем лучше! Он не хотел гулять за две мили от психбольницы, полной свихнувшихся убийц. Бросив взгляд в темноту, где пряталось это заведение, он почувствовал, как кожа покрывается мурашками.
Они прошли еще один квартал молчаливых домов, миновали темный мотель «Мэтсон» и ресторан «Хайтауэр» и попали на огромную автостоянку. Перед ними, освещенный и блистающий, стоял «Торговый дом К», а рядом с ним — гигантский супермаркет.
— Боже всемогущий! — выдохнул Джош. — Магазины!
Сван и Леона уставились на это зрелище так, будто никогда раньше не видели таких светлых и огромных витрин. Автоматические мощные прожекторы освещали желтым мерцанием участок парковки, где стояло примерно пятьдесят-шестьдесят машин, спальных прицепов и пикапов. Все было припорошено канзасской пылью. Джош был совершенно ошеломлен, и ему пришлось побалансировать, чтобы его не свалил ветер. Раз там горело электричество, пришло ему в голову, значит холодильники в супермаркете должны действовать и внутри, разумеется, есть бифштексы, мороженое, холодное пиво, яйца, бекон, ветчина и еще бог знает что. Он посмотрел на ярко освещенные витрины «Торгового дома К», лихорадочно соображая, какие еще радости поджидают их. Радио и батарейки, карманные фонари и лампы, оружие, перчатки, керосиновые обогреватели, плащи! Он не знал, что делать, плакать или смеяться от радости, но оттолкнул тачку в сторону и направился к «Торговому дому К», словно в бреду.
— Подожди! — закричала Леона, слезла с коня и поспешила за Джошем. — Подожди минутку!
Сван поставила сумку на землю и, держа в руке Плаксу, пошла за Леоной. Следом брел конь. Терьер несколько раз тявкнул, заполз под брошенный «фольксваген» и стал оттуда наблюдать за продвижением людей через автостоянку.
— Подожди! — снова позвала Леона, не поспевая за Джошем, а он несся к супермаркету на всех парах.
— Джош! Подожди нас! — крикнула Сван и поторопилась вдогонку.
Некоторые витрины были разбиты, но Джош решил, что это сделал ветер. Он не имел представления о том, почему свет горел только здесь и нигде больше. «Торговый дом К» и супермаркет были похожи на два родника в сожженной пустыне. Сердце у Джоша выскакивало из груди.
«Сласти! — подумал он жадно. — Булочки! Глазированные орехи!»
Он боялся, что ноги откажут ему прежде, чем он доберется до «Торгового дома К», или что видение задрожит и исчезнет, когда он пройдет в одну из дверей. Но ничего подобного не произошло: он вошел в огромный магазин и застыл. Полки и витрины ломились от радостей жизни с магическими надписями «Закуски», «Сласти», «Спортивные товары», «Все для автомобилей», «Товары для дома» на деревянной афише со стрелками, указывающими на различные секции магазина.
— Боже мой! — воскликнул Джош, полупьяный от экстаза.
Вошла Сван, затем Леона. Терьер тоже проскочил внутрь, промчался мимо Джоша и исчез в центральном торговом ряду. Дверь закрылась, и они все вместе очутились в магазине, а конь ржал и метался снаружи.
Миновав витрины с грилями и мешками древесного угля, Джош бросился к сластям. Ему до дрожи хотелось шоколадных конфет. Он проглотил три «Милки вэй» и начал уплетать содержимое полуфунтового пакета «Эм-энд-эмс». Леона подошла к стойке с толстыми спортивными носками. Сван бродила среди прилавков, пораженная обилием товаров и непривычно яркими красками.
Набив рот шоколадом, Джош переключился на сигареты, сигары и трубки с табаком. Он выбрал пачку «Хав-а-Тампа Джуэлс», нашел рядом спички, сунул сигару в рот, зажег, глубоко затянулся. Он чувствовал себя так, будто попал в рай. Но еще не все удовольствия супермаркета он испробовал.
Где-то далеко впереди несколько раз пролаял терьер. Сван оглядела проходы, но не увидела собаки. Ей не понравился этот лай, потому что он нес предупреждение, и, после того как терьер загавкал снова, она услышала визг, будто песика ударили. Затем последовал еще более злобный лай.
— Джош! — позвала Сван.
Его голову окружало облако ароматного дыма. Он затянулся сигарой и снова набил рот конфетами. Их было столько, что он не сумел ответить Сван, а только помахал ей.
Девочка медленно направилась вглубь магазина, а терьер все продолжал лаять. Она подошла к трем манекенам в костюмах. На одном из них, стоявшем в середине, была голубая бейсболка. Сван подумала, что она совсем не вяжется с этим костюмом, но должна оказаться ей впору. Она встала на цыпочки и сняла кепку.
Восково-бледная голова целиком отвалилась от плеч манекена, скатилась из жесткого белого воротничка рубашки и упала прямо к ногам ребенка со звуком, похожим на удар молотка по арбузу.
Сван уставилась на нее широко раскрытыми глазами, держа кепку в одной руке, а Плаксу — в другой. Слипшиеся седые волосы, выпученные глаза в потемневших глазницах; на щеках и подбородке — следы седых бакенбард. Теперь она разглядела красное мясо и желтый срез кости там, где голова была срублена с человеческой шеи.
Быстро заморгав, девочка посмотрела на другие манекены. У одного из них была голова подростка: его рот раскрылся и язык вывалился наружу, глаза были заведены к потолку, корочка крови застыла на ноздрях. У третьего — голова пожилого мужчины, лицо которого кто-то разрисовал цветными мелками.
В ужасе Сван попятилась по проходу — и задела четвертый и пятый манекены в женской одежде. Срубленные головы женщины средних лет и маленькой рыжей девочки выскочили из воротников и упали по другую сторону. Лицо ребенка оказалось повернуто к Сван. Страшный рот с засохшей кровью был раскрыт в беззвучном плаче.
Сван закричала. Она кричала долго и громко и не могла остановиться. С воплем понеслась она прочь от человеческих голов и, пока бежала, видела вокруг новые манекены, и еще, еще: одни — с разбитыми и измятыми головами, другие — разрисованные фальшивыми улыбками. Она подумала, что если не перестанет кричать, то ее легкие разорвутся, и когда почти добежала до Джоша и Леоны, кричать уже не могла, потому что израсходовала весь воздух. Часто дыша, она уходила прочь от страшных голов и за возгласом Джоша расслышала, как в дальнем конце магазина завизжал от боли терьер.
— Сван! — позвал Джош, выплевывая полупрожеванную конфету. Он видел, что она бежит к нему — с лицом желтым, как канзасская пыль, заливаясь слезами. — Что слу…
— Объявляется специальный приз! — раздался веселый голос из оживших громкоговорителей супермаркета. — Вниманию всех в магазине! Объявляется специальный приз! У входа три новых гостя! Поспешите для наилучших сделок!
Они услышали нараставший шум мотоциклов. Джош подхватил Сван как раз в тот момент, когда байк пронесся мимо них по проходу. Сидевший на нем был одет дорожным полицейским, но в индейском головном уборе.
— Сзади! — закричала Леона, и Джош со Сван на руках перепрыгнул через прилавок с ванночками для льда.
Мотоцикл за его спиной был остановлен витриной с транзисторами. Множество фигур бежало к ним через проходы между полками, а громкоговорители повторяли снова и снова: «Объявляется специальный приз!»
К ним двигался громадный чернобородый человек, толкавший перед собой тележку-корзину, в которой сидел скрюченный карлик. За ним следовали другие — самого разного возраста и наружности, во всевозможных нарядах, от костюмов до купальных халатов, некоторые с запудренными добела лицами или с нарисованными на них полосками. Джош с ужасом понял, что большинство несли с собой оружие: топоры, пики, мотыги, садовые ножницы, ружья, ножи и цепи. Проходы были полны людей, которые прыгали перед прилавками, ухмыляясь и визжа.
Джош, Сван и Леона прижались друг к другу под натиском орущей толпы из сорока с лишним мужчин.
«Сберегите дитя!» — подумал Джош.
Когда один из бандитов подполз, чтобы схватить Сван за руку, Хатчинс ударил его по ребрам так, что затрещали кости и нападавший полетел в толпу. Это действие вызвало одобрительные возгласы. Сидевший в тележке уродливый карлик, чье морщинистое лицо было изрисовано оранжевыми молниями, закричал:
— Свежее мясо! Свежее мясо!
Другие подхватили его крик. Истощенный человек дернул Леону за волосы, кто-то еще схватил ее за руку и потянул в толпу. Словно дикая кошка, она стала отбиваться руками и ногами, отталкивая своих мучителей. Тяжелое тело приземлилось на плечи Джошу, царапая ему глаза, но он развернулся и закинул этого гада обратно в море злобных лиц. Сван защищалась Плаксой, била по страшным мордам и носам.
— Свежее мясо! — кричал карлик. — Спешите взять свежее мясо!
Чернобородый прихлопывал в ладоши и танцевал.
Джош ударил кого-то квадратного в рот, и два зуба вылетели, словно брошенные в игре кости.
— Прочь! — взревел он. — Прочь от нас!
Но они подступали все ближе, и их было слишком много. Трое мужчин тянули Леону в толпу. Джош мельком увидел ее испуганное лицо. Кулак поднялся и опустился, и ноги Леоны отказали.
«Черт бы их побрал! — ругался Джош, ударяя ногой ближайшего маньяка по коленной чашечке. — Сберегите дитя! Я должен сберечь ее».
Его ударили кулаком по почкам, сбили с ног, и он невольно отпустил Сван, которую держал все это время. Пальцы хлестали его по глазам, кулак бил в челюсть, ботинки и сапоги врезались в бока и спину, и казалось, весь мир слился в едином насилии.
— Сван! — закричал Джош, пытаясь подняться.
Люди бросились на него, как крысы. Сквозь красную пелену боли Джош увидел человека с огромными рыбьими глазами — тот стоял над ним с топором. Джош непроизвольно выбросил руку вверх, чтобы защититься, но он знал, что топор вскоре опустится и все будет кончено.
«О черт! — подумал он, когда изо рта у него потекла кровь. — Славное тут местечко!»
Он собрал волю для броска, надеясь, что сумеет из последних сил встать и ударить, вышибить этому ублюдку мозги. Топор достиг высшей точки замаха.
— Отставить! — неожиданно раздался голос.
Эффект оказался такой же, какой производит на диких зверей щелчок кнута. Почти все до единого остановились и отошли назад. Человек с рыбьими глазами осторожно опустил топор, другие тоже оставили Джоша в покое. Он сел, увидел Сван и притянул ее к себе; девочка все еще держала Плаксу и сама плакала от испуга. Леона стояла на четвереньках неподалеку, из пореза над левым глазом сочилась кровь, на скуле вздувался багровый кровоподтек.
Толпа расступилась, кого-то пропуская. Грузный лысый мужчина в комбинезоне и ковбойских сапогах, с голой грудью и с мегафоном в мускулистых руках, украшенных разноцветными татуировками, вошел в круг. Он посмотрел на Джоша темными глазами из-под нависших неандертальских бровей.
«О черт! — подумал Джош. — Парень не мельче любого борца-тяжеловеса».
За лысым неандертальцем подошли еще двое с разрисованными лицами, на плечах они несли туалетную кабинку. В ней сидел мужчина в темно-пурпурной мантии, с белыми, до плеч, вьющимися волосами. Его лицо было узкое, вытянутое, с волнистой светлой бородой, глаза под густыми белыми бровями — мутного оливкового цвета. Их оттенок напомнил Джошу пруд возле дома, где он провел детство: однажды летним утром в этом водоеме утонули два маленьких мальчика. Джошу тогда сказали, что на дне лежит, свернувшись кольцами, чудовище и ждет очередных жертв.
Этому молодому человеку было лет двадцать — двадцать пять. Он был в белых перчатках, джинсах, кроссовках «Адидас» и красной рубашке. На лбу был нарисован зеленый знак доллара, на левой скуле — красное распятие, а на правой — черные вилы дьявола.
Неандерталец поднес рупор ко рту и проорал:
— Да восславят все лорда Альвина!

Глава 40
Чей-то крик перерождения

Маклин услышал в ночи пение сирен и понял — пора. Он осторожно выполз из спального мешка, чтобы не побеспокоить Роланда и Шейлу. Полковник боялся боли и не хотел, чтобы кто-то из них пошел вместе с ним и видел его слабость.
Выйдя из палатки на холодный воздух, Маклин медленно двинулся в сторону озера. Вокруг поблескивали факелы и костры лагеря, ветер трепал черно-зеленоватые бинты, которыми был перевязан обрубок его руки. Полковник ощущал тошнотворный запах: уже несколько дней кость гнила. Началось заражение. Левая ладонь Маклина опустилась на рукоятку ножа, висевшего на поясе его брюк. Ему предстояло вскрыть рану и окунуть плоть в целебные воды Большого Соленого озера.

Едва полковник вышел из палатки, проснулся и сел Роланд Кронингер. Автомат был зажат у него в руках. Он всегда спал с ним, держал при себе, даже когда Шейла Фонтана позволяла ему заниматься с ней непристойностями. Роланд любил смотреть, как она проделывала это с Королем. Они, в свою очередь, кормили ее и защищали от других мужчин. Трио сложилось отличное. Роланд знал, куда пошел Король и зачем. В последнее время рана Короля пахла очень скверно. Вскоре Роланд услышит в ночи крик, какие он часто слышал, когда лагерь успокаивался. Он был Рыцарем Короля и полагал, что всегда должен находиться с ним, чтобы помогать ему, но это Король хотел сделать один. Роланд снова лег, автомат покоился на его груди. Шейла что-то пробормотала и вздрогнула во сне. Роланд лежал и ждал, когда раздастся крик, знаменующий перерождение Короля.

Маклин миновал шалаши, картонные коробки-убежища и машины, в которых обитали целые семьи. Запах соленой воды жалил ноздри, обещая боль и очищение, превосходящие все, что Маклин когда-либо испытывал. Земля начала медленно спускаться к краю воды, вокруг валялись окровавленная одежда, тряпки, повязки и бинты, сорванные или сброшенные исцелявшимися до него.
Он вспомнил крики, которые слышал по ночам, и его нервы дрогнули. Он остановился менее чем в двадцати шагах от того места, где озеро подбиралось к скалистому берегу. Его призрачная рука зудела, и обрубок болезненно пульсировал в такт сердцебиению.
«Я не могу! — подумал он. — Господи, я не могу!»
— Дисциплина и контроль, мистер, — сказал голос справа от него.
Там с луноподобным лицом, изрисованным камуфляжными полосками коммандос под краем шлема, стоял Солдат-Тень, уперев белые, как кость, руки в бока.
— Если ты упустишь эту возможность, то что же у тебя останется?
Маклин не ответил. Плеск воды у берега был одновременно и соблазнительным, и пугающим.
— Что, нервишки сдали, Джимми? — спросил Солдат-Тень, и Маклину показалось, что его голос похож на голос отца. В нем звучали те же ноты насмешливого отвращения. — Ну, это неудивительно, — продолжал Солдат-Тень. — Тебе ведь удалось уничтожить этот дерьмовый «Дом Земли»? Ну! Ты же действительно потрудился на славу!
— Нет! — Маклин покачал головой. — Это не моя вина!
Солдат-Тень тихо рассмеялся.
— Ты знал, Джимми. Ты знал, что в «Доме Земли» далеко не все в порядке, но продолжал принимать сосунков, потому что почувствовал запах денег братьев Осли. Приятель, это ты убил всех этих несчастных болванов! Ты похоронил их под несколькими сотнями тонн камня, а спас лишь собственную задницу.
Теперь Маклин подумал, что это действительно голос его отца и что лицо Солдата-Тени напоминает полноватое, с ястребиным носом лицо давно покойного Маклина-старшего.
— Просто у меня была возможность спастись, — ответил он слабым голосом. — Что же мне теперь, ложиться и умирать?
— Черт, у мальчишки куда больше здравого смысла и мужества, чем у тебя, Джимми! Это ведь он вытащил тебя! Он заставил тебя двигаться, он добывал жратву, чтобы ты не подох с голоду! Если бы не мальчишка, ты бы не топтался сейчас здесь и не дрожал в своих ботинках, страшась этой маленькой боли! Вот он знает, как важны дисциплина и контроль, Джимми! Ты — всего лишь усталая старая развалина, которой следовало бы окунуться в это озеро, опустить голову под воду и глубоко вдохнуть, как сделали они. — Солдат-Тень кивнул туда, где плавали раздутые тела самоубийц. — Раньше, руководя «Домом Земли», ты, показной герой, думал, что это для тебя — дно, полное падение. Так вот, дно — здесь, Джимми. На этом самом месте. Грош тебе цена, если ты не сумеешь взять себя в руки.
— Нет! — сказал Маклин. — Это… это все не так!
Рука указала на Большое Соленое озеро.
— Так докажи это!

Роланд почувствовал, что снаружи кто-то есть. Он сел, щелкнул затвором. Иногда по ночам вокруг бродили мужчины, чуя Шейлу, и их приходилось отпугивать.
Свет внезапно ослепил его. Он прицелился в фигуру, державшую фонарь.
— Опусти ствол, — сказал человек. — Я не хочу неприятностей.
Шейла вскрикнула и села, дико оглядываясь. Она отодвинулась от человека с фонарем. Ей снова приснился ставший уже привычным кошмар: Руди тащится к палатке, лицо его бледное, ни кровинки, рана на горле раскрывается, будто огромный рот, и из лиловых губ вылетает шипящий голос: «Ну что, убила сегодня еще какого-нибудь младенца, Шейла, дорогая?»
— У вас будут неприятности, если вы не уберетесь, — сказал Роланд и уставился на пришельца свирепыми глазами. Он крепко держал автомат, его палец лежал на спусковом крючке.
— Это я, Джад Лоури. — Он осветил свое лицо. — Узнаешь?
— Что тебе нужно?
Лоури направил свет на пустой спальный мешок Маклина.
— Куда ушел полковник?
— Наружу. Что надо?
— Мистер Кемпка хочет поговорить с тобой.
— О чем? Прошлой ночью я доставил ему порцию.
— Хочет поговорить, — повторил Лоури. — Он сказал, что у него к тебе дело.
— Дело? Какое еще дело?
— Бизнес-предложение. Я не знаю подробностей. Тебе придется повидаться с ним.
— Ничего мне не придется, — сказал Роланд. — Что бы это ни было, оно может подождать до утра.
— Мистер Кемпка, — настойчиво сказал Лоури, — очень хочет приступить к делу немедленно. Оно не такое, чтобы там был еще и Маклин. Мистер Кемпка хочет иметь дело с тобой. Он полагает, у тебя есть голова на плечах. Так что, идешь или нет?
— Нет.
Лоури пожал плечами:
— Хорошо, тогда мне придется сказать, что ты в этом не заинтересован.
Он собрался вылезти из палатки, но остановился.
— Ах да, он просил передать тебе это. — И бросил на землю около Роланда коробку конфет. — У него в трейлере таких много.
— Господи! — Шейла открыла коробку и достала несколько шоколадных ассорти. — Сто лет ничего такого не ела!
— Я передам ему, что ты сказал, — сообщил Лоури и снова развернулся, чтобы выбраться из палатки.
— Подожди минуту! — окликнул его Роланд. — Какое у него ко мне дело?
— Я же сказал — тебе придется встретиться с ним, чтобы выяснить это.
Роланд заколебался, но посчитал, что обидеть его не смогут.
— Я никуда не пойду без автомата, — предупредил он.
— Да бери, кто же против?
Мальчишка вылез из спального мешка и встал.
— Эй, подожди! А я? — сказала Шейла, доедая конфету.
— Мистер Кемпка звал только его.
— Да пошел ты! Я не останусь здесь одна!
Лоури развел руками, сбросил с плеча ружье и передал ей:
— Вот. И не снеси случайно себе голову.
Она взяла оружие, слишком поздно поняв, что это то самое, которым убили младенца. Но она не могла даже представить, что останется одна без защиты.
Шейла снова занялась конфетами, а Роланд отправился за Джадом Лоури к трейлеру, где сквозь планки опущенных жалюзи мерцала желтая лампочка.

На берегу озера Маклин снял черный плащ и грязную окровавленную рубашку, затем начал разматывать бинты. Солдат-Тень молча наблюдал за этим. Маклин высвободил культю, и тряпки упали на землю, открылась рана. Зрелище было не из приятных. Солдат-Тень присвистнул.
— Дисциплина и контроль, мистер, — сказал он, — вот что делает мужчину мужчиной.
То же самое, один в один, говорил отец. Маклин вырос с этими словами, они запали ему в память, стали его девизом, с которым он жил. Однако теперь, чтобы войти в соленую воду и сделать то, что необходимо, от него требовалось максимум дисциплины и самообладания.
— Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре! Шире шаг, мистер! — проговорил нараспев Солдат-Тень.
— Боже сохрани, — вздохнул Маклин.
Несколько секунд он постоял с закрытыми глазами, дрожа всем телом от холодного ветра и страха. Потом вытащил из-за пояса нож и пошел вперед, в озеро.

— Садись, Роланд, — сказал Толстяк, указывая на стул у стола, когда Лоури привел мальчишку в трейлер. — Запри дверь, — приказал он Джаду.
Лоури сделал это, и Роланд сел, положив автомат на колени. Кемпка улыбнулся:
— Выпьешь чего-нибудь? Пепси? Колу? «Севен-ап»? Может, что покрепче?
Он засмеялся визгливым фальцетом, и его многочисленные подбородки затряслись.
— Ты уже совершеннолетний?
— Я буду пепси.
— Ага, хорошо. Джад, принеси, пожалуйста, два пепси.
Лоури встал и вышел в другую комнату — должно быть, кухню, как подумал мальчик.
— Зачем вы хотели меня видеть? — спросил Роланд.
— Есть одно дельце. Деловое предложение.
Кемпка подался вперед, и стул под ним затрещал, будто пламя. Толстяк был одет в спортивную рубашку с расстегнутым воротом, открывавшую каштановые, жесткие, как проволока, волосы на груди. Брюхо нависало над поясом зеленых брюк. Волосы Кемпки были густо напомажены и расчесаны, и в трейлере пахло дешевым сладким одеколоном.
— Ты, как очень умный молодой человек, заинтересовал меня, Роланд. Как молодой мужчина, прямо скажем. — Он ухмыльнулся. — Я заметил, у тебя есть голова на плечах. А еще мне бросилась в глаза твоя пылкость. О да! Я люблю парней с огоньком.
Толстяк посмотрел на автомат, который Роланд не выпускал из рук.
— Мог бы и отложить его в сторону, — сказал он. — Ты же понимаешь, я хочу стать твоим другом.
— Вот и славно, — заметил Роланд.
Он держал автомат направленным на Фредди Кемпку. У стены за спиной Толстяка стояло множество винтовок, на крючках, отражая зловещий желтый свет лампы, висели пистолеты.
— Ладно. — Кемпка пожал плечами. — Мы все равно можем поговорить. Расскажи мне о себе. Откуда ты родом? Что случилось с твоими родителями?
«С родителями? — подумал Роланд. — Что с ними случилось?»
Он вспомнил, как они ехали вместе в «Дом Земли», вспомнил катастрофу в кафетерии, но все остальное припоминалось смутно и сумбурно. Он не смог даже точно представить, как выглядели его мать и отец. Они погибли в кафетерии. Да. Оба они похоронены под скалой, а он теперь Рыцарь Короля, и возврата к прошлому нет.
— Это не важно, — сказал он. — Так вы об этом хотели со мной поговорить?
— Нет-нет. Я хотел… А вот и наши напитки!
Вошел Лоури с пепси в двух пластиковых стаканчиках. Один он поставил напротив Кемпки, а другой протянул Роланду и начал заходить за спину мальчишки, но тот быстро сказал:
— Пока я здесь, стой так, чтобы я мог тебя видеть.
Лоури остановился, улыбнулся и, миролюбиво подняв руки, уселся на кучу коробок возле стены.
— Как я сказал, я люблю пылких молодых мужчин, — продолжил Кемпка и отхлебнул из своего стакана.
Роланд тоже. Он давно не пил лимонада и проглотил сразу почти половину порции. Напиток почти выдохся, но все же мальчишка в жизни не пробовал ничего вкуснее.
— Так что же? — спросил он. — Насчет наркотиков?
— Нет, совсем не об этом. — Кемпка снова улыбнулся. — Я хочу побольше узнать о полковнике Маклине.
Толстяк наклонился вперед, и стул снова заскрипел. Он положил локти на стол и сцепил жирные пальцы.
— Я хочу знать… что такого есть у Маклина, чего я не могу предложить?
— Что?
— Посмотри вокруг, — сказал Кемпка. — Взгляни, что у меня есть: еда, напитки, конфеты, ружья, патроны — и власть, Роланд. Что есть у Маклина? Маленькая ветхая палатка. И знаешь, Роланд? Это все, что у него есть. А я управляю этим сообществом. Можно сказать, я — закон, мэр, судья и присяжные, все в одном лице. Правильно?
Он быстро оглянулся на Лоури, и тот, словно марионетка чревовещателя, покорно повторил:
— Правильно.
— Так что такого дает тебе Маклин, Роланд? — Кемпка поднял брови. — Или, могу я спросить, что такого даешь ему ты?
Роланд чуть было не сказал Толстяку, что Маклин — Король, сейчас без короны и королевства, но собирается вернуться к власти и что сам он зарекомендовал себя как Рыцарь Короля. Но он вовремя посчитал, что Кемпка примитивен, как клоп, и ему не понять великой цели игры, поэтому просто сказал:
— Мы путешествуем вместе.
— И куда же? К помойке вроде той, что у Маклина в голове? Нет, я думаю, для этого ты слишком умен.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду… что у меня есть большой и удобный трейлер, Роланд. И не тряпки на полу, а настоящая кровать. — Он мотнул головой в сторону закрытой двери. — Вон там. Хочешь посмотреть?
Мальчишка неожиданно понял, чего добивается от него Кемпка.
— Нет, — сказал он, крепче сжимая автомат, — не нужно.
— Твой друг не может дать тебе то, что могу предложить я, Роланд, — пропел Кемпка вкрадчивым голосом. — У него нет власти. У меня она есть. Ты думаешь, я позволил вам остаться здесь из-за каких-то там наркотиков? Нет. Я хочу тебя, Роланд. Хочу, чтобы ты был здесь, со мной.
Роланд покачал головой. Перед глазами вертелись темные пятнышки, а голова вдруг потяжелела так, что шея с трудом удерживала ее.
— Ты убедишься, что этим миром правит сила…
Роланду казалось, Кемпка говорит слишком быстро, словно его голос был записан на магнитофонную пленку и ее прокручивали на большой скорости.
— …Это единственная стоящая вещь. Не красота, не любовь — только сила, власть. И человек, у которого она есть, может получить все, что хочет.
— Но не меня, — сказал Роланд.
Слова скатывались с языка, будто галька. Он подумал, что его сейчас стошнит, и почувствовал покалывание в ногах. Свет лампы резал глаза, а когда мальчишка закрыл их, ему стоило больших усилий снова приподнять веки. Он заглянул в пластиковый стакан, который держал в руках, и увидел на дне какие-то крупинки. Тогда Роланд попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени. Кто-то наклонился над ним, и он почувствовал, как из его непослушных пальцев вытащили автомат. Он попытался снова схватить его, но опоздал. Лоури усмехнулся и отошел в сторону.
— Я нашел применение некоторым наркотикам, которые ты мне принес. — Теперь голос Кемпки звучал медленно и глухо, как подводное течение. — Я смешал несколько таблеток, и получилась превосходная микстура. Надеюсь, тебе понравится.
Толстяк тяжело поднялся со стула и направился через комнату к Роланду Кронингеру. Лоури вышел на улицу покурить.
Роланд задрожал, хотя на его лице выступила испарина, и пополз на четвереньках прочь. Голова мальчишки все время норовила повиснуть, все вокруг шаталось, переворачивалось, ускорялось и замедлялось. Весь трейлер перекосился, когда Толстяк подошел к двери и закрыл ее на замок. Роланд забился в угол, как загнанное животное. Когда же он попытался позвать на помощь Короля, собственный голос чуть не взорвал его барабанные перепонки.
— Теперь, — сказал Кемпка, — мы узнаем друг друга гораздо ближе.

Маклин стоял по бедро в холодной воде. Ветер хлестал его по лицу и уносился дальше, за лагерь. В паху у полковника все застыло, а рука сжимала нож так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он посмотрел на зараженную рану и увидел темное вздутие, которое нужно было вскрыть сверкающим ножом.
«Господи Иисусе, — подумал он, — Боже мой, помоги мне…»
— Дисциплина и контроль. — Солдат-Тень стоял за ним. — Вот что делает мужчину мужчиной, Джимми.
«Голос отца, — подумал Маклин. — Господь благословил старика, и я надеюсь, что черви уже съели его кости».
— Сделай это! — приказал Солдат-Тень.
Маклин поднял нож, нацелил его, глубоко вздохнул и вонзил в гнойник. Боль была настолько свирепой, такой раскаленной и всепоглощающей, что стала почти удовольствием. Маклин запрокинул голову и закричал. Он кричал все время, пока лезвие погружалось в зараженную плоть — глубже, еще глубже. Слезы бежали по его лицу, и он испытывал одновременно жгучую боль и наслаждение. Он почувствовал, как правая рука становится легче: из нее вытекал гной. Когда его крик взлетел в ночи, как и другие такие же, раздававшиеся до него, Маклин бросился в соленую воду и промыл рану.

— Ах! — Толстяк замер в нескольких шагах от Роланда и наклонил голову в сторону двери.
Лицо Кемпки раскраснелось, глаза горели. Только что снаружи раздался громкий крик.
— Слушай эту музыку! — сказал он. — Это чей-то крик перерождения.
Он стал снимать ремень, протаскивая его через множество петель.
Образы, роившиеся в голове Роланда, были смесью «комнаты смеха» и «дома с привидениями». Он снова мысленно отрубал запястье правой руки Короля, и, когда лезвие рассекало руку, во все стороны из раны разлетался фонтан кроваво-красных цветочков. Трупы в смокингах и шлемах брели под землей по руинам «Дома Земли». Они с Королем шли под мрачным алым небом, и деревья были сделаны из костей, а озера полны крови. Полусгнившие останки человеческих тел проносились мимо в искореженных машинах и тракторах, трейлерах, грузовиках. Он стоял на вершине горы, а над ним кипели серые облака. Внизу сражались армии, вооруженные ножами, камнями и бутылочными горлышками. Холодная рука коснулась его плеча, и голос прошептал:
— Все это может стать твоим, сэр Роланд.
Он боялся обернуться и посмотреть на нечто, стоявшее за ним, но знал, что должен сделать это. Страшная сила галлюцинации повернула его голову — и Роланд уставился в глаза, прикрытые армейскими очками. Кожа на лице была испещрена коричневыми пятнами проказы, губы приоткрывали уродливые кривые зубы. Нос был плоским, ноздри — широкими и изъеденными. Лицо было таким же, как его собственное, но изуродованным, страшным, оно пылало злобой и жаждой крови. И это лицо говорило его голосом:
— Все это может стать твоим, сэр Роланд, — и моим тоже.
Наклонясь над мальчишкой, Фредди Кемпка бросил ремень на пол и начал стягивать полиэстеровые брюки. Его дыхание звучало словно гул пламени в горне.
Роланд заморгал, искоса посмотрел на Толстяка. Галлюцинации закончились, но он все еще слышал шепот того урода. Мальчика трясло, и он никак не мог сдержать дрожь. Его сознанием завладело другое видение. Он, в ознобе, лежал на земле, а Майк Армбрустер надвигался на него, собираясь избить до полусмерти, и другие ребята из старших классов и из футбольных команд глумились над ним. Он увидел кривую усмешку Армбрустера… и почувствовал прилив безумной ненависти, сильной, как никогда. Майк уже как-то раз побил его: пинал ногами, плевал на него, когда Роланд рыдал в пыли, — и теперь хотел сделать это еще раз.
Но Роланд знал, что с тех пор сильно изменился — стал сильнее, хитрее того маленького нюни, уродца, который позволял бить себя и накладывал в штаны от страха. Теперь он был Рыцарем Короля, и ему уже доводилось видеть изнанку ада. Он покажет Майку Армбрустеру, что значит иметь дело с Рыцарем Короля!
Кемпка вытащил из брючины одну ногу. Под штанами оказались красные шелковые трусы. Мальчишка уставился на него сквозь очки и гортанно зарычал.
— Прекрати, — велел ему Кемпка.
Эти хрипы заставили его содрогнуться. Парень не унимался, ужасные звуки становились громче.
— Прекрати, маленький паршивец!
Толстяк увидел, как лицо Роланда меняется, превращаясь в маску абсолютной, жестокой ненависти, и испугался по-настоящему. Он понял, что воздействующие на мозг наркотики сделали с Роландом Кронингером что-то такое, на что он не рассчитывал.
— Прекрати! — закричал Кемпка и замахнулся, чтобы ударить Роланда по лицу.
Роланд кинулся вперед, словно разъяренный бык, тараня Кемпку головой в живот. Толстяк вскрикнул и повалился назад, отчаянно тряся руками. Трейлер колыхнуло и зашатало. Но прежде чем Кемпка сумел подняться, Роланд снова боднул его с такой силой, что он покатился по полу. Мальчишка кинулся на него, колошматя ногами и руками.
— Лоури! На помощь! — закричал Кемпка и вспомнил, что запер дверь изнутри, чтобы мальчик не убежал.
Два пальца впились в его левый глаз и чуть не выдавили его. Кулак с хрустом врезался ему в нос, а голова Роланда еще раз тараном ударила по челюсти Кемпки, рассекла губы и выбила два передних зуба, которые улетели в горло.
— На помощь! — завизжал Толстяк, захлебываясь кровью.
Он ударил Роланда локтем и свалил его на пол, затем перевернулся на живот и пополз к двери.
— Помоги мне! Лоури! — кричал он разбитыми губами.
Что-то обвилось вокруг его шеи, кровь прилила к голове, и Толстяк побагровел, как перезрелый помидор. В панике он понял, что чокнутый мальчишка сейчас задушит его собственным же ремнем.
Роланд оседлал Кемпку, как Ахав Белого кита Моби Дика. Толстяк задыхался, пытаясь немного ослабить удавку. Кровь пульсировала в его голове с такой силой, что он боялся, как бы глаза не вылезли из орбит.
Раздался стук в дверь, и Лоури прокричал:
— Мистер Кемпка! Что случилось?
Толстяк напрягся, задрожал, извернулся и сбросил мучителя к стене, но парень все еще держал его. Легкие Кемпки наполнились воздухом, и он снова перевернулся на бок. В этот момент он услышал крик мальчишки и почувствовал, что ремень стал свободнее. Кемпка взвизгнул, как обиженный поросенок, и судорожно пополз к двери. Он добрался до первой задвижки, но не успел открыть ее — и тут о его спину раскрошился стул, пронзив болью позвоночник.
Затем мальчишка начал охаживать его ножкой стула по голове и лицу, и Кемпка закричал:
— Он спятил! Он сошел с ума!
— Пустите меня! — стучал в дверь Лоури.
Кемпка коснулся лба, чтобы стереть что-то липкое, увидел кровь и со злостью изо всей силы двинул Роланда кулаком. Его удар достиг цели, и он услышал всхлип паренька, упавшего на колени.
Толстяк вытер застилавшую глаза кровь, добрался до двери и снова попробовал отодвинуть первый засов, но испачканные пальцы соскальзывали. Лоури колотил по двери с другой стороны, пытаясь выломать ее.
— Он сумасшедший! — проорал Кемпка. — Он пытается убить меня!
— Эй, тупая скотина! — прорычал мальчишка сзади.
Кемпка оглянулся и заскулил от ужаса. Роланд схватил одну из ламп, освещавших трейлер. Он оскалился в дикой ухмылке, его вытаращенные глаза налились кровью.
— Держи, Майк! — завопил он и бросил лампу.
Она ударила Толстяка по черепу и раскололась, заливая его лицо и грудь керосином. Занялось пламя, которое перекинулось на его бороду, волосы и рубашку спереди.
— Он поджег меня! Поджег! — в ужасе вопил Кемпка, извиваясь и катаясь по полу.
Под натиском Лоури дверь задрожала, но она была сделана очень прочно, на совесть.
Пока Кемпка вытанцовывал, а Лоури ломился в дверь, Роланд обратил внимание на винтовки и пистолеты. Он еще не закончил разборку с Майком Армбрустером, еще не научил его, что значит задевать Рыцаря Короля. Нет, еще нет…
Он обошел стол и выбрал красивый кольт с перламутровой ручкой. Открыл барабан и обнаружил там три патрона. Улыбнулся.
На полу Толстяк сбивал с себя огонь. Его лицо превратилось в бесформенную массу кожи и мяса, покрытую волдырями и палеными волосами, глаза у него так опухли, что он едва видел. Но он все же разглядел довольного мальчишку, приближавшегося к нему с пистолетом в руках. Кемпка открыл рот, чтобы закричать, но раздалось только хриплое карканье.
Роланд присел перед ним. Его лицо покрывала испарина, в висках стучало. Он наклонил пистолет и остановил дуло в трех дюймах от головы Кемпки.
— Пожалуйста, — умолял Толстяк, — пожалуйста… Роланд… не…
— Сэр Роланд, — зло улыбаясь, поправил его мальчишка. — Этого ты никогда не забудешь.
Лоури услышал выстрел. Затем, спустя десять секунд, — второй. Он схватил автомат мальчишки и кинулся на дверь, но она по-прежнему не поддавалась. Лоури ударил снова, но чертов замок был упрямым. Он собрался уже дать очередь, когда услышал звук отодвигающихся засовов.
Дверь отворилась.
На пороге стоял мальчишка с револьвером в руке. Запекшаяся кровь покрывала его лицо и волосы. Он ухмыльнулся и сказал скороговоркой возбужденным от наркотиков голосом:
— Все кончено я сделал это я сделал это я показал ему как трогать Рыцаря Короля я сделал это!..
Лоури наставил автомат на мальчишку, собираясь пристрелить его.
Но сзади в его шею вдруг уткнулось холодное двойное дуло.
— Эгей! — шепнула Шейла Фонтана.
Она услышала шум и подошла посмотреть, что происходит. Другие люди тоже выбирались из своих убежищ, разбивая темноту фонарями и факелами.
— Брось ствол — или упадешь сам, — приказала Шейла.
Автомат стукнулся о землю.
— Не убивай меня, — взмолился Лоури. — Я всего лишь работал на мистера Кемпку. Вот и все. Я просто делал то, что он говорил.
— Хочешь, я убью его? — спросила Шейла у Роланда.
Мальчишка только тупо смотрел на нее и ухмылялся.
«Парень не в себе, — поняла она, — либо пьян, либо под кайфом!»
— Послушай, мне все равно, что пацан сделал с Кемпкой, — проскрипел Лоури. — Толстяк ничего для меня не значил. Я просто приехал с ним сюда. Просто выполнял его приказы. Я могу делать то же самое для тебя, если хочешь. Для тебя, парня и полковника Маклина. Я могу обеспечить что угодно, всех выстроить по линеечке. Буду делать все, что скажете. Если велите подпрыгнуть, я спрошу: «Как высоко?»
— Я показал ему, на что способен. — Роланд покачнулся на подгибавшихся ногах. — Я показал ему!
— Послушай, ты, парень и Маклин возглавите все это, все вокруг, так далеко, как можно видеть, — говорил Лоури Шейле. — Ну… если Кемпка мертв.
— Так давай посмотрим.
Шейла подтолкнула Лоури в шею ружьем, и он поднялся мимо Роланда в трейлер.
Они нашли Толстяка, скрючившегося в луже крови возле стены. Сильно пахло паленым. Пули пробили Кемпке голову и сердце.
— Все ружья, и еда, и все здесь — ваше, — сказал Лоури. — Я только делаю то, что мне говорят. Растолкуйте, что вам нужно, и я все выполню. Клянусь Богом.
— Тогда убери этот кусок сала из нашего трейлера, — раздался голос полковника.
Вздрогнув, Шейла повернулась к двери.
Там, опираясь на косяк, стоял Маклин, без рубашки и весь мокрый. Черный плащ был наброшен на плечи, культя правой руки тонула в складках. Маклин был бледен, глаза обведены фиолетовыми кругами. Роланд стоял рядом с ним, готовый упасть.
— Я не знаю… что здесь произошло, — сказал Маклин с усилием. — Но если все это теперь наше… то мы переезжаем в трейлер. Убери отсюда труп.
— Мне самому убрать? — Лоури ошеломленно посмотрел на него. — Я думаю… он, должно быть, чертовски тяжелый!
— Вытаскивай — или присоединишься к нему.
Лоури приступил к выполнению.
— И прибери здесь, когда вытащишь его, — сказал Маклин, направляясь к стойке с ружьями, винтовками и пистолетами.
«Господи, вот это арсенал!» — подумал он.
Полковник не имел ни малейшего представления, что здесь случилось, но Кемпка был мертв, и все непостижимым образом оказалось под их контролем. Трейлер принадлежал им, еда, вода, арсенал — весь лагерь принадлежал им! Он никак не мог опомниться, все еще измученный недавно перенесенной болью, но чувствовал себя теперь сильнее, чище. Он ощущал себя человеком, а не дрожащей испуганной собакой. Полковник Джеймс Б. Маклин родился заново.
Лоури почти дотащил Толстяка до двери и запротестовал, пытаясь отдышаться:
— Я не могу! Он слишком тяжелый!
Маклин резко повернулся, направился к Лоури и остановился только тогда, когда их лица разделяло четыре дюйма. Глаза полковника налились кровью, и его полный яростной силы взгляд, казалось, пронзал насквозь.
— Слушай меня, слизняк, — сказал он. — Теперь я здесь главный. Я! И я научу тебя дисциплине и контролю, мистер. Всех научу дисциплине и контролю. Когда я приказываю, все должно исполняться без вопросов, без колебаний, а иначе последует… наказание. Публичное наказание. Ты хочешь быть первым?
— Нет, — ответил Лоури с испуганной улыбкой.
— Нет… что?
— Нет, сэр!
— Хорошо. Но ты расскажешь об этом всем, Лоури. Я собираюсь организовать этих людей и прекратить их безделье. Если им не нравится, как я действую, могут убираться.
— Организовать? Для чего?
— Не приходило ли тебе в голову, что уже наступило время, когда следует бороться, чтобы сохранить то, что мы имеем? И мы будем бороться и бороться, мистер. Нужно сберечь, что у нас есть, и взять то, что мы хотим.
— Мы же не какая-то там чертова армия! — возразил Лоури.
— У вас все впереди, — пообещал Маклин и двинулся к арсеналу. — Не можешь — научим, не хочешь — заставим. И так — для каждого. А теперь: уберите отсюда этот кусок дерьма… капрал.
— А?
— Капрал Лоури. Это ваше новое звание. И вы будете жить в палатке, а не здесь. Этот трейлер будет штаб-квартирой командования.
«О боже! — подумал Лоури. — Мужик чокнутый!»
Но быть капралом ему понравилось. Это звучало солидно. Он отвернулся от полковника и поволок тело Кемпки к дверям. Забавная мысль мелькнула у него в голове, и он чуть не захихикал, но прогнал ее: «Король мертв! Да здравствует король!»
Лоури стащил труп вниз по ступенькам, и дверь трейлера захлопнулась. Он увидел несколько человек, собравшихся на шум, и зычно скомандовал им взять тело Фредди Кемпки и вынести его к границе территории шелудивых бородавочников. Они подчинились ему как бездушные автоматы, и Джад Лоури понял, что с великим удовольствием будет играть в солдатики.

Часть седьмая
Думы о завтрашнем дне

Глава 41
Головы покатятся!

— Меня зовут Альвин Мангрим. Теперь я лорд Альвин. Добро пожаловать в мое королевство. — Молодой светловолосый безумец, сидевший в кабинке-троне, повел рукой вокруг. — Вам нравится?
Джоша тошнило от запаха смерти и разложения. Он, Сван и Леона сидели на полу в отделе домашних животных «Торгового дома К». В маленьких клетках вокруг них лежали десятки мертвых канареек и длиннохвостых попугаев, рыбы, покрытые плесенью, плавали кверху брюхом в аквариумах. В застекленной витрине мухи облепили трупики котят и щенков.
Хатчинсу страстно хотелось ударить по этому скалящемуся белобородому лицу, но его запястья и лодыжки были скованы и заперты на висячий замок. Сван и Леона были связаны крепкими веревками. Рядом стояли плешивый неандерталец, человек с рыбьими глазами и еще шесть или семь придурков. Мужчина с черной бородой и карлик в магазинной тележке тоже были здесь. Карлик сжимал в своих похожих на обрубки пальцах ивовый прутик Сван.
— Я смог получить ток, — заявил лорд Альвин, откинувшись на спинку трона и поедая виноград. — Вот почему горит свет.
Взгляд его мутно-зеленых глаз переходил с Джоша на Сван и обратно. Кровь из глубокой раны на голове Леоны все текла, но едва старушка очнулась от шока, на ее лице отразился гнев.
— Подключил пару портативных генераторов к электропроводке. В электричестве я всегда разбирался. А еще я очень хороший плотник. Иисус ведь был плотником, вы знаете. — Он выплюнул косточки. — Вы верите в Иисуса?
— Да. — Джош подавил хрип.
— Я тоже. Когда-то у меня была собака по кличке Иисус. Я распял ее, но она не воскресла. Прежде чем умереть, пес рассказал мне, что надо делать с теми людьми, которые живут в кирпичных домах. Надо отрывать им головы.
Джош спокойно глядел в бездонные зеленые глаза. Лорд Альвин улыбнулся и стал похож на поющего в церковном хоре мальчика, разодетого в пурпур и готового к мессе.
— Я зажег здесь свет, чтобы привлекать побольше свежего мяса — таких, как вы. Нам нужно изобилие игрушек. Понимаете, в «Институте» все нас покинули. Свет везде погас, и врачи ушли домой. Но мы все же разыскали кое-кого, например доктора Бейлора. Я крестил моих учеников его кровью и отправил их в мир, а некоторые остались здесь. — Он склонил голову набок, и его улыбка исчезла. — На улице темно. Всегда темно, даже днем. Как тебя зовут, дружок?
Хатчинс ответил. Он чувствовал запах своего пота, выступившего от страха, даже сквозь вонь от дохлых животных.
— Джош, — повторил лорд Альвин, жуя виноград. — Могучий Джошуа. Почти Иисус Навин. Прямо-таки веет стенами Иерихона.
Он снова улыбнулся и сделал знак молодому человеку с гладко зачесанными назад черными волосами и обведенными красной краской глазами и ртом. Тот выступил вперед с какой-то банкой в руках.
Сван услышала, как некоторые мужчины возбужденно захихикали. Ее сердце все еще колотилось, но слез теперь не было, как будто мозг заполнила черная патока. Она знала — эти сумасшедшие сбежали из «Института», и понимала: перед ней — смерть. Ее беспокоило, что же случилось с Мулом. Кроме того, с тех пор как она обнаружила головы на манекенах — она быстро отогнала это воспоминание, — ни разу не раздалось тявканье терьера.
Молодой человек с разрисованным красной краской лицом встал на колени перед Джошем и отвинтил крышку баночки. Там оказался белый грим. Он набрал его на указательный палец и провел им по лицу Джоша. Борец дернул головой назад, но неандерталец схватил его за виски и крепко держал, пока грим не был наложен.
— Ты прекрасно выглядишь, Джош, — сказал ему лорд Альвин. — Обещаю, ты получишь истинное удовольствие.
Забыв о волнах боли в ногах, оцепеневшая от шока Леона смотрела на происходящее. Она обнаружила, что молодой человек разрисовывает лицо Джоша так, чтобы оно напоминало череп.
— Я знаю одну игру, — сказал лорд Альвин. — Она называется «смирительная рубашка». Я сам ее придумал. Знаешь почему? Доктор Бейлор говорил: «Давай, Альвин! Приходи за своей таблеточкой, будь паинькой», — и я должен был каждый день проходить по длинному вонючему коридору. — Он поднял два пальца. — Дважды в день. Но я очень хороший плотник. — Он помолчал, медленно моргая, словно пытаясь привести мысли в порядок. — Я делал конуры. Но не обыкновенные собачьи дома. Я строил особняки и крепости для собак. Для Иисуса я соорудил копию лондонского Тауэра. Как раз того места, где отрубали головы ведьмам.
Уголок его левого глаза задергался. Альвин молчал, уставившись в пространство, пока последние мазки грима превращали лицо Джоша в череп. Когда работа была закончена, неандерталец отпустил голову пленника. Лорд Альвин доел виноград и облизал пальцы.
— Игра «смирительная рубашка», — говорил он как бы между делом, — состоит в следующем: тебя отпустят перед входом в магазин. Женщина и ребенок останутся здесь. А теперь выбирай: что тебе оставить свободными — руки или ноги?
— Это еще какого черта?
— Руки или ноги, Джош? — Лорд Альвин погрозил ему пальцем.
«Нужно, чтобы ноги были свободны, — размышлял Джош. — Нет, я все же могу прыгать или хромать. Лучше пусть развяжут руки. Нет, ноги! Невозможно решить, не зная, что будет дальше».
Он помедлил, стараясь думать ясно. Почувствовав, что Сван смотрит на него, он взглянул в ее сторону, но девочка покачала головой, не в состоянии предложить помощь.
— Ноги, — наконец сказал Джош.
— Хорошо. Они ведь не поранены.
Снова послышалось хихиканье и возбужденный шепот зрителей.
— Хорошо, тебя приведут ко входу и освободят ноги. Потом у тебя будет пять минут на то, чтобы вернуться сюда.
Он засучил правый рукав своего пурпурного одеяния. На запястье у него было шесть наручных часов.
— Видишь, я могу засечь время с точностью до секунды. Пять минут от того мгновения, когда я скажу «пошел», и ни секундой больше, Джош.
Хатчинс с облегчением вздохнул. Благодарение Богу, что он выбрал ноги! Он представил, как ползет и хромает через «Торговый дом К». Фарс!
— Да, вот еще что, — продолжал лорд Альвин. — Мои подданные попытаются сделать все, чтобы убить тебя по дороге от входа в магазин сюда. — Он приветливо улыбнулся. — Они будут пользоваться ножами, молотками, топорами — всем, кроме пистолетов. Видишь ли, пистолеты — это несправедливо. Но не волнуйся: ты можешь пользоваться тем же самым, если найдешь и удержишь в руках. Можешь использовать еще что-нибудь, чтобы защититься, но ты не найдешь здесь никаких пистолетов. Даже дробовика. Правда, забавная игра?
Во рту Джоша появился привкус опилок. Он боялся спросить, но это было необходимо.
— А что… если я не вернусь сюда… через пять минут?
Карлик подпрыгивал в тележке и указывал на него ивовым прутом, как шутовским скипетром.
— Смерть! Смерть! Смерть! — визжал он.
— Спасибо, Имп, — сказал лорд Альвин. — Джош, ты видел мои манекены? Правда, хороши? К тому же так похожи на людей! Хочешь знать, как мы их делаем?
Он взглянул на кого-то позади Джоша и кивнул. В тот же момент раздалось гортанное рычание, которое вскоре поднялось до воя. Джош почувствовал запах бензина. Он понял, что это за звук, и внутри у него все сжалось. Оглянувшись через плечо, он увидел неандертальца с жужжащей бензопилой, забрызганной запекшейся кровью.
— Если ты не вернешься вовремя, дружище Джош, — сказал лорд Альвин, наклоняясь вперед, — женщина и ребенок станут украшением моей коллекции манекенов. Их головы, я имею в виду.
Альвин поднял палец, и пила перестала визжать.
— Головы покатятся! — Имп прыгал и скалился. — Головы покатятся!
— Конечно, если тебя по пути убьют, — добавил сумасшедший в пурпурном одеянии, — тебе, в общем, будет все равно. Мы тогда постараемся найти достаточно большой манекен для твоей головы. Ну? Готовы?
— Готовы! — закричал Имп.
— Готовы! — сказало чернобородое чудовище.
— Готовы! — подхватили остальные, пританцовывая и прыгая.
Лорд Альвин протянул руку, взял ивовый прут у чертенка Импа и бросил его на пол в трех футах от себя.
— Пересеки эту линию, дружище Джош, и тогда ты еще кое-что узнаешь.
Хатчинс понимал, что их убьют в любом случае. Но у него не было выбора. Его глаза встретились с глазами Сван. Она смотрела на него спокойно и твердо, пытаясь передать ему мысль: «Я в тебя верю».
Он заскрежетал зубами, вспоминая: «Сберегите дитя! Да! Мне придется сделать чертовски веселую работу».
— Скоты! — прошептала Леона, ослепленная болью от раны на голове.
Чернобородый мужчина и другие сумасшедшие подняли Джоша на ноги, выволокли из отдела домашних животных, протащили через «Товары для дома», «Спортивные товары» и вдоль центрального прохода к ряду касс у выхода. Здесь их поджидал еще один мужчина с короткой двустволкой и связкой ключей на поясе. Джоша бросили на пол, он дышал сквозь зубы с присвистом.
— Ноги, — сказал бородатый, и человек с ключами нагнулся, чтобы отпереть замок.
Джош осознал, что слышит мерный шум, и посмотрел в окно. Шел сильный ливень, потоки воды попадали в магазин через разбитую витрину. Лошади не было видно, и Джош надеялся, что для нее нашлось сухое место, чтобы умереть.
«Да поможет всем нам Бог!» — думал он. И хотя, когда его привели ко входу, он не видел остальных маньяков, но знал, что все они на этом этаже — прячутся, ждут, готовые начать игру.
«Сберегите дитя». Шипящий голос, исходивший из горла Поу-Поу, снова ожил в его сознании. «Сберегите дитя». Он должен пересечь магазин за пять минут, и не имеет значения, что эти безумные уроды набросятся на него. Он будет пользоваться всеми приемами, которые помнит еще с футбольного прошлого. Он снова должен сделать свои заржавевшие колени молодыми.
«О Господи, — молил он, — если Ты когда-нибудь благоволил к круглому дураку, прояви свою заботу сейчас!»
Замок открыли, цепи с лодыжек Джоша сняли. Его поставили на ноги, но запястья были крепко скованы друг с другом, цепь обвивала предплечья и кисти. Джош мог сжать левую ладонь, но правая была неподвижна. Он посмотрел на противоположный конец «Торгового дома К», и сердце у него сжалось, — казалось, чертов финиш находится за десять футбольных полей от него.
В отделе домашних животных Сван положила голову на плечо Леоне, которая сбивчиво дышала, стараясь не закрывать глаза. Девочка знала: Джош сделает все, что в его силах, чтобы добраться к ним вовремя, но знала и то, что он может потерпеть неудачу.
Лорд Альвин блаженно смотрел на нее с улыбкой святого, выставленного в витрине. Он сверился с часами на запястье, потом повернул электромегафон в сторону входа и проревел:
— Итак, игра в «смирительную рубашку»… начинается! Пять минут, дружище Джош!
Сван вздрогнула и стала ждать, что будет.

Глава 42
Игра «смирительная рубашка»

При звуке голоса Альвина Джош так и подскочил. Но не успел он сделать и шага вперед, как чья-то рука обхватила его сзади за шею и начала душить.
«Старик чернобородый, — понял он. — Мерзавец пытается разделаться со мной прямо здесь!»
Отработанным движением Джош резко запрокинул подбородок так называемым ударом головой назад — но на этот раз вложил в него все свои силы. Его затылок со стуком ударил чернобородого по лбу, и державшая Джоша рука внезапно пропала. Джош обернулся, чтобы завершить начатое, и обнаружил, что чернобородый сидит на полу: глаза у него остекленели, а лоб уже побагровел. Другой сумасшедший взмахнул ружьем, указывая в глубину магазина.
— Вперед! — приказал он и оскалил зеленые зубы.
У Джоша не было лишнего времени. Он повернулся и побежал по центральному проходу.
Едва он сделал шесть больших шагов, как бейсбольная бита пролетела по полу и сильно ударила Хатчинса по правой лодыжке. Он упал, стукнулся животом, проехал еще восемь футов по линолеуму и столкнулся с тем, кто напал на него, — тот прятался под прилавком с носками и нижним бельем. Человек в красном футбольном шлеме поднялся и бросился на Джоша, размахивая второй бейсбольной битой.
Джош поджал колени к груди и резко выпрямил их, двинув маньяка в живот обеими ногами, отчего тот подлетел в воздух почти на четыре фута. Он упал на копчик, и Джош поспешил пнуть его ногой в пах, будто забивая гол с пятидесяти ярдов. Когда человек скорчился стонущим клубком, Джош дотянулся левой рукой до биты и ухватился за нее. Он не мог размахивать ею, но зато теперь у него, по крайней мере, было оружие. Он повернулся, чтобы опять побежать вдоль прохода, — и столкнулся с тощим хлыщом с топором. Другой негодяй, с разрисованным синей краской лицом, волок за собой кувалду.
«Здесь не пройти!» — подумал Джош и метнулся по боковому проходу, намереваясь проскочить к отделу домашних животных с другого угла. Его занесло, он врезался в женский манекен, и голова с каштановыми волосами покатилась на пол.
— Четыре минуты, дружище Джош! — объявил голос лорда Альвина.
Из-за стоек с одеждой наперерез Хатчинсу выскочила фигура с поднятым ножом мясника. Нельзя останавливаться, знал Джош. Вместо этого он рванулся вперед, кинулся под ноги человеку с резаком и повалил его в тряпичные дебри. Мужчина ударил ножом — промахнулся, ударил снова — и лезвие застряло в материи. Джош оседлал его грудь и опустил рукоятку биты ему на череп — раз, другой, третий. Тело под ним затряслось, как будто угодило пальцами в электрическую розетку.
Внезапно шею Джоша пронзила острая боль. Он оглянулся и увидел хитро ухмылявшегося маньяка с удочкой. От него тянулась леска, и Джош понял, что крючок — в его коже. Сумасшедший рыбак дернул удочку, будто тащил призового марлина. Крючок вырвался из шеи Джоша. Леска просвистела снова, крючок метнулся к лицу Джоша, но он увернулся, выкарабкался из вороха одежды, поднялся и побежал к отделу домашних животных.
— Осталось три минуты, дружище Джош!
«Нет, — думал Джош. — Нет! Мерзавец врет! Не может быть, чтобы прошла еще минута!»
Он пробежал мимо прилично одетого манекена в отделе мужской одежды, но внезапно манекен ожил и прыгнул ему на плечи, пытаясь выцарапать глаза. Джош не останавливался. «Манекен» ехал у него на спине, острыми ногтями впившись в его щеки, а впереди стоял тощий негр с голой грудью, с отверткой в одной руке и крышкой от помойного ведра — в другой.
Джош на всех парах мчался на убийцу, потом внезапно затормозил, скользя по полу. При этом он согнулся и дернул плечами. Человек у него на спине не удержался и, разжав руки, пролетел по воздуху, но цель Джоша не была достигнута. Вместо того чтобы врезаться в чернокожего, как надеялся Хатчинс, разодетый псих пронесся через прилавок с летними рубашками и грохнулся на пол.
Чернокожий наступал, двигаясь как пантера. Джош взмахнул битой, но крышка от помойного ведра отклонила удар. Отвертка устремилась к животу Джоша. Он дернулся в сторону, и оружие ткнулось в ребро. Они боролись, почти прижавшись друг к другу. Джош отчаянно избегал выпадов отвертки и тщетно пытался нанести сильный удар битой. Внезапно он уловил краем глаза движение с обеих сторон — приближались другие желающие. Он знал, что, если не сможет вырваться от этого психа, с ним покончат: появился рослый мужчина с садовыми ножницами. Негр укусил Джоша за щеку, но Джош увидел, что тот открылся снизу, и изо всех сил ударил его ногой в пах. Черный псих согнулся, и Джош нанес ему такой удар, от которого у нападавшего вылетели зубы. Негр, шатаясь, сделал два шага и рухнул как подкошенный.
Хрипло дыша, Джош помчался дальше.
— Две минуты! — ликовал лорд Альвин.
«Быстрее! — подгонял себя Джош. — Скорее же, черт побери! Отдел домашних животных еще так далеко, а этот сукин сын жульничает со временем! Сберегите дитя! Сберегите…»
Прямо перед Джошем из-за прилавка поднялся маньяк с напудренным лицом и ударил его монтировкой по левому плечу. Джош вскрикнул от боли и упал на канистры машинного масла. Волна мучительной боли обожгла его от плеча до кончиков пальцев. Он потерял бейсбольную биту, она откатилась на другую сторону прохода, оказавшись вне досягаемости. Белолицый псих атаковал его, наобум молотя монтировкой, а Джош отчаянно оборонялся. Монтировка неожиданно опустилась рядом с головой Хатчинса, пробив одну канистру, а затем они снова схватились, как два зверя: убить или быть убитым.
Джош ударил сумасшедшего под ребра коленом и отшвырнул, но тот быстро вскочил. Они кувыркались в машинном масле. Напудренный соперник извивался как угорь и все же встал так, чтобы занести железяку над головой Джоша. Но, поскользнувшись на масле, псих грохнулся спиной на пол. Джош сразу же одним коленом заблокировал руку с монтировкой, а другим надавил на шею. Он поднял скованные кулаки и с воплем опустил цепь вниз, одновременно всей тяжестью навалившись на горло противника. Джош почувствовал, как его колено вошло во что-то мягкое, и увидел: на перекошенном безумном лице остался алый отпечаток цепи, словно татуировка.
Хатчинс с усилием поднялся на ноги, еле дыша. Плечо терзала острая боль, но он не мог позволить себе обращать на нее внимание.
«Вперед, не останавливайся! — говорил он себе. — Шевелись же, дурак!»
За спиной пронесся молоток и ударился в витрину. Джош поскользнулся и упал на колени. Во рту скопилась кровь, она стекала по подбородку, а секунды шли. Он вспомнил таракана в сарае: тот выжил, вопреки всем попыткам уничтожить его ядами, несмотря на сапоги и ядерную катастрофу. Если уж у таракана есть желание жить, то у него, черт возьми, и подавно.
Джош поднялся. Он побежал по проходу, увидел несколько фигур, направлявшихся к нему, и тут же перепрыгнул через прилавок. Поворот налево — и перед ним коридор, заваленный домашней утварью, котелками и сковородками.
В конце ряда сидел на троне лорд Альвин. На стене за ним красовалась надпись «Домашние животные». Джош увидел карлика в тележке и обращенное к нему лицо Сван. Плакса была уже так близко, но в то же время так далеко…
— Одна минута! — объявил лорд Альвин по мегафону.
«Я сделал это! — понял Джош. — Господи боже мой, я уже почти там! До ивового прута, должно быть, не более сорока футов!»
Он двинулся дальше. Но тут раздался низкий рев и нарастающий вой, и неандерталец с бензопилой выступил вперед, блокируя дорогу.
Джош судорожно остановился. Неандерталец, чья лысая голова сияла в свете ламп, с чуть заметной улыбкой поджидал его, зубы бензопилы слились в гудящее пятно смертоносного металла. Хатчинс огляделся в поисках другого пути. Коридор был завален посудой. Еще один проход через десять футов уводил направо, его охраняли три маньяка, вооруженные ножами и садовыми инструментами. Джош повернулся, чтобы возвратиться той дорогой, которой пришел, но примерно в пяти ярдах позади стояли сумасшедший с удочкой и зеленозубый псих с дробовиком. Он видел, что сюда же пробираются и другие — посмотреть финал игры «смирительная рубашка».
Дела совсем плохи, понял Джош. Но не только для него — Сван и Леону убьют, если он не достигнет финиша. Другого пути, кроме как через неандертальца, нет.
— Сорок секунд, дружище Джош!
Неандерталец взмахнул в воздухе пилой, подзадоривая Хатчинса.
Джош пребывал почти в полном отчаянии. Псих держал пилу с детской непринужденностью. Неужели они прошли такой путь только для того, чтобы умереть в проклятом «Торговом доме К», полном сбежавших придурков? Джош не знал, смеяться ему или плакать, и просто чертыхнулся. Ладно, решил он, раз уж им суждено умереть, он попробует сделать все для того, чтобы взять неандертальца с собой. Джош расправил плечи, выпятил грудь и разразился громовым смехом.
Неандерталец тоже ухмылялся.
— Тридцать секунд, — сказал лорд Альвин.
Откинув голову назад, Джош постарался издать как можно более свирепый боевой клич, а потом ринулся вперед, словно грузовик. Неандерталец стоял на прежнем месте, расставив ноги и помахивая пилой. Но в последний момент Джош внезапно прыгнул на прилавок. Ветерок, поднятый работающей пилой, обдал его лицо. Ребра неандертальца оказались открытой мишенью, и, прежде чем тот смог развернуть пилу, Джош ударил по ним так, будто задумал сделать это еще с прошлой недели.
Лицо психа исказила судорога боли, и он отступил на несколько шагов, но не упал. Он снова обрел равновесие и бросился вперед. Пила прошла возле самой головы Хатчинса.
У Джоша не было времени на раздумья. Он стремительно поднял руки, защищая лицо. Зубья пилы прошлись по цепи, обвивавшей его запястья, высекая искры. Вибрация отбросила Джоша и неандертальца в противоположные стороны, но ни один из них не упал.
— Двадцать секунд! — проревел мегафон.
Сердце Джоша ухало, как молот, но он был странно спокоен. Достигнет он финиша или нет, но кое-что он сделает. Он пригнулся и осторожно продвинулся вперед, надеясь как-нибудь сбить с толку остальных людей. Но неандерталец прыгнул быстрее, чем, по расчетам Джоша, мог двигаться такой крупный мужчина, и пила стала опускаться на череп борца. Джош подался назад, однако замах пилы оказался лишь маневром. Правая нога неандертальца поднялась и пинком в живот отбросила Джоша в проход. Он врезался в прилавок с котелками, сковородками и кухонной утварью, обрушив на пол гремящую и лязгающую лавину.
«Головы покатятся!» — мысленно застонал Джош и мгновенно юркнул в сторону, когда неандерталец опустил пилу на то место, где он только что лежал. В полу осталась прорезь длиной в фут.
Джош быстро переметнулся через проход и ногой нанес противнику удар снизу в челюсть. Неандертальца сбило с ног, и он тоже врезался в витрину с посудой, все еще крепко держа пилу. Когда он поднялся, кровь капала из углов его рта.
Публика заулюлюкала и захлопала в ладоши.
— Десять секунд!
Хатчинс снова опустился на колени и тут осознал, что́ валяется вокруг него: не только котелки и сковородки, но и множество ножей. Один, с лезвием около восьми дюймов длиной, лежал прямо возле его руки. Он накрыл левой ладонью рукоятку и усилием воли заставил пальцы сжаться. Нож оказался у него!
Неандерталец с затуманенными от боли глазами выплюнул зубы и еще что-то, похожее на кусок языка.
Джош снова был на ногах.
— Давай! — орал он, делая выпады ножом. — Иди сюда, чокнутый!
Тот не заставил себя ждать и осторожно начал двигаться по проходу к Джошу, размахивая перед собой пилой.
Джош продолжал отступать. Он быстро оглянулся через плечо и увидел примерно в пяти футах позади себя безумного рыбака и зеленозубого. За долю секунды Джош осознал, что зеленозубый держит свой дробовик свободно и небрежно. Кольцо с ключами болталось у него на поясе.
Неандерталец упорно продвигался вперед, и, когда он ухмылялся, кровь капала из его рта.
— Ты идешь не в ту сторону, дружище Джош! — сказал лорд Альвин. — Хотя, вообще-то, это уже не имеет значения. Время вышло! Иди сюда, получи, что заслужил! Прими свою таблеточку.
— Черта с два! — закричал Джош, а затем резко развернулся и по самую рукоять вонзил нож в грудь зеленозубого, чуть выше сердца. Когда рот сумасшедшего открылся в пронзительном крике, Джош ухватил пальцами дужку возле спускового крючка, забирая оружие. Зеленозубый упал на пол, истекая кровью.
Неандерталец бросился к ним. Джош повернулся, как в кошмарной замедленной съемке. Он пытался покрепче ухватить дробовик, чтобы достать до спускового крючка. Неандерталец был почти перед ним, пила поднялась для удара. Джош прижал приклад дробовика к груди, чувствуя страшный ветер, веявший от пилы. Палец нашел спусковой крючок и нажал на него.
Враг был в трех футах от Джоша, с пилой, готовой кромсать плоть. Но в следующее мгновение в животе неандертальца разверзлась дыра величиной с кулак, и половина внутренностей вывалилась. Отдача встряхнула Джоша, сила выстрела чуть не выбила психа из сапог. Пила пронеслась мимо лица Джоша, потянула мертвеца за собой и волчком закрутила его в залитом кровью проходе.
— Это нечестно! — закричал лорд Альвин, спрыгивая с трона. — Ты играешь не по правилам!
Труп лежал на полу, все еще сжимая пилу. Металлические зубья прогрызли в линолеуме круг.
Лорд Альвин отбросил мегафон и стал шарить в своем одеянии. Из складок вынырнула металлическая ручка с мерцающим штырем — серповидный охотничий нож, похожий на миниатюрную крестьянскую косу. Альвин повернулся к Сван и Леоне.
После выстрела все попрятались. У Джоша остался только один патрон, и он не мог позволить себе истратить его понапрасну. Он побежал вперед, перепрыгнул через еще дергавшееся тело и ворвался в отдел домашних животных, где лорд Альвин — его лицо было искажено яростью и чем-то похожим на жалость — стоял на коленях возле Сван, обхватив ее за шею свободной рукой.
— Смерть! Смерть! — пронзительно вопил Имп.
Сван смотрела в лицо лорду Альвину, зная, что находится на волосок от смерти. Слезы жгли ей глаза, но она вызывающе вздернула подбородок.
— Маленькой девочке пора спать, — прошептал псих, поднимая изогнутое лезвие.
Джош поскользнулся на залитом кровью полу, упал и затормозил о прилавок в шести футах от ивового прутика. Он старался подняться, но ему казалось, что он никогда не сделает этого.
Лорд Альвин улыбался. Из его мрачных зеленых глаз выкатились две слезы. Серповидное лезвие было занесено над Сван.
— Пора спать, — сказал он.
Но вдруг маленькое серое существо вылетело из-за мешков с собачьей едой и кошачьих подстилок и, рыча, как Цербер, метнулось в лицо лорду Альвину.
Терьер вцепился зубами в узкий нежный нос предводителя психов, вгрызаясь в мясо и хрящ. Лорд Альвин упал, корчась и крича. Он отчаянно пытался оторвать от себя животное, но терьер держал его мертвой хваткой.
Джош перепрыгнул через Плаксу, увидел, что Сван и Леона еще живы, а терьер глодает нос лорда Альвина, пытавшегося отмахиваться охотничьим ножом. Хатчинс прицелился в голову сумасшедшего, но ему не хотелось задеть собаку, к тому же он помнил, что этот патрон у него единственный. Внезапно терьер отпустил лорда Альвина и отскочил с окровавленным куском мяса в зубах, затем припал на передние лапы и залился громким лаем.
Лорд Альвин сел. То, что осталось от его носа, свисало с лица, глаза расширились от шока. С пронзительным воплем: «Богохульство! Богохульство!» — он быстро вскочил на ноги и, продолжая кричать, выбежал из отдела домашних животных. Лишь Имп, последний оставшийся подданный лорда Альвина, продолжал неистовствовать, изрыгая проклятия. Джош устремился к тележке с карликом, раскрутил ее и пустил по проходу. Имп выскочил из нее за несколько секунд до того, как она врезалась в аквариумы и разлетелась.
Убегая, Альвин Мангрим бросил свой нож, и Джош потратил пару тревожных минут, разрезая веревки на Сван и Леоне. Когда руки Сван оказались свободны, она обвила ими шею Джоша и тесно прижалась к нему, дрожа, как молодое деревце в шквал. Терьер подошел к Джошу так близко, что до животного можно было дотронуться, и сел на задние лапы. На его морде алела кровь лорда Альвина. В первый раз Джош смог рассмотреть, что на собаке надет противоблошиный ошейник с маленькой металлической табличкой, где выгравирована кличка: «Киллер».
Джош встал на колени над Леоной и встряхнул ее. Веки женщины вздрагивали, лицо оплыло, ужасный багровый отек окружал глубокую рану над левым глазом. Сотрясение мозга, определил Джош. Или хуже. Она подняла руку, чтобы дотронуться до липкого грима на лице Джоша, а потом открыла глаза и слабо улыбнулась.
— Ты молодец, — сказала она.
Он помог ей подняться. Им нужно было выбираться из магазина как можно быстрее. Джош прижал дробовик к животу и двинулся по проходу, где лежал неандерталец. Сван подобрала ивовый прут, стиснула руку Леоны и повела ее вперед, как сомнамбулу. Киллер с лаем мчался впереди.
Подойдя к телу зеленозубого, Джош забрал кольцо с ключами. Выяснять, какой из них от его наручников, он будет потом. А сейчас им необходимо выбраться из этого бедлама, прежде чем лорд Альвин вновь соберет маньяков.
Шагая по «Торговому дому К», они чувствовали по обеим сторонам прохода скрытые передвижения, но подданные лорда Альвина, очевидно, боялись проявлять инициативу. Кто-то бросил башмак, к ним выкатился красный резиновый мяч, но в целом они достигли дверей без происшествий.
Все еще лил холодный дождь, и они за несколько секунд промокли. Фонари на автостоянке отбрасывали резкий желтый свет на пустые машины. Джош почувствовал сильное изнеможение. Они нашли свою тачку опрокинутой, припасы из нее психи частично украли, частично разбросали вокруг. Их пожитки унесли, в том числе и куклу Сван — Коржика. Девочка посмотрела вниз и увидела на мокрой мостовой несколько карт Таро и осколки хрустальных шаров из коллекции Леоны. У них не осталось ничего, кроме насквозь промокшей одежды, липнувшей к телу.
Сван оглянулась на «Торговый дом К» — и ледяная рука ужаса сжала ее сердце.
Они выходили из дверей. Десять или одиннадцать фигур под предводительством человека в пурпурном одеянии, которое развевалось вокруг его плеч. Некоторые несли винтовки.
— Джош! — крикнула она.
Он продолжал идти примерно в десяти футах впереди и не слышал ее из-за грозы.
— Джош! — снова закричала она, пробежала разделявшее их расстояние и ударила его по спине Плаксой.
Хатчинс обернулся с удивлением в глазах — и тут он тоже увидел выходящих. В тридцати ярдах позади них они передвигались зигзагами между машинами. Вспышка выстрела — и заднее стекло «тойоты», стоявшей за Джошем, разбилось.
— Ложись! — закричал Джош, толкая Сван на мостовую.
Когда он схватил Леону, вспыхнуло несколько огненных точек. Разлетелось еще одно ветровое стекло, но к тому времени Джош, Сван и Леона съежились под прикрытием синего «бьюика» с двумя спущенными шинами.
Пули рикошетили, осыпалось стекло. Джош припал к земле, подпуская врагов поближе, чтобы подняться и выпустить последнюю пулю. Рука сжимала ствол дробовика.
Лицо Леоны было напряженным и утомленным, но в ее глазах сияла жизнь. Она решительно схватила дробовик, пытаясь вырвать его у Джоша. Он сопротивлялся, мотая головой. Потом заметил кровь, текшую из уголка рта Леоны, и взглянул вниз. Пуля вошла ей прямо под сердце.
Леона слабо улыбалась, и Джош с трудом смог прочитать по ее губам:
— Идите.
Она кивнула в сторону дальнего края залитой дождем автостоянки и поторопила:
— Ну же!
Джош уже видел, сколько крови она потеряла. По ее лицу было заметно, что она тоже это знала. Леона не отпустила дробовик и заговорила снова. Джош не смог ее расслышать, но подумал, что это могло быть: «Сберегите дитя».
Дождь струился по щекам Джоша. Нужно было бы многое сказать, слишком многое, но они не слышали друг друга из-за бури, да и слов не хватало. Джош посмотрел на Сван — она тоже заметила рану. Девочка подняла взгляд на Леону, потом на Джоша и поняла, что они задумали.
— Нет! — закричала она. — Я не оставлю тебя! — И схватила руку Леоны.
Выстрел разнес боковое стекло соседнего пикапа. Множество дробинок ударилось в дверцу, пробило переднюю шину и колесо.
Хатчинс посмотрел женщине в глаза. И отпустил оружие. Леона притянула его к себе и положила палец на спусковой крючок, потом знаком велела им уходить. Сван вцепилась в нее. Леона взяла Плаксу и прижала ивовый прут к груди Сван, потом осторожно высвободила руку из пальцев девочки. Решение было принято. Теперь глаза Леоны затуманились, кровь из раны струилась фатально быстро.
Джош поцеловал ее в щеку и на мгновение крепко прижал к себе, потом сказал девочке беззвучно, одними губами:
— Следуй за мной, Сван.
Он двинулся прочь, то на четвереньках, то припадая к земле между машинами. У него не хватило духу посмотреть на Леону еще раз, но ее лицо до мельчайших черточек навсегда врезалось ему в память.
Леона погладила Сван по щеке и улыбнулась, будто разглядывала внутреннее лицо ребенка и держала его, словно камею, в своем сердце. Потом Сван увидела, что глаза женщины посуровели: Леона готовилась к тому, что ждало ее впереди. Больше Сван нечего было здесь делать. Она медлила сколько могла, но наконец последовала за Джошем в лабиринт автомобилей.
Старушка поднялась с земли. Боль вонзила ей под сердце терзающее жало, такое же, как и в ее ревматических коленях. Леона стояла под проливным дождем — и не боялась. Настало время покидать это тело, время увидеть то, что раньше она созерцала только через темное стекло.
Она подождала еще мгновение, а потом шагнула из-за «бьюика», повернувшись к «Торговому дому К», как охотник, на которого гонят дичь.
Четверо психов стояли в шести футах от нее, за ними — еще двое. У Леоны не было времени проверять, там ли человек в пурпурной одежде. Она навела на них дробовик и нажала на спусковой крючок. Двое сумасшедших выстрелили в нее.
Джош и Сван покинули прикрытие и побежали через открытую стоянку. Девочка чуть не посмотрела назад, но побоялась оглянуться. Джош пошатывался, утомление тянуло его к земле. В сторонке семенил терьер, похожий на мокрую крысу.
Сван протерла глаза от дождевых капель. Впереди что-то двигалось. Что-то приближалось к ним через грозу. Джош тоже видел это, но не мог сказать, что это такое, — если их окружили сумасшедшие, то на спасение рассчитывать не приходилось.
Пегий конь вырвался из завесы дождя и помчался к ним — но при этом казалось, что это было не их животное. Этот конь выглядел сильнее, смелее, он прямее держал спину, а наклон шеи говорил, что лошадь не робкого десятка. Джош и Сван могли поклясться, что видят, как копыта Мула высекают снопы искр из мостовой.
Конь подался вперед, резко остановившись перед ними, встал на дыбы и забил копытами в воздухе. Когда он снова опустился на землю, Джош схватил Сван за руку и посадил ее на Мула. Он не мог сказать, чего боится больше — верховой езды или столкновения с сумасшедшими, но когда он отважился оглянуться, то увидел бегущие под дождем фигуры и быстро принял решение.
Он забрался на коня позади Сван и пришпорил его пятками. Мул снова вздыбился, и Джош увидел, что преследователи внезапно остановились. Толпу возглавлял человек, одетый в пурпур, с длинными мокрыми светлыми волосами и искалеченным носом. Сердце Джоша пронзила ненависть. Он секунду смотрел на лорда Альвина и думал: «Когда-нибудь, сукин сын, ты заплатишь за все».
Прогремели выстрелы. Мул развернулся и поскакал прочь от стоянки — так быстро, будто участвовал в Кентуккийском дерби. Киллер следовал за ними, прорываясь сквозь бурю.
Сван вцепилась в гриву Мула, чтобы править им, но конь сам выбирал дорогу. Они уносились прочь от «Торгового дома К», прочь из мертвого города Мэтсон, сквозь дождь, по шоссе, которое вело в темноту.
В последнем отсвете далекого сияния безумного супермаркета они увидели щит: «Добро пожаловать в Небраску, Кукурузный штат» — и в спешке миновали его. Сван вовсе не была уверена в истинности того, что было там написано. Ветер бил ей в лицо, в одной руке она держала Плаксу, другой ухватилась за гриву Мула, и казалось, они прокладывают огненную тропу сквозь темноту, оставляя за собой море искр.
— По-моему, мы уже не в Канзасе! — прокричала Сван.
— Чертовски верно! — ответил Джош.
Они неслись сквозь грозу к новому горизонту. А через пару минут после того, как они миновали щит, вслед за ними пронесся терьер.

Глава 43
Самоубийство

Перед пикапом стрелой промчался желтоглазый волк.
Пол Торсон инстинктивно нажал на тормоза, и грузовик резко повернул направо, чуть не врезавшись в обгорелые обломки столкнувшихся посреди нейтральной полосы I-80 огромного трейлера и «мерседеса». Двигатель сопел и фыркал, как старик, которому приснился плохой сон.
Сидевший рядом с водителем Стив Бьюкенен высунул ствол «магнума» в щель приспущенного окна и прицелился, но, прежде чем он смог выстрелить, животное снова исчезло в лесу.
— Господи, — сказал Стив, — все эти сволочи бросили свои лесные занятия и сбегаются к нам. Это самоубийство, приятель!
Другой волк бежал перед грузовиком, словно насмехаясь над ними. Пол мог бы поклясться, что зверь улыбался. Его собственное лицо окаменело. Он сосредоточился на том, чтобы проложить извилистый маршрут через обломки, но изнутри его пронзал ледяной страх, которого он никогда не знал раньше. Имевшегося у них запаса патронов будет недостаточно, чтобы сдержать волков, если такое время настанет. Люди в грузовике надеются на него, но он не сможет помочь им.
«Я боюсь. Господи помилуй, я боюсь».
Он взял бутылку «Джонни Уокера», стоявшую между ним и подростком, открыл ее зубами и сделал глоток, от которого глаза его увлажнились. Протянул бутылку Стиву, и тот тоже выпил для храбрости.
Наверное, в сотый раз за последние пять минут Пол взглянул на шкалу бензина. От большого красного нуля стрелку отделяли три черточки. За пятнадцать миль они проехали две заправочные станции, и худшие кошмары Пола обернулись реальностью: одна из них оказалась почти стерта с лица земли, а над другой висел плакат: «Бензина нет. Оружия нет. Денег нет. Ничего нет».
Пикап упорно пробирался под свинцовым небом на запад. Шоссе было завалено обломками больших машин и заледеневшими трупами, обглоданными волками. Пол видел, что за ними бежит с десяток волков. Он знал, звери ждут, когда людям придется пойти пешком. Они чувствуют, что бак пустеет.
«Черт побери, почему мы покинули хижину? Там мы были в безопасности! Мы могли бы остаться там…»
Навсегда? Он ощутил недоумение.
Порыв ветра ударил в борт пикапа, и автомобиль задрожал. Ладони Пола побелели — он крепко вцепился в руль. Вчера закончился керосин, а позавчера Арти Виско начал кашлять кровью. Теперь хижина осталась в двадцати милях позади. Они уже миновали «точку невозврата», и все вокруг было заброшенным и серым, как пальцы гробовщика.
«Мне вообще не следовало слушать эту ненормальную! — думал Пол, забирая у Стива бутылку. — Из-за нее мы все погибнем!»
— Это самоубийство, приятель, — повторил Стив. Кривая ухмылка промелькнула на покрытом ожогами лице.
Сестра сидела рядом с Арти в кузове грузовика, укрывшись от ветра шерстяным одеялом. Она держала винтовку Пола. Он научил ее, как заряжать и стрелять, и велел отправлять к чертовой матери волков, которые подбегут слишком близко. Около пятнадцати зверей, что следовали за ними, скользили взад и вперед между обломками, и Сестра решила не тратить патроны впустую.
Рядом, тоже укутанные одеялами, сидели чета Рэмси и старик, забывший свое имя. Старик держал приемник, хотя батарейки сели несколько дней назад. Сквозь шум двигателя Сестра слышала мучительное дыхание Арти. Он держался за бок, кровь покрывала его губы, а лицо исказилось от боли. Единственным шансом для него было найти какую-нибудь медицинскую помощь, и Сестра слишком долго шла с ним, чтобы позволить ему умереть без борьбы.
Одной рукой Сестра обхватила рюкзак. Прошлой ночью она смотрела в сияющие драгоценные камни стеклянного кольца, и ей было еще одно странное видение: надпись у обочины какого-то шоссе, тускло освещенная далеким светом: «Добро пожаловать в Мэтсон, штат Канзас! Мы сильны, горды и справедливы!»
Ей чудилось, будто она идет во сне по какому-то шоссе, ведущему к свету, отраженному от низких туч. Вокруг двигались неясные силуэты, но она не могла разобрать, кто они такие. Внезапно видение исчезло, она снова оказалась в домике, перед угасающим огнем.
Она никогда раньше не слышала о Мэтсоне — если такой город вообще существовал. Она видела это, глядя в глубину стеклянного кольца, заставляющего воображение кипеть, как суп в кастрюле, но разве то, что пузырилось в ней, непременно должно иметь связь с реальностью?
«А если Мэтсон действительно есть? — спрашивала себя Сестра. — Значит ли это, что видения пустыни, где брошен Коржик, и стола, на котором разложены предсказывающие судьбу карты, — тоже настоящие? Нет! Конечно нет! Я была сумасшедшей, но больше я не сумасшедшая».
Это все воображение, обрывки фантазий, которые создает в ее сознании свечение стеклянного кольца.
«Отдай его мне, — просило нечто под личиной Дойла Хэлланда в той чертовой комнате в Нью-Джерси. — Отдай его мне».
«Оно у меня, — думала Сестра, — ни у кого другого. Почему именно у меня?»
Она сама ответила на свой вопрос: «Потому что, когда я хочу добиться чего-то, даже сам дьявол не может помешать мне, вот почему».
— Мы едем в Детройт! — сказал Арти. Он улыбался, его глаза блестели от жара. — Как ты думаешь, когда примерно я окажусь дома?
— С тобой все будет в порядке. — Сестра взяла его за руку. Ладонь Арти была влажной и горячей. — Мы найдем для тебя какое-нибудь лекарство.
— О, она так безумно влюблена в меня! — продолжал он. — Той ночью я собирался позвонить ей. Пошел с ребятами. Собирался позвонить. Пусть она будет спокойна.
— Нет. Все хорошо. Просто успокойся и…
Мона Рэмси завизжала.
Сестра подняла взгляд. Желтоглазый волк величиной с добермана вспрыгнул на задний бампер и попытался перебраться с него в кузов. Челюсти зверя злобно щелкали в воздухе. У Сестры не было времени целиться или стрелять, она просто ударила тварь по голове стволом винтовки. Волк заскулил и упал на шоссе. Он убежал в лес прежде, чем Сестра положила палец на спусковой крючок. Четверка остальных, следовавших за грузовиком как тени, рассеялась в поисках укрытия.
Мона Рэмси что-то истерически лепетала.
— Тише! — потребовала Сестра.
Молодая женщина перестала бормотать и изумленно уставилась на нее.
— Ты заставляешь меня нервничать, дорогая, — сказала Сестра. — А я очень злюсь, когда нервничаю.
Пикап съехал на заледеневшую обочину и правым боком со скрежетом задел нагромождение останков шести машин, пока Пол смог справиться с рулем. Он объезжал следы какого-то крупного крушения, но и впереди шоссе по-прежнему представляло собой кладбище автомобилей. Еще несколько волков притаились по краям дороги, наблюдая, как мимо с грохотом проносится пикап.
— Мы едем на оставшихся в баке парах, — сказал Пол и мысленно прикинул, на сколько им хватит «Джонни Уокера».
— Эй! Смотри! — позвал Стив Бьюкенен.
Справа, посреди голых деревьев, виднелась высокая вывеска бензозаправки «Шелл». Пикап описал кривую, и оба увидели, что на окне покинутой станции белой краской написано: «Покайтесь! Ад на земле!»
«Что верно, то верно», — рассудил Пол: заправка была полностью заблокирована искореженным корпусом автобуса и двумя смятыми машинами.
— Хорошая обувь! — сказал Арти в кузове грузовика.
Сестра отвела взгляд от послания — или предостережения — на окнах «Шелла».
— Ничто не сравнится с парой хороших удобных башмаков! — Арти задохнулся и начал кашлять, и Сестра вытерла ему рот краем одеяла.
Пикап резко дернулся.
Пол почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.
— Давай! Ну давай же!
Они только начали подниматься на холм. До вершины оставалось около четверти мили, и если бы они смогли преодолеть ее, то спустились бы по противоположной стороне под уклон. Пол нагнулся к рулю, как бы принуждая грузовик пройти еще немного. Мотор дребезжал и хрипел, и было понятно, что он вот-вот заглохнет. Тем не менее колеса продолжали вертеться, и машина все еще взбиралась на холм.
— Давай! — крикнул Пол.
Двигатель судорожно закашлял, зашипел и умолк.
Колеса крутились еще около двадцати ярдов, поворачиваясь все медленнее и медленнее, прежде чем грузовик полностью остановился. Потом они начали вращаться в обратную сторону.
Пол вдавил педаль тормоза, отжал ручник и переключился на первую скорость. Грузовик замер, не доехав сотни ярдов до вершины холма. Повисла тишина.
— Приехали, — сказал Пол.
Стив Бьюкенен сидел, держа в одной руке «магнум», а другой сжимая горлышко бутылки виски.
— И что теперь, приятель? — спросил он.
— Есть три варианта: сидеть здесь до второго пришествия, пойти обратно к хижине либо продолжать двигаться вперед.
Он взял бутылку, выбрался из машины на морозный ветер и откинул задний борт со словами:
— Путешествие закончилось, друзья мои. У нас нет бензина. — И бросил острый взгляд на Сестру. — Вы удовлетворены, леди?
— У нас еще есть ноги.
— Да. И у них тоже. — Он кивнул на двух волков, которые стояли у кромки леса, пристально наблюдая за происходящим. — И мне кажется, они побьют нас в состязании на скорость.
— Далеко отсюда хижина? — спросил Кевин Рэмси, обнимая дрожащую жену. — Можно добраться до нее засветло?
— Нет. — Торсон снова обратился к Сестре: — Леди, я проклятый идиот, раз позволил вам втянуть меня в это. Я ведь знал, что все заправки уничтожены!
— Тогда почему вы поехали?
— Потому что… потому что мне хотелось верить. Пусть даже я знал, что вы ошибаетесь. — Он уловил движение слева от себя и увидел еще трех волков, пробиравшихся через обломки по восточному краю шоссе. — В хижине мы были в безопасности. Я знал, что не следовало ее покидать!
— Каждый человек, идущий по своему пути, куда-нибудь да приходит, — настаивала она. — Вы сидели бы в той хижине до тех пор, пока не отрастили бы корни на задницах!
— Нам надо было оставаться там! — причитала Мона Рэмси. — О боже, мы же умрем здесь!
— Ты можешь встать? — спросила Сестра у Арти.
Он кивнул.
— А идти сможешь?
— У меня хорошая обувь, — прохрипел он, приподнялся, и боль исказила его лицо. — Да, пожалуй, смогу.
Она помогла ему выпрямиться, вылезла сама из кузова и почти выволокла Арти на дорогу. Он ухватился за опущенный борт и прислонился к нему. Сестра повесила винтовку на плечо, осторожно забрала из кузова свою дорожную сумку и отошла от грузовика.
— Мы идем туда. — Она посмотрела в лицо Полу Торсону, указав на вершину холма. — Вы пойдете с нами или останетесь здесь?
В ее глазах на желтоватом, покрытом ожогами лице блестела сталь. Пол понял, что она или самая безумная, или самая упорная из всех, кого он когда-либо встречал.
— Но здесь ничего нет, и даже более того…
— Ничего нет и там, откуда мы пришли.
Сестра пристроила дорожную сумку поудобнее и вместе с Арти, опиравшимся на ее плечо, начала подниматься на холм.
— Отдайте винтовку, — сказал ей Пол.
Женщина остановилась.
— Винтовку, — повторил он. — Вам от нее проку все равно не будет. Пока вы успеете ее снять, вас уже сожрут. Вот. — Он протянул ей бутылку. — Глотните. Пусть каждый выпьет, прежде чем мы пойдем дальше. И ради бога, завернитесь в одеяла. Защищайте лица так, как только можете. Стив, захвати одеяло с переднего сиденья. Ну, побыстрее!
Сестра отпила из бутылки, дала глоток Арти, а потом вернула виски и винтовку Полу.
— Будем держаться вместе, — сказал он всем. — Мы станем тесной группой, как колонисты, когда на них нападали индейцы. Хорошо?
Мгновение он смотрел на приближавшихся волков, потом поднял винтовку, прицелился и застрелил одного из них. Волк упал, лязгнув зубами, остальные прыгнули на него и стали рвать на куски.
— Ладно, — вздохнул Пол, — пошли дальше по этой проклятой дороге.
Они тронулись в путь. Ветер злобно хлестал по ним, налетая со всех сторон сразу. Пол шел впереди, Стив Бьюкенен замыкал шествие. Они прошли не больше двадцати футов, когда волк выскочил из-за перевернутой машины и пронесся перед ними. Пол вскинул винтовку, но зверь уже успел спрятаться под другим автомобилем.
— Смотри за тылом! — крикнул Торсон Стиву.
Звери приближались со всех сторон. Стив насчитал восемь, перебегавших от укрытия к укрытию. Он снял «магнум» с предохранителя. Сердце его колотилось, как будто решило вырваться из груди.
Другой волк выбежал слева и стремительно направился к Кевину Рэмси. Пол повернулся и выстрелил. Пуля срикошетила от поверхности шоссе, но волк увернулся. В тот же момент еще два зверя выскочили справа.
— Обернись! — крикнула Сестра, и Пол повернулся как раз вовремя, чтобы пулей раздробить одному из волков лапу. Зверь запрыгал и завертелся на шоссе, потом четверо остальных повалили его. Пол выстрелил по ним дробью и уложил двоих, но еще двое убежали.
— Патроны! — потребовал он, и Сестра выудила пригоршню пуль из коробки, которую он попросил положить в ее рюкзак. Он поспешно перезарядил винтовку. Перчатки он отдал Моне Рэмси, и его вспотевшие ладони приставали к холодному металлу. Остальные патроны он положил в карман куртки.
Они находились в семидесяти ярдах от вершины холма. Арти всей тяжестью опирался на Сестру. Он кашлял кровью и пошатывался, ноги у него подгибались.
— Ты справишься, — говорила она. — Давай, не останавливайся.
— Устал, — пробормотал Арти. Он был горячий, как печка, и распространял тепло на остальных спутников. — О… я… так…
Из обращенного к ним открытого окна сгоревшей старой развалюхи высунулась волчья голова и нацелилась на лицо Арти. Сестра резко оттолкнула его в сторону, и пасть щелкнула: «Крак!» Звук был почти столь же громким, как выстрел винтовки Пола секунду спустя. Волчья голова изрыгнула кровь и мозги, и зверь скатился обратно в машину.
— …Устал, — закончил Арти.
Стив увидел еще двух волков, приближавшихся сзади. Он поднял «магнум» обеими руками, стиснув заледеневшую рукоять. Один из зверей свернул в сторону, но другой продолжал бежать. Стив уже хотел выстрелить, но в десяти футах от него волк остановился, рыкнул и скрылся за искореженным трейлером. Парень готов был поклясться, что в рычании прозвучало его имя.
Слева от него возникло какое-то движение. Он начал поворачиваться, понимая, что слишком поздно.
Когда волк ударил его, сбивая с ног, Стив закричал, «магнум» выпал у него из рук и заскользил по льду. Большой серебристо-серый волк вцепился в правую лодыжку Стива и потащил его к лесу.
— Помогите! — кричал парнишка. — Помогите!
Старик действовал быстрее, чем Пол; он сделал три стремительных шага, поднял над головой приемник и с силой обрушил его на череп волка. Как конфетти, брызнули проводки и транзисторы, но зверь отпустил лодыжку Стива. Пол прострелил седому волку ребра, и его растерзали трое собратьев. Стив, прихрамывая, подобрал «магнум», а старик в ужасе разглядывал металлическое месиво в своих руках. Стив потянул его за плечо обратно к группе, и тот выбросил радио.
Больше пятнадцати волков кружили возле них, останавливаясь, чтобы урвать кусок от убитого или раненого сородича. Другая стая выходила из леса.
«Пресвятой Иисус!» — подумал Пол, глядя, как армия хищников окружает их, и прицелился в ближайшего зверя.
Какая-то фигура притаилась под корпусом машины со стороны Пола.
— Пол! — пронзительно вскрикнула Сестра и увидела, как волк прыгнул на Торсона, прежде чем она смогла сделать или сказать что-нибудь еще.
Он отчаянно повернулся, но его ударила и сбила с ног когтистая рычащая туша. Звериные челюсти потянулись к его горлу — и сомкнулись на винтовке, которую Пол выставил вперед, чтобы защитить лицо. Сестре пришлось отпустить Арти, чтобы кинуться на волка. Она налетела на зверя и изо всей силы пнула его в бок. Волк выпустил винтовку Пола, огрызнулся и приготовился прыгнуть на нее. Она увидела его глаза — безумные, вызывающие, как у Дойла Хэлланда.
Волк прыгнул.
В тот же миг прогремели два выстрела, и пули из «магнума» Стива почти разорвали волка пополам. Сестра увернулась, зверь пролетел мимо нее, лязгая зубами. За ним тянулись развороченные внутренности.
Она перевела дух, повернулась к Арти и увидела, что на него напали сразу два хищника.
— Нет! — закричала она, когда Арти упал.
Сестра ударила одного из волков рюкзаком и отбросила зверя почти на восемь футов. Второй вцепился в ногу Арти и стал тянуть.
Мона Рэмси пронзительно закричала и помчалась прочь от группы мимо Стива, в ту сторону, откуда они пришли. Стив сделал попытку схватить ее, но промахнулся. За ней побежал Кевин, поймал и поднял за талию над землей как раз в тот момент, когда волк выскочил из-под обломков и вцепился в ее левую ногу. Кевин и зверь тащили Мону в разные стороны, как в перетягивании каната, а женщина кричала и билась.
Волки прибывали и прибывали из леса. Стив попытался прицелиться, но побоялся попасть в людей. Он колебался, холодный пот замерзал на его лице, и он все еще был в трансе, когда семидесятифунтовый волк ударил его в плечо, как дизельный поезд. Стив услышал, как сломалась его ключица, и упал, корчась от боли. Волк, отлетев, вернулся и стал грызть его руку, державшую оружие.
Теперь звери были везде и нападали со всех сторон. Пол выстрелил, промахнулся, увернулся от твари, пролетевшей в прыжке над его головой. Сестра лупила рюкзаком волка, который схватил за ногу Арти. Она разбила зверю голову и оттащила его в сторону. Кевин Рэмси проиграл «перетягивание каната»: волк вырвал Мону из его рук, но был атакован своим собратом, желавшим получить тот же приз. Они дрались. Мона лихорадочно пыталась уползти.
Пол выстрелил и убил волка, который чуть не прыгнул на Сестру сзади. Потом когтистые лапы оказались у Пола на плечах, и его швырнуло лицом на дорогу. Винтовка выпала.
Три волка нападали на Сестру и Арти. Старик, обезумев, пинал зверя, вцепившегося в предплечье Стива. Сестра увидела, что Пол упал и его лицо в крови, а хищник пытается разодрать его кожаную куртку. Она осознала, что они уже менее чем в десяти ярдах от вершины холма и что там-то они и умрут.
Сестра волокла Арти вверх, как куль с грязным бельем. Три твари медленно приближались, оценивая шансы. Женщина приготовилась размахнуться рюкзаком и ударить изо всех сил.
Сквозь рычание и крики она услышала низкий гул и взглянула по направлению к вершине холма. Звук доносился с другой стороны.
«Должно быть, целое полчище волков бежит за своей долей, — подумала она, — или чудовище всех волков проснулось в своем логове».
— Ну, давайте! — закричала она трем зверям, что подкрадывались к ней. Они заколебались, смущенные ее поведением, и она почувствовала, что на нее снова нахлынуло безумие. — Давайте же, мать вашу!..
Рев стал громче, и на вершине холма появился желтый снегоуборочный трактор, под его гусеницами хрустели останки машин. Прижавшись к застекленной кабине, на нем ехал человек в зеленой куртке с капюшоном. Он держал винтовку с оптическим прицелом. За снегоуборщиком следовал белый джип, какой обычно используют для доставки почты. Его водитель объезжал обломки, а пассажир с ружьем, высунувшись из окошка, кричал и палил в воздух. Мужчина на тракторе достал из кабины винтовку, тщательно прицелился и выстрелил. Средний из трех волков упал, а остальные два повернули назад.
Хищник на спине у Пола поднял взгляд, увидел приближавшиеся машины и убежал. Другое ружье разрядилось дробью, которая просвистела над шоссе возле волков, бившихся из-за Моны Рэмси, и они тоже удрали в лес. Мона кинулась к мужу и обняла его. Волк, превративший руку Стива в кровавое месиво, в последний раз тряхнул ее и поспешил скрыться, но пуля настигла его и пробила ему череп. Стив сел и истерически закричал:
— Подонки! Ах вы подонки!
Белый внедорожник затормозил перед Полом, который пытался отдышаться. Торсон стоял на коленях, его подбородок и лоб покрывали кровоточащие ссадины, а из разбитого носа текла кровь. Шофер и человек с ружьем вышли из почтового автомобиля. Снайпер на снегоуборщике палил по волкам, убегавшим к лесу, и успел убить еще троих, прежде чем шоссе очистилось от живых зверей.
Водителем джипа оказался высокий румяный мужчина в джинсах и пальто с начесом. На голове у него была кепка с логотипом пива «Строх». Темно-карие глаза оглядывали оборванную группу уцелевших. Он посмотрел на мертвых и умирающих волков и хмыкнул. Потом сунул загрубевшие пальцы в карман брюк, вытащил что-то и предложил Полу Торсону.
— Жвачку хочешь? — спросил он.
Пол увидел пачку «Ригли сперминт» и засмеялся.
Сестра была ошеломлена. Она прошла мимо белого джипа, все еще подпирая Арти плечом. Ботинки Виско скребли асфальт. Она миновала трактор и достигла вершины холма.
Справа, за мертвыми деревьями, из труб деревянных домиков на улицах маленькой деревни поднимался дым. Она увидела шпиль церкви, грузовики армии Соединенных Штатов, припаркованные на поле, флаг с красным крестом на стене одного из зданий, увидела палатки, машины и около тысячи трейлеров, рассеянных по деревне и вокруг нее. Надпись у дороги на самой вершине холма гласила: «Следующий поворот — Хоумвуд».
Тело Арти начало соскальзывать на землю.
— Нет, — очень твердо сказала Сестра и напрягла все силы, чтобы не дать ему упасть.
Она все еще удерживала его, когда к ней подошли, чтобы помочь сесть в белый джип.

Глава 44
Мой народ

При свете керосиновой лампы полковник Маклин разглядывал себя в зеркало в ванной трейлера «Эйрстрим».
Серо-зеленый нацистский мундир был тесноват в груди и в талии, но рукава и брюки оказались нормальной длины. На ремне висела черная кожаная кобура с заряженным «люгером». На ногах были подкованные гвоздями нацистские сапоги, тоже маловатые, но Маклин решил разносить их. Китель украшали медали и знаки отличия, и хотя полковник не знал, что это за награды, он решил, что они выглядят очень впечатляюще.
Чулан в спальне Фредди Кемпки был полон нацистской униформы, артиллерийских мундиров, сапог, ремней и тому подобного. Над кроватью на стене висел флаг со свастикой, а в книжном шкафу стояли «Взлет и падение Третьего рейха», «Военная стратегия и маневры», «Средневековая война» и «История пытки». Роланд ухватился за эти книги и с воодушевлением их поглощал. Шейла Фонтана спала в другой комнатке, преимущественно предоставленная сама себе, за исключением тех случаев, когда Маклин в ней нуждался. Казалось, это доставляло ей удовольствие, хотя лежала она при этом равнодушная и неподвижная, и иногда Маклин слышал, как она вскрикивала по ночам, словно ей снился дурной сон.
За несколько дней, прошедших с тех пор, как они оккупировали трейлер, Маклин сделал полную опись всего, что собрал Фредди Кемпка: нездорового фастфуда и безалкогольных напитков хватало, чтобы накормить армию, воды в бутылках и консервов было достаточно, но Маклина и Роланда больше всего интересовало оружие. Спальня Кемпки служила арсеналом: станковые пулеметы, винтовки, пистолеты, по ящику сигнальных ракет, дымовых шашек и осколочных гранат. Коробки и сумки с боеприпасами были расставлены вокруг, как золото в королевской сокровищнице. Солдат-Тень мог бы и не говорить полковнику, что он нашел рай.
Маклин рассматривал в зеркале свое лицо. Борода отросла, но была такой седой, что сильно старила его. От Кемпки осталась опасная бритва, и Маклин решил побриться. Кроме того, волосы его были слишком длинными и редкими. Он предпочитал очень короткую военную стрижку. В трейлере нашлись и ножницы, которые прекрасно годились для этой работы.
Наклонившись вперед, Маклин заглянул себе в глаза. Они все еще были глубоко запавшими и несли память о боли, которая пронзила его рану в воде Большого Соленого озера, — боли настолько душераздирающей, что она сорвала с Маклина старую мертвую кожу, которая так долго сдерживала его. Он чувствовал себя заново родившимся, ожившим. В своих ледяных синих глазах он видел того Джимбо Маклина, которым был в молодости. Он знал, Солдат-Тень гордится им, потому что он снова стал цельным и целеустремленным.
Маклин потерял правую кисть, но собирался научиться столь же эффективно пользоваться при стрельбе из пулемета или винтовки левой рукой. В конце концов, времени у него было хоть отбавляй. Рана была перевязана полосками постельного белья, и из нее все еще сочилась жидкость, но ощущение тяжести прошло: соленая вода выжгла инфекцию.
Он подумал, что в нацистской форме выглядит очень привлекательно, очень… да, по-королевски. Возможно, она принадлежала немецкому полковнику, размышлял он. Форма была в прекрасном состоянии, всего несколько проеденных молью дырочек портило шелковую подкладку — Кемпка явно заботливо относился к своей коллекции.
Морщин, казалось, прибавилось, но в лице было что-то волчье, опасное. Маклин прикинул, что со времени катастрофы в «Доме Земли» потерял двадцать пять фунтов, а то и больше. Только одна маленькая деталь на его лице вызывала беспокойство…
Маклин поднял руку и коснулся чего-то, похожего на коричневый струп величиной с четвертак, под левым глазом. Он попытался сковырнуть его, но тот крепко держался на коже. На лбу было еще четыре узелка размером с десятицентовик. Поначалу он принял их за бородавки, но содрать их оказалось невозможно. Он думал, это может быть рак кожи. Вероятно, от радиации. Он заметил, что и у Роланда на подбородке появился новый нарост, тоже не превышающий размером десятицентовик. Это убедило его в правильности догадки. Что ж, решил он, надо срезать кочки во время бритья, и не будет тогда никакой опухоли. Его шкура — вовсе не место для рака кожи. Странно, подумал он, что маленькие круглые струпья появились у него только на лице. Ни на руках, ни на предплечьях, ни где-либо еще. Только на лице.
Он услышал стук в дверь трейлера и вышел из ванной, чтобы открыть.
Роланд и Лоури, оба вооруженные винтовками, вернулись после задания, которое выполняли вместе с тремя другими здоровыми солдатами. Прошлой ночью один из часовых на окраине лагеря увидел короткие вспышки огней на юге, в трех или четырех милях через пустыню.
— Два трейлера, — доложил Лоури, стараясь не слишком пялиться на нацистскую форму полковника. Кемпка всегда был слишком толстым и не мог втиснуться в нее. — У них есть вагончик для жилья и «понтиак». Все машины с виду в прекрасном состоянии.
— Сколько людей? — спросил Маклин, открывая одну из бутылок с водой и предлагая ее Лоури.
— Мы видели шестнадцать человек, — ответил Роланд. — Шесть женщин, восемь мужчин и два ребенка. Кажется, у них полно бензина, еды и воды, но все они обожжены. Двое мужчин с трудом могут идти.
— У них есть оружие?
— Да, сэр.
Роланд взял у Лоури воду и напился. Он полагал, форма прекрасно смотрится на Короле, и жалел, что нет и его размера. Мальчишка не вспомнил почти ничего, что случилось с Фредди Кемпкой той ночью, но живо помнил сон, в котором убил Майка Армбрустера.
— У одного из мужчин есть винтовка.
— Только одна винтовка? Как вы считаете, почему они не пришли сюда? Они же видели наши огни.
— Возможно, они боятся, — сказал Роланд, — или думают, что мы отнимем их пожитки.
Маклин забрал у него бутылку, закрыл ее и отставил в сторону. Дверь открылась и закрылась — из коридора в комнату вышла Шейла Фонтана. Она увидела форму и резко остановилась.
— Нам пригодились бы трейлеры и автомобили, — решил Маклин. — Но нам не нужен никто со следами ожогов. Я не хочу, чтобы в нашем лагере был хоть кто-то обожженный.
— Полковник… У нас уже есть около тридцати человек, которые горели в… вы знаете, — сказал Лоури. — И так ли это важно?
— Я много думал об этом, капрал Лоури, — ответил Маклин, и, хотя он не старался, это прозвучало выразительно. — Я считаю, что люди с ожогами… келоидами, — сказал он, вспомнив медицинское название радиационных ожогов, — наносят ущерб моральному духу нашего лагеря. Нам не нужны тут напоминания об уродстве. Кроме того, люди с такими ожогами не содержат себя в чистоте, как остальные, потому что стыдятся своего вида, и уже этим они деморализованы.
Он поймал себя на том, что смотрит на опухоль на подбородке Роланда. Струп был размером с четвертак. Разве он не был меньше всего несколько дней назад? Маклин перевел взгляд на лоб подростка. Там, почти под волосами, виднелись еще три маленьких струпа.
— Люди с ожогами станут распространителями болезней, — сказал он капралу Лоури и оглядел его лицо, но не увидел ни одного струпа. — У нас и так будет предостаточно хлопот, а если в нашем лагере возникнет хоть какая-то инфекция… Итак… Я хочу, чтобы утром вы собрали людей с ожогами и вывели их за территорию. И мне не нужно, чтобы хоть кто-нибудь из них вернулся. Понятно?
Лоури улыбнулся было, потому что решил, что полковник шутит, но синие глаза Маклина сверлили его.
— Сэр, не имеете же вы в виду… убить их всех?
— Да, именно это я и имею в виду.
— Но… почему бы просто не выгнать их? То есть объявить им, чтобы шли отсюда куда-нибудь еще?
— Потому, — сказал Роланд Кронингер, который уже ухватил суть, — что они не захотят никуда идти. Ночью они проберутся обратно в лагерь и попытаются украсть еду или воду. И могут помочь врагам напасть на нас.
— Верно, — согласился Маклин. — Итак, вот новый закон нашего лагеря: ни один человек с ожогами не допускается сюда. А утром вы выведете оставшихся, и они не вернутся. Роланд пойдет с вами.
— Я и сам могу управиться!
— Роланд пойдет с вами, — сказал Маклин спокойно, но твердо, и Джад Лоури уставился в пол. — Теперь еще одно: я хочу, чтобы утром вы организовали отряд и раздали кое-что из этого моему народу. — Он кивком указал на упаковки безалкогольных напитков, картофельных чипсов, печенья и кексов. Он осознал, что сказал «моему народу». — Я хочу, чтобы люди порадовались. Сделайте это после того, как закончите первое дело.
— А что с теми, которые с трейлерами?
Маклин задумался. Солдат-Тень будет гордиться им!
— Сколько солдат вам понадобится, чтобы забрать эти машины? — спросил он.
— Даже не знаю. Наверное, четверо или пятеро.
— Хорошо. Возьмите людей и пригоните трейлеры сюда — но только машины. Нам не нужны больные.
— А для чего нам трейлеры? — спросила Шейла. — Нам и так хорошо!
Она не могла смотреть на Джада Лоури, потому что он преследовал ее в кошмарах вместе с плачущим младенцем. Разложившийся труп по имени Руди в ее снах полз по пыли прямо к ней в постель, и она думала, что сходит с ума.
— Для того, — сказал Маклин, поворачиваясь к ней, — чтобы не оставаться здесь вечно. Как только мы станем организованными и здоровыми, как только мы поднимем моральный дух, мы двинемся отсюда.
— Двинемся отсюда? — Она засмеялась. — Двинемся куда, герой войны? На луну?
— Нет. Через страну. Может быть, на восток. По пути мы сможем добывать продовольствие.
— Ты хочешь сказать, все пойдут на восток? Какого черта? Куда?
— В города, — ответил Маклин, — или в то, что от них осталось. В поселения, деревни. Кроме того, мы можем построить собственные города, если захотим. Мы можем начать восстанавливать тот порядок, который следовало бы установить раньше, до всего этого бардака.
— Ты сдвинулся, друг, — сказала Шейла. — Это все в прошлом. Не можешь усвоить?
— Не в прошлом. Все еще только начинается. Мы можем снова возродить города, но лучше, чем раньше. У нас будут закон и порядок, и мы станем добиваться исполнения законов…
— Каких законов? Твоих? Или этого мальчишки? Кто будет устанавливать законы?
— Тот, у кого больше оружия, — сказал Роланд.
Полковник Маклин перенес внимание на Джада Лоури.
— Можешь идти, — сказал он, — и чтобы через два часа трейлеры были здесь.
Лоури вышел на улицу и ухмыльнулся ночному небу, тряхнул головой. Мозги полковника набиты военным дерьмом, но, возможно, он все же прав насчет того, чтобы отделаться от всех, на ком есть следы ожогов. Лоури не любил смотреть на тех, кто своим видом напоминал ему о всеобщей катастрофе. Ожоги создавали уродство.
«Сохраним американскую красоту, — подумал он, — и сегодня же уничтожим все шрамы».
Он направился в лагерь, чтобы выбрать четырех человек для выполнения задания, зная, что это будет проще простого. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким значительным. До катастрофы он был всего лишь клерком в оружейном магазине, а теперь — капрал армии полковника Маклина! Это было словно второе рождение. «Все не в прошлом, — сказал полковник Маклин. — Все еще только начинается». Лоури понравилось, как это прозвучало.
В трейлере «Эйрстрим» Шейла Фонтана подошла к Маклину и смерила его взглядом с ног до головы. На его кителе она заметила свастику.
— Как нам теперь тебя называть? Адольф?
Маклин схватил ее пятерней за подбородок. Его глаза гневно вспыхнули, и она поняла, что зашла слишком далеко. Сила, которая чувствовалась в этой руке, едва не раздавила ее нижнюю челюсть.
— Если тебе здесь что-то не нравится, — тихо сказал он, — ты знаешь, где дверь. А если ты не закроешь рот, я брошу тебя к шелудивым бородавочникам. Я уверен, им понравится твое общество. Да, Роланд?
Мальчишка пожал плечами. Он видел, что Король причиняет Шейле боль, и это его беспокоило. Маклин отпустил ее.
— Дура, — сказал он. — Ты не понимаешь, что могло бы случиться.
Шейла потерла ладонью челюсть.
— Игра окончена, приятель! Ты говоришь о восстановлении и о прочей чепухе — а всего-то у нас и есть что горшок, чтобы туда мочиться!
— Посмотрим, — ответил Маклин, выискивая на ее лице маленькие струпья. — У меня есть планы. Грандиозные планы. Ты увидишь.
Он не нашел на коже Шейлы ни тени рака, но она заметила его сканирующий взгляд.
— Что-нибудь не так? Я вчера мыла голову.
— Вымой снова, — сказал он. — Воняет.
Полковник посмотрел на Роланда. Внезапное вдохновение осенило его.
— «Армия совершенных воинов», — сказал он. — Как это звучит?
— Прекрасно. — Роланду понравилось. Это было широко, величественно, по-наполеоновски. — Отлично.
— «Армия совершенных воинов», — повторил Маклин. — Нам предстоит пройти длинный путь. Нам нужно будет найти много здоровых мужчин и женщин. Нам понадобится больше машин, и мы сможем возить за собой еду и воду. Мы сделаем это, если загрузим работой наши мозги и мышцы. — Его голос от волнения стал громче. — Мы можем снова выстроить города, но лучше, чем они были!
Шейла подумала, что он тронулся. Какая еще «Армия совершенных воинов», к чертям! Но она придержала язык, полагая, что лучше дать Маклину выпустить пар.
— За мной пойдут, — продолжал он. — Пока я даю людям еду и защиту, они станут следовать за мной и сделают все, что я скажу. Они не обязаны любить меня, не обязательно даже, чтобы я им нравился. Но они все равно пойдут за мной, потому что будут уважать меня. Я прав? — спросил он Роланда.
— Да, сэр, — ответил мальчик. — Люди хотят, чтобы им говорили, что делать. Они не хотят сами принимать решения.
В глазах Роланда тоже разгорелся огонь. Он уже видел величественную картину, нарисованную Королем: «Армия совершенных воинов» продвигается через страну пешком, на машинах и в трейлерах, захватывая и поглощая другие лагеря, пополняясь сильными, но только здоровыми, не отмеченными ожогами мужчинами и женщинами, желающими восстановить Америку. Он усмехнулся: ах, в какую игру Рыцаря Короля все это превратится!
— Люди пойдут за мной, — кивая, сказал полковник Маклин. — Я заставлю их пойти. Я научу их дисциплине и контролю, и они будут делать все, что я скажу. Верно? — Он сверкнул глазами на Шейлу.
Она колебалась. Оба — герой войны и ребенок — смотрели на нее. Она подумала о теплой постели, обо всей этой еде и оружии, какие хранились здесь, а потом — о холодной земле бородавочников и о существах, ползавших в темноте.
— Верно, — подтвердила она. — Как скажешь.
Через два часа Лоури и его команда вернулись с вагончиком для жилья, «понтиаком» и двумя трейлерами. Маленькая стоянка пала под внезапным нападением, и маклиновская «Армия совершенных воинов» не понесла никаких потерь. Лоури доставил несколько рюкзаков, наполненных консервами и водой в бутылках, три канистры бензина и бочонок машинного масла. Он вывалил из карманов наручные часы, бриллиантовые кольца и бумажник, набитый деньгами. Маклин разрешил ему оставить одни часы себе и приказал распределить часть захваченных продуктов между остальными членами команды. Самое большое из бриллиантовых колец он поднес Шейле. Та некоторое время смотрела, как оно сверкало на ладони Маклина, потом взяла его. И, только надев кольцо и любуясь камнями при свете лампы, она поняла, что грязный оттенок бриллиантам придают мазки высохшей крови, приставшей к оправе.
За задним сиденьем «бьюика» Роланд нашел карту дорог штата Юта, а из бардачка вытащил несколько шариковых ручек и компас. Он отдал добычу Королю, и Маклин наградил его медалью со свастикой. Роланд немедленно приколол ее к рубашке.
Полковник Маклин развернул дорожную карту под лампой на столе и уселся изучать ее. После нескольких минут молчаливого раздумья он взял красную ручку и начал проводить неровную стрелку, указывающую на восток.
— Ты — моя гордость, — сказал Солдат-Тень, склоняясь над плечом Маклина.
А утром, под густыми серыми тучами, медленно гонимыми ветром на восток, Роланд, Лоури и десять вооруженных солдат сопроводили тридцать шесть мужчин, женщин и детей с ожогами к границе территории шелудивых бородавочников. После того как стрельба закончилась, бородавочники показались из своих ям и кинулись обыскивать трупы.

Глава 45
Старое мутное стекло

Три дня Джош и Сван шли сквозь пыльную бурю Небраски вдоль железнодорожных путей и вдруг наткнулись на потерпевший крушение поезд. Он оставался вне их поля зрения, пока они чуть не налетели на него. В момент крушения железнодорожные вагоны разлетелись повсюду. Некоторые съехали так, что встали на торец. Большинство вагонов было разбито вдребезги, за исключением служебного и двух товарных.
Сван вслед за Джошем соскользнула с Мула, и они стали медленно пробираться через обломки.
— Осторожнее, смотри под ноги! — предупредил он, и девочка кивнула.
Киллер побелел от пыли и шел перед Джошем, внимательно обнюхивая щепки под лапами.
Джош остановился и, прикрывая рукой глаза от пыли и песка, посмотрел в сторону товарных вагонов. Буря смыла почти всю краску, но он все-таки смог различить поблекших клоунов, львов и три кольца сверху. Красные буквы с завитками гласили: «Цирк Райделла».
— Это цирковой поезд! — сказал он Сван. — Наверное, ехали выступать куда-то, когда он сошел с рельсов. — Джош двинулся к служебному вагону. — Давай посмотрим, что там можно найти.
Последние три ночи они спали в сараях и покинутых фермах, а однажды железнодорожные пути привели их к предместьям города средних размеров, но ветер нес оттуда такой запах разложения, что они решили обойти город стороной. Обогнув его, они вышли на железную дорогу с противоположного конца и двинулись через открытые равнины.
Дверь вагона оказалась не заперта. Внутри было темно, но все же это выглядело как убежище. Джош предоставил лошади и терьеру самим позаботиться о себе и ступил внутрь. Сван последовала за ним и закрыла за собой дверь.
Джош налетел на маленький столик, заставив звякнуть какие-то бутылочки и кувшинчики. Воздух становился тем теплее, чем дальше Хатчинс продвигался, и справа от себя он различил очертания койки. Его пальцы коснулись теплого металла — железная печка.
— Здесь кто-то живет, — сказал он. — Видимо, ушел совсем недавно.
Нащупав дверцу печки, Джош открыл ее. Огонь внутри догорел, и среди пепла сверкали, как тигриный глаз, последние красные угольки.
Он продолжил обход служебного вагона, чуть не развалив стопку одеял, лежавших в углу, и вернулся обратно к столу. Его глаза привыкли к тусклой желтой темноте за закрытыми окнами, и он обнаружил подсвечник с наполовину сгоревшей свечой. Рядом лежал коробок спичек. Джош чиркнул спичкой и зажег свечу.
Сван увидела на столе карандаши для бровей и губную помаду. Завитой рыжий парик висел на болванке. Перед складным металлическим стулом стоял деревянный ящик размером с обувную коробку, украшенный замысловато вырезанными ящерицами. Их крошечные глаза были сделаны из ограненного стекла и сверкали при свете свечи. Рядом с койкой Джош нашел открытую упаковку собачьей еды «Грэви трейн» и пластиковый кувшин, из которого, когда он задел его ногой, выплеснулась вода.
Девочка подошла ближе к плите. На стене висели яркие костюмы с блестками, огромными пуговицами и свободными отворотами. У плиты лежали груда газет, дрова и подготовленные для печи угли. Она посмотрела в дальний угол, где высилась стопка одеял. Но, кроме них, там было еще что-то сверху — что-то, полуприкрытое материей.
— Джош? — Сван показала в угол. — Что это?
Он поднял подсвечник выше. Свет упал на неподвижную улыбку на клоунском лице. Сначала Джош испугался, но потом до него дошло, что это такое.
— Кукла! Кукла в человеческий рост!
Кукла сидела на одеялах: белый грим на лице, ярко-красные губы, зеленый парик на голове, опущенные веки. Джош ткнул ее в плечо. Сердце у него заколотилось. Он осторожно дотронулся до щеки манекена и стер немного грима. Под ним оказалось желтоватое тело.
Труп был холодный и окоченевший. Клоун умер по меньшей мере два-три дня назад.
Дверь вагона внезапно распахнулась, впуская вихрь пыли.
Джош повернулся и загородил собой Сван от кого бы то или чего бы то ни было, зашедшего в вагон. Он различил возле двери чей-то силуэт, но пыль запорошила ему глаза и ослепила.
Человек мешкал. В одной руке он держал лопату. Повисла долгая напряженная тишина. Потом мужчина в дверях протяжно, с западным акцентом, сказал:
— Здрасте. Вы, ребята, давно здесь?
Он закрыл хлопавшую на ветру дверь. Джош осторожно наблюдал, как он пересек вагон, стуча ковбойскими сапогами по дощатому полу, и прислонил лопату к стене. Потом человек развязал повязки, прикрывавшие его нос и рот.
— Ну? Вы умеете говорить по-английски или мне придется вести беседу самому? — Он молчал некоторое время, потом ответил сам себе высоким голосом: — Да, сэр, мы, конечно, говорим по-английски, но наши глаза готовы выкатиться из орбит, и если мы пошевелим языками, то глаза вылетят, как жареные яйца. — Он произнес это как «ийайца».
— Мы можем говорить, — ответил Джош. — Просто… вы удивили нас.
— Думаю, да. Но когда я выходил отсюда, здесь оставался только Лерой, так что я и сам несколько удивился.
Он снял ковбойскую шляпу и встряхнул ее. В воздух взметнулась пыль.
— Это Лерой. — Он указал на клоуна в углу. — Лерой Сеттервейт. Умер пару ночей назад и был последним из них. Я сейчас копал для него могилу.
— Последним из них? — переспросил Джош.
— Да. Последним из циркачей. Перед вами — один из лучших клоунов. Он мог заставить смеяться каменные стены. — Незнакомец вздохнул и пожал плечами. — Ну, теперь все это кончилось. Он был последним из них — не считая меня, конечно.
Джош шагнул к мужчине и поднял свечу так, чтобы осветить его.
Вошедший был худым и высоким, его серое лицо было таким длинным и узким, будто его сжали в тисках. Светло-каштановые кудрявые волосы закрывали высокий лоб почти до густых темных бровей. Глаза были большие и подвижные, светлее ореха, но темнее топаза. Нос был длинным и тонким, как и остальные черты, но главной частью лица являлся рот: пухлые губы, словно резиновые складки плоти, способные на удивительные гримасы и ухмылки. Джош не видел таких губ с тех пор, как в ресторане в Джорджии ему подали большеротого окуня. Одет их новый знакомый был в пыльный пиджак из грубой ткани, явно сильно поношенный, темно-синюю фланелевую рубашку и джинсы. Живые выразительные глаза перекочевали с Джоша на Сван, на несколько секунд задержались, потом вернулись к Джошу.
— Я Расти Витерс, — сказал он. — А теперь, черт возьми, кто вы такие и как здесь оказались?
— Меня зовут Джош Хатчинс, а это Сван Прескотт. Три дня у нас маковой росинки во рту не было. Не поможете?
Расти Витерс кивнул на пластиковый кувшин.
— Угощайтесь. Эту воду я ношу из ручья — он в паре сотен ярдов от дороги. Не могу сказать, насколько она чистая, но я пью ее уже около… — Он нахмурился, подошел к стене и нащупал отметки, которые выцарапал на ней перочинным ножом. Он провел по ним пальцем: — Сорок один день, плюс-минус.
Джош открыл кувшин, понюхал и сделал пробный глоток. Вода отдавала нефтью, но в остальном ничего страшного. Он глотнул еще и передал посудину Сван.
— Единственная еда, которая у меня осталась, — «Грэви трейн», — сказал Расти. — У парня с женой в номере работали собаки. Французские пудели прыгали через обручи и выполняли прочие трюки.
Он нахлобучил ковбойскую шляпу на рыжий парик, пододвинул складной стул, развернул его и уселся, скрестив руки на спинке.
— Ну натерпелись мы, скажу я вам! — воскликнул он. — Поезд ехал себе и ехал, но небо вдруг стало похоже на внутренность печной трубы, а ветер начал сбивать вагоны прямо с рельсов. У нас в Оклахоме тоже бывают смерчи, но будь я проклят, если этот не приходился им всем дедушкой. — Он потряс головой, прогоняя воспоминания. — У вас есть сигареты?
— Нет, к сожалению.
— Черт! Я готов сейчас хоть съесть целую пачку! — Он прищурился, молча изучая Сван и Джоша. — Вы выглядите так, будто за вами гнались несколько дюжин быков Брахмы. Вы ранены?
— Нет, — сказал Джош.
— Что вообще происходит? За сорок один день по этой дороге больше не проехал ни один поезд. Только пыль и ветер. Что случилось?
— Ядерная война. Возможно, бомбы падали и где-то здесь. Скорее всего, первыми были уничтожены города. Судя по тому, что мы видели далеко отсюда, не думаю, что многое уцелело.
— Да, — безучастно кивнул Расти, — я так и предполагал. Через несколько дней после аварии мы пошли искать помощь. Ну, тогда пыль была намного гуще и ветер сильнее, и мы прошли около пятидесяти футов, прежде чем нам пришлось вернуться. Мы решили подождать. Но буря не прекращалась, и никто не приходил. — Он уставился в окно. — Ники Ринальди, укротитель львов, и Стэн Тембрелло решили пойти по путям. Это было месяц назад. Лерой чувствовал себя разбитым и опустошенным, поэтому я остался здесь с ним и Роджером — понимаете, все мы были клоунами. Три мушкетера. О, мы ставили хорошие шоу! Мы действительно заставляли всех смеяться!
Внезапно на глаза у него навернулись слезы, и он смог снова заговорить только через минуту.
— Ну, — сказал он наконец, — я и остальные, кто выжил, начали копать могилы. В крушении погибло много народу, и повсюду валялись мертвые животные. Слон лежал прямо на путях. Сейчас он весь высох. Вы не поверите, что это был за запах! Но у кого, черт побери, хватит сил выкопать могилу для слона? Неподалеку мы устроили настоящее цирковое кладбище. — Он неопределенно кивнул направо. — Земля становится заметно мягче, стоит отойти от путей. Я хотел отыскать что-нибудь из моих приспособлений и пришел сюда вместе с Лероем, Роджером и другими. Нашел свой грим. — Он дотронулся до деревянного ящичка с резными ящерицами. — А еще — мой волшебный пиджак. — Палец указал на вешалку с одеждой. — Я пострадал не слишком сильно. Сплошные синяки, а еще это.
Расти приподнял толстую верхнюю губу, чтобы показать, где был выбит передний зуб.
— Ничего страшного, — вздохнул он. — Потом… все стали умирать.
Он помолчал, глядя на свечу.
— Это было словно проклятие, — сказал он. — Сегодня люди чувствовали себя прекрасно, а назавтра были мертвы. Однажды ночью… — Его глаза словно подернулись льдом, и воспоминания снова завладели им. — Однажды ночью, когда все спали, я проснулся от холода. Печка горела, в вагоне было тепло, но я дрожал. И клянусь Богом… я знал, что тень смерти здесь, ходит от человека к человеку и выбирает, кого забрать следующим. Я думаю, в какой-то момент она прошла так близко от меня, что холод пробрал меня до костей, а потом пошла дальше. А когда наступил день, Роджер лежал мертвый с открытыми глазами, хотя накануне он шутил и рассказывал анекдоты. Знаете, что сказал этот псих Лерой? Он сказал: «Расти, давай мы с тобой сделаем этому сукину сыну счастливое лицо, прежде чем отправить его в дальнюю дорогу!» Мы загримировали его, но это не было неуважением, о нет! — Расти покачал головой. — Мы любили старину Роджера, он был заводной парень. Мы просто нарисовали ему лицо, с которым он чувствовал себя удобнее всего. Потом мы с Эдди Роско похоронили его. Кажется, я помогал рыть до сотни могил в неделю, пока наконец не остались только мы с Лероем. — Он слабо улыбнулся, глядя мимо Джоша и Сван в угол. — Хорошо выглядишь, старина! Черт, до этого я не думал, что когда-нибудь останусь совсем один!
— Здесь нет никого, кроме вас? — спросила Сван.
— Только я. Последний из Цирка Райделла. — Он посмотрел на Джоша. — И кто же победил?
— Кто победил где?
— В войне. Кто выиграл войну? Мы или русские?
— Не знаю. Но если Россия похожа на то, что мы со Сван повидали… Да поможет Бог и им тоже.
— Ну, с огнем надо бороться огнем, — сказал Расти. — Так говорила моя мама: «Борись с огнем с помощью огня». Может быть, во всем этом есть одна хорошая вещь: все сбросили свои бомбы, расстреляли все боеприпасы, и больше их не осталось. Оружие просто довело борьбу до конца, а старый мир по-прежнему вот он.
— Да, — согласился Джош. — Мир по-прежнему вот он. И мы тоже.
— Полагаю, он изменится. Если везде так же, как здесь, то должны сохраниться предметы роскоши.
— Забудь о роскоши, — сказал ему Джош. — Этот вагон и эта печка — вот роскошь, дружище.
Расти ухмыльнулся, демонстрируя дыру на том месте, где был зуб.
— Да, у меня здесь настоящий дворец, правда?
Он несколько секунд смотрел на Сван, потом встал, подошел к вешалке и взял с нее черный бархатный френч. Клоун подмигнул девочке, скинул с себя грубый хлопчатобумажный пиджак и надел черный бархатный. Из нагрудного кармана торчал носовой платок.
— Я вот что скажу: есть кое-что, что никогда не изменится, маленькая леди. Магия. Ты веришь в магию, дорогая?
— Да! — сказала она.
— Хорошо!
Расти взмахнул белым носовым платком, и внезапно в его руке оказался букет ярко раскрашенных бумажных цветов. Он протянул их Сван.
— Ты похожа на даму, которая способна оценить прекрасные цветы. Конечно, было бы неплохо полить их! Если цветы не поливать, они могут просто завянуть.
Он вытянул вперед другую руку, покрутил запястьем, и в его ладонях оказался маленький красный пластиковый кувшин. Клоун наклонил его над цветами, но вместо воды на пол высыпалась струйка желтой пыли.
— Ох, — вздохнул Расти, притворяясь разочарованным. Потом глаза его вспыхнули. — Ну, может быть, это волшебная пыль, маленькая леди! Конечно! Волшебная пыль сохранит цветы живыми не хуже, чем вода! Как по-вашему?
Несмотря на то что из-за наличия трупа в углу мурашки ползли у девочки по коже, Сван не могла не улыбнуться.
— Разумеется, — сказала она, — я тоже так думаю.
Расти взмахнул худой рукой перед лицом Сван. Она увидела, как в ней внезапно появился красный шарик, потом между большим и указательным пальцами клоуна возник другой. Расти взял по шарику в каждую руку и начал жонглировать ими.
— Кажется, мы еще что-то забыли? — спросил он ее и, пока шарики были в воздухе, протянул правую руку к уху Сван. Она услышала мягкое «хлоп», и в ладони Расти оказался третий красный шарик. Он стал жонглировать всеми тремя. — Вот так. Я знал, что когда-нибудь найду эту штуку.
Девочка потрогала свое ухо.
— Как вы это делаете?
— Магия, — объяснил Расти.
Он засунул в рот один шарик, за ним второй, третий. Его пустая рука помахала в воздухе, и Сван видела, как горло Расти вздулось — он проглотил их все.
— Очень вкусно, — сказал он. — Хочешь попробовать?
И протянул к ней ладонь: там лежали три красных шарика.
— Но я же видела, как вы их съели! — воскликнула Сван.
— Да, съел. А это еще три. Этим я утоляю голод, понимаешь? «Грэви трейн» и волшебные шарики.
Его улыбка дрогнула, начала таять. Он взглянул на труп и опустил шарики в карман.
— Ладно, — сказал он, — думаю, на сегодня магии достаточно.
— Вы великолепны, — похвалил его Джош. — Итак, вы клоун, фокусник и жонглер. А что вы еще можете?
— Что еще? Когда-то ездил на полудиких лошадях в родео. — Расти снял бархатный пиджак и повесил его, будто укладывал в кровать старого друга. — Был там клоуном. Был поваром на карнавале. Однажды работал на ранчо, где разводили коров. Знаток всех профессий, но ни в одной не мастер, я так полагаю. При этом я всегда любил фокусы. Венгерский фокусник по имени Фабриозо взял меня под свое покровительство, когда мне было шестнадцать, и научил своему искусству. Сказал, что у меня такие руки, которыми можно или лазить по карманам, или вытаскивать мечты из воздуха. — В глазах Расти плясал свет. — Этот Фабриозо был не просто фокусником, скажу я вам, да! Он разговаривал с духами — и они, уверяю вас, отвечали ему и делали то, что он им говорил!
— Это тоже магия? — Сван дотронулась до деревянного ящичка с резными ящерицами.
— Это шкатулка с секретами Фабриозо. Теперь я храню в ней грим и другие мелочи. Мой учитель привез ее от какого-то фокусника из Стамбула. Знаете, где это? В Турции. А тот привез ее из Китая, и потому я считаю, что она имеет свою историю.
— Как Плакса, — сказала Сван и подняла ивовый прут.
— Плакса? Ты так называешь эту лозу?
— Одна женщина… — Джош заколебался. Боль утраты была еще слишком свежа. — Одна очень необычная женщина дала это Сван.
— А этот волшебный пиджак дал вам Фабриозо? — спросила Сван.
— Нет. Я купил его в магазине для иллюзионистов в Оклахома-Сити. От Фабриозо мне достался ящичек и кое-что другое.
Он открыл резную шкатулку. Внутри были банки, карандаши для бровей и лоскутки, покрытые пятнами тысячи различных цветов и оттенков. Он порылся на дне.
— Фабриозо сказал, что это идет в комплекте с ящиком. Значит, наверняка оттуда же, откуда и он. Вот. — И вытащил руку.
Это было простое овальное зеркало в черной оправе с потертой ручкой. На нем имелось только одно украшение: на месте крепления ручки к основанию смотрели в разные стороны две черные маски. Стекло было дымчатое, с полосками и пятнами.
— Фабриозо пользовался им, когда накладывал грим. — В голосе Расти зазвучало благоговение. — Он говорил, что оно правдивее любого другого из тех, в какие он когда-либо смотрелся. Я им не пользуюсь — слишком потускнело.
Он протянул его Сван, и она взяла за ручку. Амальгама была мутной, как бисквит из взбитого молока.
— Фабриозо было девяносто, когда он умер, и он рассказывал, что зеркало у него появилось в семнадцать. Держу пари, этой штуке лет двести.
— Ух ты!
Такого Сван не могла себе представить. Она вглядывалась в зеркало, но лишь смутно различала свое лицо, как будто через пелену тумана. И все равно отметины на месте ожогов раздражали ее. Кроме того, лицо у нее было такое пыльное, что она подумала, будто и сама похожа на клоуна. Девочка не собиралась привыкать к тому, что у нее нет волос. Она пригляделась внимательнее. На лбу у нее появилось два таких же странных, похожих на бородавки пятна, какие она заметила у Леоны. Они всегда были там или только что выскочили?
— Наверно, Фабриозо был немного тщеславен, — признался Расти. — Я часто находил его у зеркала, только обычно он держал его на расстоянии вытянутой руки, вот так. — Он выпрямил руку и обратил ладонь к себе, как если бы она была зеркалом.
Сван повторила за ним. Зеркало отражало левую часть ее лица и левое плечо. Разобрать можно было только очертания головы.
— Я не вижу себя как…
В зеркале произошло какое-то движение. Быстрое движение. Не ее.
Лицо с одним глазом посередине, с зияющим ртом на месте носа, с кожей желтой, как высохший пергамент, выросло из-за ее левого плеча, словно прокаженная луна.
Сван выронила зеркало. Оно ударилось об пол, и девочка резко повернулась налево.
Там никого не было. Естественно.
— Сван? — Расти поднялся на ноги. — Что случилось?
Джош отставил подсвечник и положил руку на плечо Сван. Девочка прижалась к нему, и он почувствовал, как колотится ее сердце. Что-то очень напугало ее. Он наклонился и поднял зеркало, ожидая, что стекло разлетелось на куски, но оно было цело. Он посмотрел в него и вновь испытал отвращение к своему лицу, но задержал на нем взгляд достаточно надолго, чтобы увидеть четыре новые бородавки на подбородке. Он протянул зеркало Расти:
— Хорошо, что не разбилось. Если бы разбилось, нам бы семь лет не везло.
— Я сотню раз видел, как Фабриозо ронял его. Однажды он швырнул его изо всей силы на бетонный пол. Оно даже не треснуло. Понимаете, он говорил, что это волшебное зеркало; только на самом деле, видимо, не знал, в чем именно его магия. Он никогда не объяснял мне, почему это так. — Расти пожал плечами. — По-моему, это просто старое дымчатое стекло, но, поскольку оно шло в комплекте с ящиком, я решил хранить его на прежнем месте.
Он обратил внимание на Сван, которая все еще напряженно смотрела на зеркало.
— Не беспокойся, — сказал он ей. — Я же говорю, оно не бьется. Черт, да оно прочнее пластика! — И положил зеркало на стол.
— С тобой все в порядке? — спросил Джош.
Девочка кивнула. Какое бы чудовище она ни видела позади себя в отражении, снова на него смотреть она не собиралась. Но все же чье это было лицо, там, в глубине зеркала?
— Да, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал искренне.
Расти разжег огонь в печке, и Джош помог ему оттащить труп на цирковое кладбище. Киллер лаял, следуя за ними по пятам.
Они ушли. Сван снова подсела к зеркалу. Оно притягивало ее, совсем как карты Таро Леоны. Девочка медленно взяла его и, держа на вытянутой руке, направила на левое плечо, как сделала это раньше.
Но никакого чудовищного лица не возникло. Ничего там не было.
Сван повернула зеркало вправо. Снова ничего.
Ей очень не хватало Леоны, и она подумала о карте Дьявола из колоды Таро. Лицо из зеркала с ужасным глазом посередине и ртом, похожим на врата ада, напомнило ей изображение на той карте.
— О, Леона, — прошептала Сван, — зачем ты нас покинула?
В зеркале промелькнуло быстрое красное мерцание, почти вспышка, и сразу же исчезло.
Сван оглянулась через плечо. Позади нее находилась плита, за ее дверцей трещали алые языки пламени.
Девочка снова всмотрелась в амальгаму. Там виднелась лишь темнота, и она поняла, что печка никак не может отражаться.
Маленькая точка рубиново-красного света снова вспыхнула в стекле и стала расти.
Словно далекие огни, замерцали другие цвета: изумрудно-зеленый, чистейший белый, глубокий, как полночь, синий. Краски становились ярче, сливаясь в маленькое пульсирующее кольцо, о котором Сван сначала подумала, что оно плывет по воздуху. Но в следующий момент она поняла, что смутно различает фигуру, держащую это кольцо. Она не смогла бы сказать, мужчина это или женщина. Сван очень хотелось обернуться, но она не сделала этого, потому что понимала: сзади нет ничего, кроме стены. Нет, это лишь мираж в волшебном зеркале — но что он значит?
Казалось, эта фигура идет — утомленно, но решительно, как будто он или она знает, что длинное путешествие близится к завершению. Сван почувствовала, что человек этот находится от нее очень далеко — может быть, даже в другом штате. На долю секунды она смогла различить его черты, и ей показалось, что это суровое лицо женщины; затем изображение снова затуманилось, и Сван уже не могла бы сказать, так ли это. Казалось, фигура ищет что-то, держа кольцо, сияющее ярче светлячков. Позади нее, возможно, были и другие люди, ищущие во тьме, но Сван из-за дымки не могла их различить.
Фигура и сверкающий многоцветный круг начали угасать. Сван смотрела до тех пор, пока он не уменьшился до размеров пламени далекой свечи. Потом он мигнул, как падающая звезда, и пропал.
— Вернись, — прошептала девочка. — Пожалуйста, вернись.
Но видение не возвращалось. Сван переместила зеркало чуть левее.
А за этим плечом возвышалась лошадь-скелет, а на лошади — костлявый всадник, весь измазанный свежей кровью, а в руке скелета была коса, которую он занес для смертельного удара…
Сван обернулась.
Она была одна. Совершенно одна.
Ее трясло, и она положила зеркало на стол стеклом вниз. Для нее, пожалуй, на сегодня достаточно магии.
«Теперь все изменилось, — вспомнила она слова Леоны. — Все, что было, погибло. Должно быть, сейчас весь мир такой же, как Салливан: все разрушено, все изменилось, превратилось во что-то совсем другое».
Ей была необходима помощь Леоны, чтобы собрать новые кусочки головоломки, но Леона умерла. Теперь остались только она, Джош и Расти Витерс, если он тоже решит пойти с ними.
«Но что означали видения в волшебном зеркале? — изумлялась она. — Было ли это что-то, что непременно произойдет, или что-то, что никогда не случится?»
Сван решила помалкивать об увиденном до тех пор, пока не обдумает это снова. Она еще не знала, можно ли доверять Расти Витерсу, хотя выглядел он вполне нормальным.
Когда мужчины вернулись, Джош спросил Расти, нельзя ли им остаться на несколько дней. Они распределили воду и «Грэви трейн» — и Сван сморщила нос, но в животе у нее заурчало.
— Куда же вы направляетесь? — поинтересовался Расти.
— Еще не знаю. У нас есть крепкая лошадь и самая бесстрашная собачонка, какую мне доводилось видеть, и, думаю, мы будем идти, пока не найдем подходящее место.
— Возможно, это надолго. Вы же не знаете, что у вас впереди.
— Зато я знаю, что у нас позади. То, что впереди, не может быть намного хуже.
— Это только ваши надежды, — заметил Расти.
— Да. — Джош взглянул на Сван.
«Сберегите дитя», — подумал он. Хатчинс собирался выполнять эту обязанность не только потому, что повиновался приказу, но и потому, что привязался к девочке и готов был сделать все от него зависящее и обеспечить ее безопасность — что бы ни случилось. Хотя, понимал он, это похоже на прогулку по самому аду.
— Я предпочел бы присоединиться к вам, если вы не возражаете, — решил Расти. — Все, что у меня есть, — это одежда, которая на мне, мой волшебный пиджак, этот ящичек и зеркало. По-моему, нет смысла оставаться здесь.
— Никакого! — ответил Джош.
Расти посмотрел в затянутое пленкой окно.
— Господи, я надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы снова увидеть, как восходит солнце, и снова иметь возможность отравить себя сигаретами.
Джош не удержался от смеха, Расти тоже захихикал.
Сван улыбнулась, но ее улыбка быстро погасла.
Она чувствовала, что сильно изменилась с тех пор, как маленькой девочкой вместе с матерью вошла в магазинчик Поу-Поу Бриггса. Третьего ноября ей исполнится десять лет, но уже сейчас она ощущала себя по-настоящему старой — по меньшей мере тридцатилетней. И ведь она ничего ни о чем не знала! До того злосчастного дня ее мир ограничивался мотелями, трейлерами и небольшими грязными домишками. А на что же похож остальной мир? Что осталось от него теперь, когда страшный день наступил и прошел?
«Мир продолжит существовать, пусть и измененным, — сказала Леона. — Господь заставил мир сильно завертеться. Он наделил здравым смыслом и душой многих — может быть, таких, как ты».
Девочка вспомнила о Поу-Поу Бриггсе — как он внезапно сел и произнес несколько слов. Тогда произошло что-то, о чем она боялась слишком много размышлять, но сейчас ей хотелось узнать, что это значило. Сван не чувствовала себя особенной ни в чем. Она просто ощущала себя усталой, разбитой и пыльной; и когда она позволила себе подумать о маме, ей захотелось одного: упасть и заплакать. Но она пересилила себя.
Сван мечтала больше знать обо всем — научиться лучше читать, если можно найти книги, задавать вопросы и учиться слушать, учиться думать и всему находить причины. Но она ни за что не хотела взрослеть, потому что боялась мира взрослых. Для нее взрослый был толстопузым забиякой со злобно кривящимся ртом, который затаптывал ее садики, прежде чем они успевали разрастись.
«Нет, — решила Сван, — я хочу оставаться такой, какая есть, и никто не затопчет меня, а если попытается, то весь исколется о шипы».
Помешивая собачью еду, Расти смотрел на девочку. Он заметил, что она глубоко задумалась.
— Пенни за твои мысли, — сказал он и щелкнул пальцами правой руки.
Между его большим и указательным пальцами появилась монета, которую он заранее спрятал в руке. Он кинул монету Сван, и та поймала ее.
Она увидела, что это не пенни. Это был медный жетон размером с четвертак, и на нем над улыбающимся лицом клоуна было написано: «Цирк Райделла».
Сван заколебалась, посмотрела на Джоша, потом снова на Расти. Наконец она решилась:
— Я думаю… о завтрашнем дне.
Джош сидел, прислонившись спиной к стене, прислушивался к пронзительному завыванию ветра и надеялся, что в конце концов им как-нибудь удастся преодолеть зловещий коридор многих «завтра», который простирается перед ними.

Глава 46
Христианин в «кадиллаке»

Спортивный зал хоумвудской средней школы превратился в лазарет, и персонал Красного Креста и Армии США доставил сюда генераторы, которые обеспечивали электроснабжение.
Изможденный врач Красного Креста Эйхельбаум вел Сестру и Торсона через лабиринт людей, лежавших на койках и на матрасах, брошенных на пол. Сестра прижимала к себе рюкзак. Последние три дня, с тех пор как их ружейные выстрелы услышала группа часовых, она не отходила от него дальше чем на пять шагов. Горячие кукурузные лепешки, рис и кофе, от которого поднимался пар, в тот вечер показались Сестре изысканным лакомством.
Ее привели в одноместную палату в здании, помеченном при входе табличкой «Новоприбывшие», и передали медсестре в белом костюме и маске. Медсестра раздела ее, приложила к телу счетчик Гейгера и, когда прибор зашкалило, отпрыгнула назад на три фута. Сестру натерли каким-то белым крупнозернистым порошком, но счетчик по-прежнему кудахтал, будто рассерженная курица. Еще с полдесятка чисток опустили показания счетчика до приемлемых границ, но когда медсестра сказала: «Мы должны избавиться от этого» — и взялась за рюкзак, Сестра схватила ее сзади за шею и спросила, не надоело ли ей жить.
Два врача Красного Креста и два офицера, которые походили бы на бойскаутов, если бы не синевато-багровые ожоги на лицах, тоже не смогли отнять у Сестры рюкзак. Наконец доктор Эйхельбаум вскинул руки и крикнул:
— Тогда хоть почистите его!
Рюкзак несколько раз терли и щедро засыпали порошком нехитрый скарб.
— Только держите этот проклятый вещмешок закрытым, леди! — кипятился Эйхельбаум. Половину его лица покрывали синие ожоги, и один глаз у него ослеп. — Если я хоть раз увижу его открытым, он полетит в печь для мусора!
Обоим — Сестре и Полу Торсону — выдали мешковатые белые комбинезоны. Почти все остальные ходили еще и в резиновой обуви, но Эйхельбаум сказал, что запасы «антирадиационной обуви» закончились несколькими днями раньше.
Доктор Эйхельбаум намазал похожей на вазелин субстанцией ожоги на лице Сестры и пристально осмотрел больной участок кожи на ее подбородке, похожий на струп, окруженный четырьмя маленькими, как бородавки, бугорками. Он обнаружил еще два таких же возле нижней челюсти под левым ухом Сестры и седьмую — прямо в уголке ее левого глаза. Доктор сказал, что около шестидесяти пяти процентов выживших имеют такие отметины — очень вероятно, это рак кожи, но он ничего не может с этим поделать. Срезание их скальпелем, сказал он ей, только стимулирует их рост — и сердито указал на черную струпообразную отметину, расползшуюся по его собственному подбородку. Самое необычное в этих отметинах то, пояснил доктор, что они появляются только на лице или вблизи лица. Они ни разу не попадались ему ниже шеи, на руках, ногах или в любой другой области, подвергшейся воздействию излучения.
Импровизированный госпиталь был заполнен жертвами ожогов, людьми с лучевой болезнью и пребывавшими в шоке и депрессии. Более тяжелые больные содержались в специальных палатах, сообщил ей Эйхельбаум. Показатель смертности составлял около девяноста девяти процентов. Не менее серьезной проблемой были самоубийства, ибо с течением времени люди, казалось, все больше осознавали размеры катастрофы, и, по словам доктора Эйхельбаума, число тех, кого находили повесившимися на деревьях, возрастало.
Днем ранее Сестра посетила публичную библиотеку Хоумвуда и обнаружила там полное запустение. Большая часть книг исчезла: их использовали для поддержания огня. Полки были распилены, столы и стулья подготовлены к сожжению. Свернув в один из проходов, где уцелели стеллажи, Сестра уткнулась взглядом в антирадиационную обувь женщины, которая взобралась на стремянку и повесилась на арматуре освещения.
Но среди груды энциклопедий Сестра нашла то, что ей было нужно: книги по истории Америки, «Ежегодник фермера» и некоторые другие издания, которые пожалели сжигать. В них она и отыскала то, что хотела.
— Вот он, — сказал доктор Эйхельбаум, пробираясь между несколькими койками к Арти Виско.
Арти сидел, прислонясь к подушке. Между его кроватью и соседней слева стоял передвижной столик, и Арти был поглощен игрой в покер с молодым негром, лицо которого покрывали белые треугольные ожоги, такие аккуратные, что казалось, будто они отпечатаны на коже.
— Привет! — обрадовался Арти, улыбнувшись Сестре и Полу. — У меня «полный дом»! — И перевернул свои карты.
— Че-ерт! Ты мошенничаешь, парень! — сказал его соперник, но раскошелился на несколько зубочисток из кучки на своей стороне подноса.
— Вот, смотрите! — Арти задрал рубаху и показал им тугую ленту, стягивавшую его ребра. — Робот даже предложил поиграть в крестики-нолики на моем животе!
— Робот? — спросила Сестра, и чернокожий парень поднял палец, словно приподнимая воображаемую шляпу.
— Как вы сегодня? — спросил у Арти доктор. — Медсестра взяла у вас анализ мочи?
— Конечно да! — сказал Робот и присвистнул. — У этого малыша такой член, что, наверное, достал бы отсюда до Филадельфии!
— Здесь не особо секретничают, — объяснил Арти Сестре, пытаясь сохранить достоинство. — Берут анализы при всем честном народе.
— Любая женщина из тех, что здесь вокруг, увидев, что у тебя есть, дурак, будет на коленях молиться за тебя!
— Да что ж это такое! — Арти застонал в смущении. — Может, ты заткнешься?
— Ты выглядишь гораздо лучше, — заметила Сестра.
Кожа Арти уже не была болезненно-серой, и, хотя лицо представляло собой бесформенную массу бинтов и синевато-багровых и алых ожоговых рубцов — келоидов, как называл их доктор Эйхельбаум, — Сестре показалось, что на щеках у него играет здоровый румянец.
— Ну да, я все время хорошею! На днях собираюсь посмотреться в зеркало и снова увидеть улыбающегося Кэри Гранта!
— Здесь нет зеркал, дурак, — напомнил ему Робот. — Все зеркала разбиты.
— Арти прекрасно реагирует на пенициллин, который мы ему вводим. Благодарение Богу, что у нас есть это лекарство, иначе большинство погибло бы от инфекции, — сказал доктор Эйхельбаум. — Он еще не вполне оправился, но, думаю, с ним все будет в порядке.
— А что с тем пареньком, Бьюкененом? И с Моной Рэмси? — спросил Пол.
— Я проверю список, но не думаю, что кто-нибудь из них в тяжелом состоянии. — Доктор обвел взглядом зал и покачал головой. — Здесь так много народу, я не могу знать обо всех. — Его взгляд вернулся к Полу. — Если бы у нас была вакцина, я бы назначил каждому из вас прививку против бешенства, но ее нет, поэтому придется обойтись. Вам остается только надеяться, что среди волков не было бешеных.
— Эй, док, — окликнул Арти. — Как вы думаете, когда я смогу отсюда выйти?
— Самое раннее — через четыре или пять дней. Но зачем? Вы планируете куда-то направиться?
— Да, — ответил Арти не задумываясь, — в Детройт.
Доктор поднял голову и здоровым глазом строго уставился на Арти Виско.
— Детройт, — повторил он. — Я слышал, Детройт был одним из первых городов, по которым нанесли удар. Мне очень жаль, но вряд ли он еще существует.
— Может быть, и нет. Но я все рано собираюсь туда. Там мой дом, моя жена. Господи, да я вырос в Детройте. Разрушен он или нет, я вернусь туда и найду то, что от него осталось.
— Наверное, то же самое с Филадельфией, — тихо шепнул Робот. — От Филли остался только пепел.
— Я должен вернуться домой, — твердо сказал Арти. — Там моя жена. — Он взглянул на Сестру. — Я видел ее, ты знаешь. Я видел ее в стеклянном кольце, и она была совершенно такая же, как в ранней молодости. Может быть, это что-нибудь значит, — например, я должен верить в то, что дойду до Детройта и найду ее. Может быть, найду… а может, и нет, но я должен идти. Ты ведь пойдешь со мной, правда?
Сестра помолчала. Потом слабо улыбнулась и сказала:
— Нет, Арти. Я не могу. Мне надо в другое место.
— Куда? — Он нахмурился.
— Я тоже кое-что видела в стеклянном кольце и должна выяснить, что это значит. Я обязана сделать это точно так же, как ты — идти в Детройт.
— Не знаю, о какой чертовщине вы говорите, — сказал доктор Эйхельбаум, — но куда же вы собираетесь?
— В Канзас. — Сестра заметила, что единственный глаз доктора моргнул. — Город называется Мэтсон. Он есть в дорожном атласе Рэнда Макнелли.
Она нарушила приказ доктора и открыла сумку, чтобы положить в нее дорожный атлас, рядом со стеклянным кольцом, посыпанным порошком.
— Вы знаете, как далеко отсюда до Канзаса? Как вы собираетесь попасть туда? Пешком?
— Именно так.
— Кажется, вы не совсем осознаете ситуацию, — спокойно сказал доктор. Сестра узнала тон, которым с ней говорили в психиатрической лечебнице. — Первая волна ядерных ракет поразила все главные города в нашей стране, — объяснил он. — Вторая волна ударила по военным базам. Третья — по небольшим городам и селам. А четвертая волна уничтожила все остальное, что еще не сгорело. Как я слышал, на пятьдесят миль отсюда на восток и на запад простирается пустыня. Здесь нет ничего, кроме руин, мертвецов и людей, которые жалеют, что выжили. И вы хотите пешком идти в Канзас? Это бессмысленно. Радиация убьет вас. Вы не пройдете и сотни миль.
— Я пережила взрыв в Манхэттене. Так же, как и Арти. Почему же радиация до сих пор нас не убила?
— Некоторые люди способны выдержать большую дозу. Это счастливая случайность. Но это не значит, что вы избежите последствий.
— Доктор, если бы мне было суждено умереть от радиации к сегодняшнему дню, от меня остались бы только кости. А воздух везде полон ею — и вы знаете это не хуже меня! Эта дрянь повсюду!
— Да, ветер разносит радиацию, — признал Эйхельбаум. — Но вы хотите идти прямиком в сверхзараженную зону! Я не понимаю вашего стремления.
— Конечно не понимаете, — сказала Сестра. — И не поймете. Так что не тратьте лишних слов, я немного отдохну здесь, а потом уйду.
Доктор Эйхельбаум снова запротестовал, потом увидел решимость во взгляде женщины и понял, что уговаривать ее бессмысленно. Но в его характере было оставлять за собой последнее слово.
— Вы сумасшедшая, — заключил он.
Развернувшись, он зашагал прочь, решив, что у него есть дела поважнее, чем пытаться удержать от самоубийства еще одну ненормальную.
— Канзас, — мягко сказал Арти Виско, — это далеко отсюда.
— Да. Мне понадобится хорошая обувь.
Внезапно в глазах Арти блеснули слезы. Он схватил руку Сестры и прижал ее к щеке.
— Храни тебя Бог, — пожелал он. — Да сохранит тебя Бог.
Сестра наклонилась и крепко обняла его. Арти поцеловал ее в щеку. Она почувствовала слезы, и у нее заныло сердце.
— Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я знал, — сказал Арти. — После моей жены, конечно.
Она поцеловала его и выпрямилась. Ее глаза были влажны, и она знала, что еще много раз вспомнит об Арти и в душе будет молиться за него.
— Иди в Детройт, — сказала она. — Ты найдешь ее. Слышишь?
— Да. Я слышу. — Он кивнул; его глаза блестели, словно новенькие монетки.
Сестра повернулась, чтобы уйти, и Пол Торсон последовал за ней. Она слышала, как Робот за ее спиной сказал:
— Мужик, у меня был дядя в Детройте, и вот что я подумал…
Она вышла из больницы на улицу и постояла, глядя на футбольное поле, покрытое палатками, машинами и грузовиками. Небо было мрачным, серым, тяжелым от туч. Справа, перед высоким зданием школы, под длинным красным навесом, стоял большой щит, где люди приклеивали объявления и вопросы. На этой доске не оставалось свободного места. Накануне Сестра прошла вдоль нее, читая мольбы, нацарапанные на бумаге для заметок: «Ищу дочь, Бекки Роллинз, четырнадцати лет. Потерялась семнадцатого июля в районе Шенандоа…», «Тот, кто располагает информацией о семье Дибаттиста из Скрентона, пожалуйста, оставьте…», «Ищем преподобного Боудена из Первой пресвитерианской церкви Хэзлтона, срочно нужны службы…»
Сестра подошла к изгороди, окружавшей футбольное поле, поставила рюкзак на землю и просунула пальцы в ячейки ограды. Позади нее, у доски объявлений, послышался плач какой-то женщины, и Сестра вздрогнула.
«Господи, — думала она, — до чего же мы дожили?»
— Канзас, говорите? Какого черта вам вздумалось уйти отсюда?
Возле нее к сетке прислонился Пол Торсон. На его сломанной переносице красовалась шина.
— Канзас, — повторил он. — И что там есть?
— Городок под названием Мэтсон. Я видела его в стеклянном кольце, а затем нашла в дорожном атласе. Вот куда я направляюсь.
— Но зачем?
Пол поднял воротник потрепанной кожаной куртки, защищаясь от холода. Он боролся за то, чтобы оставить эту куртку, так же упорно, как Сестра за свой рюкзак, и носил ее поверх чистого белого комбинезона.
— Потому что… — Она замолкла, а потом решила рассказать ему, о чем все время думала с тех пор, как нашла дорожный атлас. — Потому что я чувствую, что меня ведут к чему-то — или к кому-то. То, что я вижу в этом стекле, реально. То, что я вижу, происходит на самом деле. Я не знаю, почему или как. Может быть, это стеклянное кольцо — что-то вроде… трудно сказать… антенны или чего-нибудь такого. Радара или ключа к двери, о существовании которой я никогда и не догадывалась. Но меня зачем-то направляют туда, и я должна идти.
— Сейчас вы говорите как леди, которая увидела чудовище с блуждающими глазами.
— Я и не надеялась, что вы поймете. Не предполагала, что вам есть до этого дело, и не спрашивала вас. Что, вы так и будете околачиваться возле меня? Вам не выделили место в палатке?
— Выделили. Кроме меня, там еще трое. Один все время плачет, а другой без передышки говорит о бейсболе. Ненавижу бейсбол.
— А что вы не ненавидите, мистер Торсон?
Он пожал плечами и оглянулся на пожилую пару. И у мужчины, и у женщины на лицах пестрели келоиды. Старики, поддерживая друг друга и пошатываясь, удалялись от доски объявлений.
— Я не ненавижу быть один, — сказал он наконец. — Не ненавижу рассчитывать только на себя. И неплохо отношусь к себе, хотя иногда и не слишком собой доволен. А еще я не прочь выпить. Вот и все.
— Все это вам подходит. Удачи вам. Что ж, хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли жизнь мне и Арти. Вы хорошо заботились о нас, и я высоко ценю это. Так что…
Она протянула ему руку. Но Торсон не пожал ее.
— У вас есть что-нибудь стоящее? — спросил он.
— В смысле?
— Что-нибудь ценное. Нечто, что можно продать или обменять.
— Продать или обменять? Зачем?
Пол кивнул в сторону автомобилей, припаркованных на поле. Она видела, что он смотрит на старый помятый армейский джип с залатанным откидным верхом и маскировочной окраской.
— У вас в рюкзаке есть что-нибудь, на что вы могли бы выменять джип?
— Нет. Я не… — И тут она вспомнила, что глубоко на дне лежат кусочки стекла с вплавленными в него драгоценными камнями, которые она взяла там же, где и стеклянное кольцо, — в руинах магазина хрусталя Штойбена и «Тиффани». Она переложила их в рюкзак из сумки «Гуччи» и забыла о них.
— Вам необходима машина, — сказал Торсон. — Не можете же вы идти пешком отсюда до Канзаса. Как вы собираетесь доставать бензин, еду и воду? Вам понадобятся ружье, спички, хороший фонарик и теплая одежда. Как я уже говорил, леди, то, что там происходит, похоже на Додж-Сити и Дантов ад, вместе взятые.
— Возможно. Но вам-то какое дело, почему вас это вол-нует?
— Совсем не волнует. Я просто пытаюсь предупредить вас, вот и все.
— Я сама могу о себе позаботиться.
— Да, бьюсь об заклад, можете. Держу пари, вы были раньше изрядной стервой.
— Эй! — позвал кто-то. — Эй, а я вас ищу, леди!
К ним приближался высокий мужчина в пальто и кепке с логотипом пива «Строх», тот самый часовой, который услышал выстрелы.
— Ищу вас, — сказал он, жуя сразу две пластинки жвачки. — Эйхельбаум сказал, что вы где-то здесь.
— Вы меня нашли. Что дальше?
— Ну, — сказал он, — когда я увидел вас в первый раз, мне показалось, вы мне хорошо знакомы. Он говорил, вы носите с собой большую кожаную сумку, хотя, полагаю, именно это и сбило меня с толку.
— О чем вы говорите?
— Это было за пару дней до того, как вы, ребята, появились здесь. Парень просто ехал по восьмидесятому шоссе, словно на воскресной прогулке; он был на таком французском гоночном велосипеде, у которого низкий руль. Я хорошо его запомнил, потому что старина Бобби Коутс и я дежурили на колокольне. Бобби ударил кулаком по моей руке и сказал: «Клив, елки, да ты посмотри!» Ну, я посмотрел и увидел такое, что глазам своим не поверил!
— Говори по-человечески, друг! — перебил Пол. — Что же там было?
— Ну что — этот мужик. Катил на велике по шоссе. Но это ладно, потрясающим было другое: за ним гнались почти по пятам тридцать или сорок волков. Цирк! У самой вершины холма этот парень слез с велика и встал лицом к волкам, и они, волки, съежились и прижались к земле, будто столкнулись с самим Господом Богом. Потом они бросились врассыпную и убежали, а мужик покатил дальше. — Клив пожал плечами, на его простоватом лице отразилось удивление. — Ну, мы вышли поговорить с ним. Здоровый парень. Крепкий. Сложно сказать, сколько ему лет. Волосы седые, но лицо молодое. Одет он был в костюм с галстуком и в серый плащ. По его виду нельзя было сказать, что он ранен или еще что-нибудь. У него были двухцветные ботинки. Я это точно помню. Двухцветные ботинки! — Клив хмыкнул, покачал головой и посмотрел на Сестру. — Он спрашивал о вас, леди. Спрашивал, не видели ли мы женщину с большой кожаной сумкой. Сказал, вы его родственница и он должен найти вас. Похоже было, он и в самом деле очень в этом заинтересован и действительно хочет вас найти. Но мы с Бобби, ясное дело, ничего о вас не знали, и этот парень спросил у других часовых, но они тоже не знали вас. Мы сказали ему, что можем взять его в Хоумвуд, приютить, накормить, а ребята из Красного Креста его осмотрят.
Сердце у Сестры сильно заколотилось, и она почувствовала, что ей очень холодно.
— Что… что же с ним было дальше?
— Да ничего. Ушел. От всей души нас поблагодарил и сказал, что ему надо проехать еще много миль. Потом пожелал нам всего хорошего и снова покатил, направляясь на запад.
— С чего ты взял, что этот парень искал именно ее? — спросил Пол. — Он мог искать какую-нибудь другую женщину с кожаной сумкой!
— О нет! — ответил Клив и улыбнулся. — Он описал эту леди так хорошо, что я прямо-таки видел ее лицо. Как фотку. Вот почему я сначала подумал, что вы знакомо выглядите, но только этим утром смекнул, что к чему. Понимаете, сумка у вас была не кожаная, и это меня сбило. — Он посмотрел на Сестру. — Вы его знаете, мэм?
— Да, еще бы, — ответила она, — я знаю его. Он… назвал вам свое имя?
— Холлмарк. Дэррил, Дэл, Дэйв… что-то вроде того. Ну, в общем, он поехал на запад… Не знаю, что он там найдет. Плохо, что вы разминулись.
— Да уж. — Сестре казалось, что ее ребра стягивают стальные ленты. — Очень плохо.
Клив приподнял кепку и ушел по своим делам. Сестра чувствовала, что сейчас упадет в обморок, и прислонилась к ограде.
— Кто он такой? — спросил Пол, но его тон выдавал, что он боится узнать это.
— Я должна ехать в Канзас, — твердо сказала Сестра. — Должна следовать тому, что видела в стеклянном кольце. Он не перестанет искать меня, потому что хочет заполучить его. Чтобы уничтожить. И я не могу позволить ему добраться до кольца, иначе я никогда не узнаю, что мне полагается найти. Или кого я ищу.
— Вам необходимо оружие.
Пол был заинтригован и насторожен как историей Клива, так и ужасом в глазах Сестры. Ни один человек не мог бы проехать мимо волков, не получив ни царапины, думал он. И на французском гоночном велосипеде? Может ли быть, что все, что она рассказала ему, правда?
— Хорошее, солидное оружие, — добавил он.
— Из того, что здесь есть, ни одно не годится.
Она подняла рюкзак и зашагала прочь от школы, вверх по тропинке, к палатке, которую ей выделили. Пол стоял и глядел ей вслед.
«Черт! — подумал он. — Что здесь происходит? У этой женщины — тонна мужества, она собирается снова идти по усеянному трупами шоссе».
Торсон решил, что у нее столько же шансов добраться до Канзаса в одиночестве, сколько у христианина доехать в рай на «кадиллаке». Он окинул взглядом сотни палаток на лесистых холмах, маленькие костры и огни фонарей вокруг Хоумвуда и содрогнулся.
В этом проклятом поселке слишком много людей, подумал он. Он не может оставаться здесь и жить в палатке еще с тремя мужчинами. Куда ни повернись, везде люди. Они повсюду, и Пол понимал, что очень скоро он либо сбежит отсюда, либо сойдет с ума. Тогда почему бы сразу не отправиться в Канзас? Почему бы и нет?
«Потому, — ответил он себе, — что мы никогда туда не попадем. Ну и что? — продолжил Пол безмолвный диалог с самим собой. — Ты планировал жить вечно? Я не могу позволить ей идти одной, — решил он. — Господи боже, я просто не могу ей этого позволить!»
— Эй! — крикнул он вслед Сестре, но она даже не обернулась. — Эй, я, возможно, смогу помочь вам достать джип! Но на большее не рассчитывайте! Не надейтесь, что я сделаю для вас что-нибудь еще!
Сестра не остановилась, погруженная в свои мысли.
— Да, мне, возможно, удастся достать кое-какую еду, а может, и воду! — сказал Пол. — Но оружие и горючее вам придется добывать самой!
«Надо не стоять на месте, а всегда стремиться сделать хотя бы шаг, — думала она. — Даже один шаг приближает вас к цели. Бог ты мой, мне нужно пройти такой длинный путь…»
— Ладно, черт побери! Я помогу вам и в этом!
Сестра наконец услышала и повернулась к Полу:
— Что вы сказали?
— Я сказал, что помогу вам! — Он пожал плечами и подошел к ней. — Могу же и я прибавить еще один слой к этому пирогу из дерьма?
— Да, — сказала она, и в уголках ее губ заиграла улыбка. — Можете.
Стемнело, в Хоумвуде пошел ледяной дождь. В лесу выли волки, ветер разносил радиацию по всей округе. Пришла новая эра.

Глава 47
Зеленые мухи

Велосипедные шины пели в темноте. Время от времени они наезжали во мраке на труп или чуть не врезались в разбитую машину, но ноги, казалось, крутили педали без устали, не прекращая работу.
Человек в двухцветных ботинках склонился к рулю и несся по трассе I-80 примерно двенадцатью милями восточнее границы штата Огайо. Прах Питсбурга, словно пыль, облепил его костюм. Он провел два дня среди руин, нашел там группу выживших и поискал в их сознании лицо женщины со стеклянным кольцом. Но ее не оказалось ни в одном из их воспоминаний, и, прежде чем покинуть город, он убедил уцелевших, что горелое мясо мертвецов годится в качестве лекарства от радиации. И даже помог съесть первый труп.
Приятного аппетита, думал он. Его ноги жали на педали, как поршни.
«Где же ты? — гадал он. — Ты не могла уйти так далеко! Слишком мало времени прошло! Если, конечно, ты не бежишь день и ночь, потому что знаешь, что я сзади».
Когда волки сначала огрызались, а потом бросились за ним по пятам, он подумал, что они могли сожрать ее, когда она возвращалась из Восточной Пенсильвании. Но если так, где же кожаная сумка? Ее лица не обнаружилось в сознании часовых Хоумвуда, а ведь если бы она побывала там, хоть один из них видел бы ее. Так где же она? И что гораздо важнее, где стеклянное кольцо?
Ему было неприятно осознавать, что оно где-то есть. Он не знал, что это и зачем оно появилось, но, что бы это ни было, он хотел уничтожить его, растоптать. Разбить на крошечные кусочки и растереть их в порошок о лицо женщины.
«Сестра!» — презрительно хмыкнул он.
Его пальцы гневно стиснули руль. Стеклянное кольцо необходимо найти. Необходимо.
Сейчас — его праздник, и такие вещи недопустимы. Ему не нравилось, как женщина смотрела на кольцо, и еще меньше нравилось, как она боролась за него. Оно давало ей ложную надежду. Это действительно вредная вещь. Надо найти стеклянное кольцо, разбить его вдребезги и заставить ее съесть осколки. Иначе кто знает, скольких еще она заразит, если ее не остановить.
Возможно, она уже мертва. Возможно, кто-то из ее сородичей уже убил ее и украл сумку. Возможно, возможно, возможно…
Слишком много «возможно». Не важно, у кого или где это стеклянное кольцо, он обязан найти его, потому что такие вещи не должны существовать. Когда оно стало темным и холодным в его руках, он убедится, что оно читает его душу.
— Это мой праздник! — крикнул он и переехал лежавшего на дороге мертвеца.
Но существует так много различных мест, в которых можно искать, и шоссе, по которым можно идти! Она, должно быть, свернула с трассы I-80, не доходя до Хоумвуда. Но почему? Он вспомнил ее слова: «Мы идем на запад». Вероятно, она будет идти по пути наименьшего сопротивления. Не нашла ли она приют в одной из маленьких деревушек между Джерси-Сити и Хоумвудом? Если так, значит она позади него, а не впереди. Но восточнее Хоумвуда и этой проклятой станции Красного Креста все и вся мертвы.
Он сбавил темп, проехав мимо свалившегося знака: «Ньюкасл — следующий поворот налево». Он собирался свернуть с дороги и найти где-нибудь карту. Вероятно, стоит проехать по другому шоссе.
Возможно, она взяла южнее и оставила Хоумвуд далеко в стороне. Возможно, в эту минуту она жалась к огню, играя с этой проклятой стекляшкой, на какой-нибудь сельской дороге. Возможно, возможно, возможно…
Это большая страна. Но у него есть время, успокаивал он себя, сворачивая с федеральной трассы на дорогу в Ньюкасл. У него есть завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Это его праздник, и он устанавливает правила. Он найдет ее. О да! Найдет и разобьет это стеклянное кольцо прямо о ее…
Он понял, что ветер стихает. Дуло уже не так сильно, как всего лишь несколькими часами раньше. При слишком сильном ветре он не мог искать ее как следует, но ветер все же был его другом, потому что распространял праздничную пыль.
По-кошачьи шершавым языком он лизнул палец и высоко поднял его. Да, ветер определенно стих, хотя блуждающие порывы еще дули ему в лицо и приносили запах горелого мяса. Пора наконец-то начинать. Он приоткрыл рот. Затем разинул его шире. И еще шире. Большие черные глаза не мигали на его красивом лице.
На его нижнюю губу выползла муха. Это была блестящая уродливая зеленая муха, такая, каких можно согнать с ноздрей распухшего трупа. Она ждала, подрагивая радужными крылышками. Следом за ней из его рта выбралась другая муха. Потом третья, четвертая и пятая. Еще шесть примостились на нижней губе, а десяток вытекли наружу, как зеленый ручеек. Через несколько секунд вокруг рта копошилось более пятидесяти мух — зеленая пена, которая жужжала и вздрагивала в предвкушении.
— Прочь, — прошептал он, и движение губ выслало в воздух новую группу мух.
Их крылья завибрировали на ветру, пока не установили равновесие. Остальные тоже взлетели и облачками разнеслись по всем сторонам света. Мухи были его частью, они жили в сыром погребе его души, где росли подобные твари. Описав бесшумный круг радиусом две или три мили, мухи возвращались, как будто он был центром вселенной. И когда они прилетят обратно, он увидит все то, что зафиксировали их глаза: горящий костер, искрящийся от стеклянного кольца, или ее спящее лицо в комнате, где, по ее мнению, она находилась в безопасности. Если мухи не обнаружат ее сегодня, всегда есть завтра. И послезавтра. Рано или поздно они найдут щель в стене, которая приведет его к ней, и тогда он наконец станцует ватуси на ее костях.
Его лицо было неподвижным, глаза — черные дыры в лице, которое напугало бы луну. Последние два создания, внешне похожие на мух, расширяющие возможности его глаз и ушей, оттолкнулись от его губ и поднялись в воздух, поворачивая к юго-востоку.
Двухцветные ботинки жали на педали, велосипедные шины пели, а мертвые лежали в земле — там, где им и место.

Книга 2
Страна мертвых

Часть восьмая
Жаба с золотыми крыльями

Глава 48
Последняя яблоня

Снег сыпал с угрюмого неба, заметая узкую сельскую дорогу посреди того места, что семь лет назад называлось штатом Миссури.
Пегий конь — старый, с провисшей спиной, но пока еще с сильным сердцем и способный работать — тащил маленький, грубо сколоченный фургон с залатанным темно-зеленым брезентовым верхом. Фургон представлял собой странную смесь. Каркас был деревянный, оси железные, шины резиновые. Навесной тент был сделан из всепогодной двухместной палатки, натянутой на вырезанные из дерева ребра. С боков на брезенте белела надпись «Странствующее шоу», а под ней буквы поменьше объявляли: «Фокусы!», «Музыка!» и «Победите Мефистофеля в маске!»
Пара толстых досок служила козлами вознице, который сидел, закутавшись в старое шерстяное пальто, расползавшееся по швам. Голову кучера прикрывала ковбойская шляпа с отяжелевшими от инея и снега полями, а на ногах были разбитые старые ковбойские сапоги. По перчаткам на руках ощутимо бил жгучий ветер, лицо прикрывал шерстяной шотландский шарф, стихиям были открыты только глаза — оттенка между ореховым и топазовым — и часть морщинистого лба.
Фургон медленно двигался по заснеженной местности, минуя черные леса. Изредка то с одной, то с другой стороны дороги попадались сарай или ферма, рухнувшие под тяжестью снега семилетней зимы. Единственными признаками жизни были всклокоченные вороны, судорожно долбившие клювами мерзлую землю.
В нескольких ярдах позади фургона, хрустя сапогами по снегу, устало брела высокая фигура в длинном развевающемся сером пальто. Человек держал руки в карманах коричневых вельветовых брюк, а его голову целиком закрывала черная лыжная маска. Глаза и рот окружали красные круги. Его плечи гнулись под ударами ветра, ноги ныли от холода. Примерно в десяти футах за ним бежал белый от снега терьер.
«Я чувствую запах дыма», — подумал Расти и прищурился, всматриваясь в белую завесу впереди.
Потом ветер изменил направление, накинулся с другой стороны, и запах дыма — если он, конечно, не почудился — исчез. Но спустя еще несколько минут Расти подумал, что они, должно быть, находятся рядом с цивилизацией. Справа, на широком стволе голого дуба, красной краской наспех было написано: «Сжигайте своих мертвецов».
Такие надписи попадались им везде. Обычно они оповещали о том, что путники прибыли в заселенную местность. Впереди могли оказаться или деревня, или призрак города, полный скелетов, — в зависимости от силы радиации.
Ветер снова изменил направление, и Расти опять уловил аромат дыма. Они одолевали некрутой подъем. Мул старался изо всех сил, но не спешил. Расти не подгонял его. Что толку? Если они найдут приют на ночь — прекрасно, а если нет, то предпримут еще что-нибудь. За семь долгих лет они научились быстро устраиваться на ночлег и использовать все, что удавалось найти, с наибольшей выгодой для себя. Выбор был прост: выжить или умереть. Много раз Расти Витерсу казалось, что он бросит все и упадет, но Джош или Сван заставляли его идти дальше, подбадривая шутками или колкостями, — точно так же, как он все эти годы заставлял жить их. Они были командой, включавшей в себя Мула и Киллера, и в самые холодные ночи, когда им приходилось спать почти под открытым небом, тепло двух животных спасало Расти, Джоша и Сван от смерти.
«В конце концов, — думал Расти, слабо, мрачно улыбаясь под шотландским шарфом, — шоу должно продолжаться!»
Когда они одолели подъем и стали спускаться на извилистую дорогу, Расти заметил справа сквозь снегопад желтый огонек. Свет на минуту заслонили мертвые деревья, но потом он появился снова; Расти был уверен, что это свет фонаря или костра. Он знал: звать Джоша бесполезно из-за ветра и еще потому, что Джош не слишком хорошо слышит. Он придержал Мула и нажал ногой на деревянный рычаг, стопоривший переднюю ось. Потом спрыгнул с сиденья и пошел назад, чтобы показать Джошу свет и сказать, что он собирается ехать туда.
Джош кивнул. Через черную лыжную маску смотрел лишь один глаз. Другой был закрыт серым струпообразным наростом.
Расти взобрался на козлы, высвободил тормоз и мягко дернул вожжи. Мул двинулся вперед без колебаний, и Расти понял: конь чувствует запах дыма и знает, что убежище должно быть близко. Другая дорога, еще более узкая и немощеная, сворачивала вправо по заснеженным полям. Отблеск стал сильнее, и вскоре Расти смог различить впереди ферму. Свет пробивался из окна дома. Возле хижины виднелись хозяйственные постройки, в том числе маленький сарай. Расти заметил, что вокруг дома вырублены все деревья и из-под снега торчат сотни пней. Лишь одно мертвое дерево, маленькое и тонкое, стояло в тридцати ярдах от крыльца. Он почувствовал аромат горящих поленьев и решил, что деревья ушли в чей-то камин. Но древесина теперь пахла не так, как до семнадцатого июля. Радиация просочилась в леса, и дым имел химический запах, словно горящий пластик. Расти вспомнил сладкий аромат чистых бревен в печи и осознал, что тот особый запах потерян навсегда, так же как и вкус чистой воды. Теперь вся вода казалась вонючей и оставляла пленку во рту. Натопленный снег, который являлся, по существу, единственным оставшимся источником воды, вызывал головные и желудочные боли и помутнение зрения, если его употребляли в слишком больших дозах. Свежая вода, из колодца или в бутылках из последних запасов, стала теперь такой же ценной, каким было прекрасное французское вино в прежнем мире.
Расти остановил Мула перед домом и поставил фургон на тормоз. Сердце его забилось сильнее.
«Теперь — самая сложная часть», — подумал он.
Много раз их обстреливали, когда они останавливались, чтобы попросить приюта, и на левой щеке Расти сохранился шрам от пули.
Из дома не доносилось ни звука. Расти потянулся назад и частично расстегнул клапан палатки. Внутри, распределенные по фургону так, чтобы удерживать груз в равновесии, хранились их скудные запасы: несколько канистр с водой, банки с консервированными бобами, сумка с брикетами древесного угля, запасная одежда и одеяла, спальные мешки и старая акустическая гитара, на которой Расти учился играть. Музыка всегда привлекала людей, давала им что-то, что разбивало монотонность их жизни. В одном городе благодарная женщина дала им цыпленка, когда Расти, старательно перебирая струны, сыграл для нее песню «Лунная река» из фильма «Завтрак у Тиффани». Гитару и кипу песенников он нашел в мертвом городе Стерлинге в штате Колорадо.
— Где мы? — спросила девушка из глубины палатки. Она лежала съежившись в спальном мешке и слушала неустанное завывание ветра. Говорила она невнятно, но, когда произносила слова медленно и тщательно, Расти ее понимал.
— Мы находимся у дома. Может быть, сможем переночевать у них в сарае. — Он взглянул на красное одеяло, в которое были завернуты три винтовки. Пистолет девятимиллиметрового калибра и коробки с патронами лежали в ящике из-под обуви, и до них легко было дотянуться правой рукой.
«Как любила говорить моя старушка-мама, — подумал он, — борись с огнем с помощью огня».
Он был готов к любым осложнениям и поэтому, собираясь подойти к дому, вытащил пистолет, спрятанный под пальто.
Сван прервала течение его мыслей:
— Если увидят, что ты с оружием, вероятнее всего, в тебя выстрелят.
Расти задумался, вспомнив, что, когда пуля рассекла ему щеку, он держал винтовку.
— Да, я с тобой согласен. Пожелай мне удачи.
Он снова застегнул полог и спрыгнул с фургона, глубоко вдохнул зимний воздух и направился к дому. Джош стоял возле фургона, наблюдая, а Киллер метил ближайший пень.
Расти хотел постучать, но как только он поднял кулак, в центре двери открылось окошко и оттуда плавно выскользнуло дуло винтовки, уставившись ему в лицо.
«О черт», — подумал он. Ноги у него словно приросли к земле, и он беспомощно застыл.
— Кто ты и чего хочешь? — спросил мужской голос.
Расти поднял руки.
— Меня зовут Расти Витерс. Мне и двум моим друзьям нужно место для ночлега, прежде чем станет совсем темно. Я заметил ваш свет с дороги и вижу, что у вас есть сарай, поэтому я поинтересовался…
— Откуда вы приехали?
— С запада. Мы проехали через Хоус-Милл и Биксби.
— От этих городов ничего не осталось.
— Я знаю. Пожалуйста, мистер, все, что нам нужно, — это место для ночлега. У нас есть лошадь, которую тоже неплохо бы завести на ночь в сарай.
— Сними-ка платок и дай мне посмотреть на твое лицо. На кого ты пытаешься походить? На Джесси Джеймса?
Расти послушно сдвинул шарф. На минуту воцарилось молчание.
— Здесь ужасно холодно, мистер, — сказал он.
В наступившей тишине было слышно, что человек говорит с кем-то еще, но Расти не мог разобрать, о чем идет речь. Потом дуло винтовки внезапно исчезло, и путник вздохнул свободно. Дверь разблокировали, вынув несколько болтов, и открыли.
Худощавый, сурового вида мужчина лет шестидесяти, с вьющимися седыми волосами и неопрятной бородой отшельника держал винтовку наготове. Лицо мужчины было таким жестким и морщинистым, что напоминало изрезанный камень. Взгляд его темно-карих глаз переместился с Расти на фургон.
— Что это там написано? «Странствующее шоу»? Во имя Иуды, что это такое?
— Только то, что написано. Мы артисты.
Пожилая седовласая женщина в синих штанах и поношенном белом свитере осторожно выглянула из-за плеча мужчины.
— Артисты, — повторил хозяин и сморщился, как будто почувствовал неприятный запах. Его взгляд вернулся к Расти. — У вас, артисты, есть какая-нибудь еда?
— Немного консервов: бобы и овощи.
— У нас — котелок кофе и немного солонины. Загоните ваш фургон в сарай и тащите сюда бобы. — И старик закрыл дверь перед носом гостя.
Когда Расти Витерс пристроил повозку в укрытие, они с Джошем ослабили упряжь Мула так, чтобы лошадь могла съесть небольшую связку соломы и немного сухих кукурузных кочерыжек. Джош налил для Мула воды в ведро и нашел выброшенную миску, чтобы дать воды и Киллеру. Сарай был построен умело и защищал от ветра, так что животные не будут страдать от мороза, когда стемнеет и похолодает по-настоящему.
— Как по-твоему? — тихо спросил Джош у Расти. — Можно ей в дом?
— Даже не знаю. Они вроде бы нормальные, только немного нервные.
— Она могла бы погреться, если у них горит огонь. — Джош подышал на руки и наклонился, чтобы помассировать ноющие колени. — Мы могли бы убедить их, что это не заразно.
— Мы ведь не знаем, так ли это.
— Но ты же не заразился. Если бы это было заразно, ты подхватил бы это давным-давно, ты так не думаешь?
— Да, — кивнул Расти, — но как мы можем заставить их в это поверить?
Задний полог брезентового верха фургона внезапно открылся изнутри. Искаженный голос Сван проговорил:
— Я останусь здесь. Не хочу никого пугать.
— Там огонь, — сказал ей Джош, подойдя сзади к фургону. Согнутый силуэт Сван вырисовывался на фоне тусклого света лампы. — Я думаю, все будет нормально, если ты войдешь.
— Нет. Ты можешь принести мне еду сюда. Так будет лучше.
Джош взглянул на нее. Голова и плечи Сван были закутаны в одеяло. За семь лет она выросла больше чем до пяти футов, вытянулась, стала длинноногой. Сердце Джоша разрывалось от осознания того, что Сван права. Если люди в том доме нервничают, то ей лучше остаться здесь.
— Ладно, — сказал он сдавленным голосом. — Я принесу тебе чего-нибудь поесть. — Потом отвернулся от фургона, чтобы не закричать.
— Кинь мне несколько банок бобов, ладно? — попросил ее Расти. Сван подняла Плаксу и с ее помощью нашла консервы, потом взяла пару банок и положила их Расти в руки.
— Расти, если они могут дать какие-нибудь книги, то я была бы очень благодарна, — сказала она. — Все, что не жалко.
Он кивнул, изумляясь, что она еще может читать.
— Мы ненадолго, — пообещал Джош и вслед за Расти вышел из сарая.
Когда они ушли, Сван откинула деревянный задний борт фургона и опустила на землю маленькую стремянку. Исследуя ивовым прутом ступеньки, девушка спустилась по лестнице и подошла к дверям сарая. Ее голова и лицо по-прежнему были завернуты в одеяло. Киллер бежал рядом с ее сапогами, яростно виляя хвостом и лая, чтобы привлечь внимание. Его лай уже не был таким оживленным, как семь лет назад, и из-за возраста пес не прыгал и не резвился, как раньше.
Сван остановилась, отложила Плаксу и взяла на руки Киллера. Потом она открыла скрипучую дверь сарая и повернула голову влево, вглядываясь в падавший снег. Ферма казалась такой теплой, такой гостеприимной, но она знала, что будет лучше, если она останется там, где находится. В тишине ее дыхание звучало как астматический хрип. Сквозь снег она смогла разглядеть в пятне света из переднего окна одиноко стоящее дерево.
«Почему только одно дерево? — удивилась она. — Почему он спилил все деревья, а это оставил стоять в одиночестве?»
Киллер потянулся вверх и лизнул темноту там, где было ее лицо. С минуту девушка стояла, глядя на одинокое дерево, потом закрыла дверь сарая, подняла Плаксу и ощупью подошла к Мулу, чтобы погладить его.

В доме в каменном очаге пылал огонь. Над ним кипел чугунный котелок с солониной в овощном бульоне. Хозяева — пожилой мужчина с суровым лицом и его более робкая жена — заметно вздрогнули, когда Джош Хатчинс следом за Расти вошел в парадную дверь. Его размеры испугали их больше, чем его маска. Хотя он сильно потерял в весе за последние несколько лет, он нарастил мускулы и по-прежнему представлял собой внушительное зрелище. Руки Джоша были испещрены белыми пигментными пятнами, и пожилой мужчина тревожно смотрел на них, пока Джош не спрятал руки в карманы.
— Вот бобы, — нервно сказал Расти, протягивая банки мужчине. Он заметил, что винтовка прислонена к очагу так, что старик мог дотянуться до нее при желании.
Банки бобов были приняты, и старик отдал их женщине. Она недоверчиво глянула на Джоша и ушла вглубь дома.
Расти стянул перчатки и пальто, положил их на стул и снял шляпу. Его волосы стали почти седыми, особенно они побелели на висках, хотя ему было только сорок лет. В бороде клином серебрилась проседь, на щеке бледнел шрам от пули. Он стоял перед камином, наслаждаясь восхитительным теплом.
— У вас здесь хороший огонь, — сказал он. — Наверняка прогонит дрожь.
Старик все смотрел на Джоша.
— Вы можете снять пальто и маску, если хотите.
Джош сбросил пальто. Под ним были два толстых свитера, один под другим. Но он не сделал ни движения, чтобы снять черную лыжную маску.
Старик подошел к Джошу поближе и резко остановился, когда увидел серую опухоль, загораживавшую правый глаз гиганта.
— Джош — борец, — быстро сказал Расти. — Мефистофель в маске — это он! Я — фокусник. Понимаете, мы — странствующее шоу. Мы ездим из города в город и выступаем за то, что нам дают люди. Джош борется с любым, кто захочет победить его, и если этот храбрец положит Джоша на лопатки — весь город получит бесплатное представление.
Старик отсутствующе кивнул. Его взгляд был прикован к Джошу. Вошла женщина с жестянками. Она открыла их и вывалила содержимое в котелок, потом помешала варево деревянной ложкой. Наконец старик сказал:
— Похоже, кто-то все-таки разбил вам морду, мистер. Полагаю, у какого-то города было-таки бесплатное представление?
Он ухмыльнулся и засмеялся высоким, кудахчущим смехом. Расти почему-то успокоился и перестал думать, что сегодня будет перестрелка.
— Я принесу кофе, — сказал старик и вышел из комнаты.
Джош подошел погреться у огня, и женщина стремительно отшатнулась от него, как будто он разносил чуму. Не желая пугать ее, он пересек комнату и встал у окна, глядя на море пней и одиноко стоящее дерево.
— Меня зовут Сильвестр Моуди, — сказал старик, возвратившись с подносом, на котором стояли коричневые глиняные кружки. — Люди называют меня Слай — в честь актера, который все умел в тех боевиках.
Старик поставил поднос на маленький сосновый столик, потом подошел к каминной полке и взял толстую асбестовую перчатку. Надев ее, сунул руку в камин и снял с гвоздя, вбитого в заднюю стену, обожженный металлический кофейник.
— Хороший и горячий, — сказал он и начал разливать черную жидкость в чашки. — Молока или сахара у нас нет, так что и не просите. — Он кивнул на женщину. — Это моя жена, Карла. Она всегда нервничает при чужих.
Расти взял горячую чашку и с огромным удовольствием выпил кофе, хотя жидкость была настолько крепкой, что могла бы свалить Джоша в борцовском поединке.
— Почему одно дерево, мистер Моуди? — спросил Хатчинс.
— А?
Джош все еще стоял у окна.
— Почему вы оставили это дерево? Не срубили его, как остальные?
Слай Моуди взял чашку кофе и подал ее великану в маске. Он очень старался не смотреть на покрытую белыми пятнами руку, которая приняла чашку.
— Я живу здесь около тридцати пяти лет, — ответил он. — Долгий срок для житья в одном доме, на одном куске земли. У меня было отличное кукурузное поле вон там, за домом. — Он махнул в сторону задворок. — Еще табак и несколько грядок бобов, и каждый год мы с Джинеттой выходили в сад и…
Он остановился, заморгал и глянул на Карлу, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, явно потрясенная.
— Извини, дорогая, — сказал он. — Я имею в виду, мы с Карлой выходили в сад и корзинами носили оттуда прекрасные овощи.
Женщина, по-видимому удовлетворенная, перестала помешивать в котелке и вышла из комнаты.
— Джинетта — моя первая жена, — объяснил Слай вполголоса. — Она умерла примерно через два месяца после того, как все это случилось. А потом однажды на пути к ферме Рэя Фитерстоуна — это около мили отсюда — я наткнулся на машину, которая съехала с дороги и, наполовину обгоревшая, стояла в сугробе. Так вот, за рулем сидел мертвый мужчина с посиневшим лицом, а рядом с ним женщина, почти мертвая. На коленях у нее лежал труп французского пуделя с выпущенными кишками, а в руке она сжимала пилку для ногтей. Я не хочу рассказывать вам, что она делала, чтобы не замерзнуть. Так или иначе, она настолько тронулась, что не знала ничего, даже собственного имени или откуда она. Я назвал ее Карлой — в честь первой девушки, которую я поцеловал. Она осталась здесь и теперь думает, что живет со мной на этой ферме тридцать пять лет. — Он покачал головой, его глаза потемнели, к нему вернулись часто посещавшие его мысли. — Тоже забавно: машина называлась «линкольн-континенталь», и, когда я нашел Карлу, она была увешана бриллиантами и жемчугом. Я сложил все эти побрякушки в коробку из-под обуви и продал их за муку и бекон. Думаю, ей больше не нужно было их увидеть. Приходили люди и растащили части машины, одну за одной, так что ничего не осталось. Это к лучшему.
Карла вернулась с несколькими мисками и начала разливать в них варево.
— Скверные времена, — тихо сказал Слай Моуди, глядя на дерево. Потом его взгляд прояснился, и он слабо улыбнулся. — Это моя яблоня! Да, сэр! У меня был яблоневый сад прямо за этим полем. Собирал урожай бушелями, но, после того как это случилось и деревья засохли, я начал рубить их на поленья. Ведь не хочется ходить за дровами далеко в лес, ага! Рэй Фитерстоун замерз до смерти в сотне ярдов от собственной двери. — Он на мгновение примолк и тяжело вздохнул. — Я посадил эти яблони своими руками. Смотрел, как они росли, как плодоносили. Вы знаете, какой сегодня день?
— Нет, — сказал Джош.
— Я веду календарь. Делаю метку каждый день. Извел множество карандашей. Сегодня — двадцать шестое апреля. Весна. — Старик горько улыбнулся. — Я вырубил их все, кроме одного, и бросал в огонь полено за поленом. Но будь я проклят, если смогу ударить топором последнее. Черт меня побери, если смогу.
— Еда почти готова, — объявила Карла. У нее был северный акцент, совершенно отличный от тягучего миссурийского говора Слая. — Идите есть.
— Постойте. — Слай посмотрел на Расти. — Помнится, ты сказал, что ты с двумя друзьями?
— Да. С нами еще девушка. Она… — Он быстро взглянул на Джоша, потом опять на Слая. — Она в сарае.
— Девушка? О господи, парень! Веди ее сюда, пусть поест горяченького!
— Гм… Я не думаю…
— Иди и приведи ее! — настаивал Слай. — Сарай не место для девушки.
— Расти, — позвал Джош, вглядываясь в окно. Быстро опускалась ночь, но он еще различал последнюю яблоню и фигуру, стоявшую под ней. — Пойди сюда на минутку.
Снаружи Сван, придерживая одеяло вокруг головы и плеч, как капюшон, смотрела на ветки тоненькой яблони. Киллер, сделав пару кругов вокруг дерева, вполголоса залаял, просясь вернуться в сарай. Ветки над головой Сван двигались как тощие, ищущие руки.
Она прошла вперед — ее сапоги погрузились в снег на пять дюймов — и положила голую ладонь на ствол дерева. Под ее пальцами был холод. Холод и то, что давно умерло.
«Совсем как все остальное», — подумала она. Все деревья, трава, цветы — все без листьев, выжжены радиацией много лет назад.
Но это было симпатичное дерево, решила она. Оно полно достоинства, как памятник, и не заслужило того, чтобы стоять в окружении уродливых пней.
Она знала, что звук боли в этом месте был долгим воплем агонии.
Ее рука легко поглаживала ствол. Даже погибшее, это дерево сохраняло в себе что-то гордое, что-то непокорное и стихийное — дикий дух, как у огня, который нельзя уничтожить окончательно.
Киллер тявкал, убеждая Сван поспешить, что бы она ни делала.
— Хорошо, я… — сказала Сван и замолчала.
Ветер завывал вокруг нее, дергая за одежду.
«Может ли это быть? — удивилась она. — Мне это не снится? Я и не мечтала об этом».
Ее пальцы чувствовали покалывание, едва заметное, чтобы различить его сквозь холод. Она положила ладонь на ствол. Пощипывание, похожее на булавочные уколы, пронизывало ее руку — пока еще слабое, но нараставшее.
У Сван заколотилось сердце. Жизнь, осознала она. Здесь, глубоко в дереве, еще теплилась жизнь. Она так давно — слишком давно — в последний раз ощущала биение жизни под своими пальцами. Это чувство стало для нее почти новым, и она поняла, как сильно скучала по нему. То, что она ощущала, походило на слабый электрический разряд, который словно поднимался из земли через подошвы ее сапог, двигался вверх по позвоночнику, по рукам и из руки — в дерево. Когда она отняла ладонь, покалывание прекратилось. Она снова прижала пальцы к стволу, и сердце ее застучало. Потрясенная, она чувствовала, будто огонь взметнулся по ее спинному мозгу.
Ее бросило в дрожь. Ощущения становились более сильными, почти болезненными, кости ныли от биения энергии, проходившей через нее в дерево. Когда Сван больше уже не могла выносить это, она оторвала руку от ствола. Ее пальцы продолжало покалывать.
Но она еще не закончила. Повинуясь порыву, она вытянула указательный палец и стала выводить на стволе дерева: С… В… А… Н.
— Сван! — окликнули ее из дома.
Она повернулась на звук, и в этот момент ветер дернул за ее самодельный капюшон и сорвал его с головы и плеч.
Слай Моуди стоял между Джошем и Расти, держа фонарь. В его желтом свете он увидел, что у фигуры под яблоней нет лица.
Голову Сван покрывали серые наросты, которые когда-то были маленькими черными бородавками, а теперь стали толще и распространились по всей голове, связанные серыми усиками, похожими на ощупывающие опору, переплетающиеся виноградные лозы. Наросты покрывали ее череп, словно узловатый шлем, скрадывали человеческие черты, запечатывали их, кроме маленького участка на левом глазу и неровной дыры на месте рта, через которую она дышала и ела.
Позади мужчин пронзительно закричала Карла.
— О боже мой… — прошептал Слай.
Фигура без лица схватила одеяло и замотала голову, и Джош услышал ее царапающий душу плач, когда она кинулась в сарай.

Глава 49
Избегайте каиновой печати

Тьма опустилась на покрытые снегом здания и дома того, что раньше было городом Брокен-Боу в штате Небраска. Его окружала колючая проволока, кое-где в пустых жестянках из-под масла горели куски бревен и ветошь, ветер уносил оранжевые спиральные отблески в небо. На северо-западной дуге шоссе номер два лежали десятки заледеневших трупов, и обломки обугленных машин все еще трещали в огне.
В крепости, в которую превратился Брокен-Боу за последние два дня, отчаянно пытались согреться вокруг огромного костра триста семнадцать больных и раненых мужчин, женщин и детей. Дома в Брокен-Боу были разобраны на части и пошли в огонь. Еще двести шестьдесят четыре человека, вооруженные винтовками, пистолетами, топорами, молотками и ножами, притаились в траншеях, наскоро вырытых в земле вдоль колючей проволоки на окраине города. Их лица были обращены на запад, к пронзительному ветру, убившему уже много людей. Они дрожали, но сегодня вечером их страшила иная смерть.
— Вон они! — крикнул мужчина с затвердевшей от льда повязкой на голове. — Вон! Идут!
По траншее прокатился хор криков и предупреждений. Быстро были проверены винтовки и пистолеты. Траншеи вибрировали от нервного напряжения, и людское дыхание кружилось в воздухе, как алмазная пыль.
Они увидели головные огни, которые медленно покачивались на заваленном трупами шоссе. Потом ветер донес звуки музыки. Это была карнавальная мелодия. Она звучала все громче, и худой, с ввалившимися глазами мужчина в поношенной дубленке поднялся из траншеи и навел бинокль на приближавшийся транспорт. Его лицо было испещрено темно-коричневыми келоидами.
Он опустил бинокль, прежде чем окуляры помутнели от холода.
— Не стрелять! — крикнул он влево. — Сообщите дальше!
Приказ начали передавать по цепочке. Он посмотрел направо и прокричал то же самое. Потом застыл в ожидании, рукой в перчатке сжимая под пальто автоматический пистолет-пулемет «ингрем».
Машина миновала горевший автомобиль. В красноватых отблесках можно было заметить, что остатки краски на бортах этого грузовика рекламировали различные сорта мороженого. На кабине возвышались два громкоговорителя, а ветровое стекло заменяла металлическая пластина с прорезанными в ней двумя узкими щелями — через них смотрели водитель и пассажиры. Переднее крыло и решетка радиатора были заслонены металлом, из брони торчали зазубренные металлические шипы около двух футов длиной. Стекла фар были укреплены лентой и покрыты проволочной сеткой. С обеих сторон грузовика располагались бойницы, а наверху находилась грубая, сделанная из листов металла орудийная башня и высовывалось рыло тяжелого пулемета.
Бронированный грузовик, хрипя перестроенным двигателем, переехал колесами, которые были обтянуты цепями, труп лошади и остановился в пятидесяти ярдах от колючей проволоки. Веселая, записанная на магнитофон музыка играла еще минуты две, потом наступила тишина.
Молчание затянулось. Наконец из громкоговорителя послышался мужской голос:
— Франклин Хейз! Ты слушаешь, Франклин Хейз?
Тощий мужчина в дубленке прищурился, но ничего не сказал.
— Франклин Хейз! — продолжил голос насмешливо и оживленно. — Ты оказал нам честь, сражаясь с нами! «Армия совершенных воинов» приветствует тебя, Франклин Хейз!
— Пошел ты! — тихо проговорила женщина средних лет в траншее рядом с Хейзом. На поясе у нее висел нож, в руке был пистолет. Большую часть ее лица покрывал зеленый келоид в форме листа лилии.
— Ты прекрасный командующий, Франклин Хейз! Мы не думали, что у тебя хватит силы уйти от нас в Даннинге. Мы думали, ты умрешь на шоссе. Сколько вас осталось? Четыреста? Пятьсот? И сколько человек в состоянии продолжать борьбу? Может быть, половина? «Армия совершенных воинов» насчитывает более четырех тысяч здоровых солдат, Франклин Хейз! Среди них и те, кто был под твоим руководством, но решил спасти свою жизнь и перешел на нашу сторону!
Кто-то в траншее слева выстрелил из винтовки. За этим последовало еще несколько выстрелов.
— Не тратьте патроны, черт побери! — закричал Хейз.
Огонь уменьшился, потом прекратился.
— Твои солдаты нервничают, Франклин Хейз! — насмехался голос. — Они знают, что они на волосок от смерти!
— Мы не солдаты, — прошептал Хейз. — Ты, ненормальный, мы не солдаты.
Каким образом его группа выживших — первоначально свыше тысячи человек, пытавшихся восстановить город Скотсблафф, — оказалась впутанной в эту безумную «войну», он не знал.
В Скотсблафф приехал фургон, который вел высокий рыжебородый мужчина. Из фургона вышел хилый человек с бинтами, закрывающими все лицо, кроме глаз, спрятанных за солнцезащитными очками. Забинтованный говорил высоким молодым голосом. Он сказал, что давно сильно обгорел, попросил воды и место для ночлега, но не позволил доктору Гарднеру даже дотронуться до своих бинтов. Сам Хейз, как мэр Скотсблаффа, показал молодому человеку здания, которые они восстанавливали. Среди ночи двое мужчин уехали, а спустя три дня Скотсблафф был атакован и сожжен до основания. В ушах у него до сих пор звучали крики его жены и сына. Потом Хейз повел выживших на восток, чтобы спастись от маньяков, преследовавших их. Но у «Армии совершенных воинов» было больше грузовиков, машин, лошадей, трейлеров и бензина, больше оружия, патронов и «солдат» — и группа, которую вел Хейз, оставляла за собой сотни трупов.
Это был безумный, бесконечный кошмар, осознал Хейз. Когда-то он был известным профессором экономики в университете штата Вайоминг, а сейчас чувствовал себя затравленной крысой.
Фары бронированного грузовика горели, как два злобных глаза.
— «Армия совершенных воинов» приглашает всех здоровых мужчин, женщин и детей, которые больше не хотят страдать, присоединиться к ней, — сказал голос из усилителя. — Выйдите за проволоку, идите на запад — и о вас прекрасно позаботятся: горячая еда, теплая постель, кров и защита. Несите с собой оружие и боеприпасы, но держите стволы ваших ружей направленными в землю. Если вы не больны и в здравом уме и если вы не запятнаны каиновой печатью, мы примем вас с любовью и распростертыми объятиями. У вас есть пять минут, чтобы принять решение.
Каинова печать, хмуро подумал Хейз. Он и раньше слышал это выражение от чертовых ораторов и знал, что они имеют в виду или келоиды, или наросты, покрывавшие лица многих людей. Они хотели только «незапятнанных» и «в здравом уме». Но его интересовал тот молодой человек в солнцезащитных очках, с забинтованным лицом. Почему он бинтовал голову, если сам не был «запятнан» каиновой печатью?
Кто бы ни вел это сборище грабителей и насильников, все человеческое было ему чуждо. Каким-то образом этот некто вдолбил в головы четырех с лишним тысяч своих последователей жажду крови, и теперь те убивали, грабили и сжигали ради удовольствия.
Справа раздался крик. Два человека пробивались к колючей проволоке. Они перелезли через нее, зацепившись пальто и брюками, но освободились и побежали на запад, держа винтовки направленными в землю.
— Трусы! — крикнул кто-то. — Грязные трусы!
Но двое мужчин бежали, не оглядываясь. Пробежала женщина, за ней — еще мужчина. Потом мужчина, женщина и юноша выбрались из траншеи и помчались на запад. Все несли с собой оружие и боеприпасы. Злые крики и проклятия летели им в спины, но Хейз их не винил. Ни на ком из них не было келоидов. Почему они должны были оставаться здесь и быть уничтожены?
— Идите домой, — нараспев вещал громкоговоритель вкрадчивым тоном проповедника. — Придите туда, где любовь и распростертые объятия. Избегайте каиновой печати и идите к нам… к нам… к нам.
Многие подходили к проволоке и исчезали в темноте на западе.
— Не страдайте с нечистыми! Идите к нам, избегайте каиновой печати!
Раздался выстрел, и одна из фар грузовика разбилась бы вдребезги, если бы сетка не отклонила пулю. Свет продолжал гореть. Люди перебирались через изгородь и стремительно бежали на запад.
— Я никуда не собираюсь, — сказала Хейзу женщина с келоидом в форме листа лилии. — Я остаюсь.
Последним шел десятилетний мальчик, карманы его пальто были набиты патронами, а в руках он держал дробовик.
— Пора, Франклин Хейз! — позвал усилитель.
Хейз вынул «ингрем» и снял его с предохранителя.
— Пора! — взревел голос, и этот рев подхватили другие голоса, слившиеся вместе в едином боевом крике. Но это был шум двигателей, сжигающих топливо, громко взрывающих жизнь. А потом зажглись фары. Десятки, сотни фар огненной дугой стали надвигаться на траншею по обеим сторонам шоссе номер два. Хейз с оглушающим ужасом осознал, что все эти бронированные грузовики, вооруженные тракторы-трейлеры и механические чудовища молча подобрались почти к самому барьеру из колючей проволоки, пока бронированный грузовик удерживал внимание осажденных. Фары били в лица тем, кто сидел в траншеях, двигатели ревели, шины в цепях скрипели, двигаясь по снегу и замерзшим телам.
Хейз поднялся, чтобы крикнуть «огонь!», но стрельба уже началась. Вспышки выстрелов пульсировали вверху и внизу траншеи. Пули отскакивали от металлической защиты шин, от щитов радиатора и стальных башен. Военные фургоны неумолимо продвигались вперед, почти неторопливо. «Армия совершенных воинов» не открывала огня.
Хейз закричал: «Используйте бомбы!» — но его не слышали из-за шума. Бойцам не было необходимости напоминать, что надо припасть к земле, взять одну из трех имевшихся у каждого бутылок с бензином, зажечь фитиль из ветоши, пропитанной керосином, и бросить эту самодельную бомбу.
Бутылки взрывались, разметывая горящий бензин по снегу, но чудовища, озаряемые вспышками красного света, продолжали идти, и некоторые уже переезжали колючую проволоку меньше чем в двадцати ярдах от траншеи. Одна бомба попала прямо в смотровое отверстие бронированного ветрового стекла «пинто» и взорвалась, выбросив бензин. Водитель с криком вывалился из машины, его лицо объяло пламя. Он поплелся к проволоке, и Франклин Хейз убил его выстрелом из «ингрема». «Пинто», продолжая двигаться, разнес баррикаду и раздавил четверых человек, прежде чем они смогли выкарабкаться из траншеи.
Машины разорвали препятствие из колючей проволоки в клочья, и тут их башни и бойницы стали извергать винтовочный, пистолетный и пулеметный огонь, который прошелся по траншее, когда приверженцы Хейза попытались бежать. Десятки бойцов сползали обратно и оставались неподвижно лежать на грязном, запятнанном кровью снегу. Одна из жестянок с горящим бензином перевернулась, коснувшись неиспользованных бомб, и те начали взрываться в траншее. Везде были огонь и пули, корчащиеся тела, вопли и страдания.
— Назад! — кричал Франклин Хейз.
Защитники кинулись ко второму барьеру, расположенному в пятидесяти ярдах позади, — пятифутовой стене кирпичей, деревяшек и окоченевших трупов их друзей и родных, сложенных один на другой, как поленница.
Франклин Хейз видел солдат, стремительно приближавшихся за первой волной техники. Траншея была достаточно широка, чтобы «поймать» любую машину или грузовик, но пехота «Армии совершенных воинов» быстро переберется через нее — сквозь дым и снег казалось, что пехотинцев тысячи. Он слышал их боевой клич — низкий животный вопль, казалось, сотрясал землю.
Потом ему в лицо уставился бронированный радиатор грузовика. Машина остановилась в двух футах от Хейза и выстрелила. Он выпрыгнул из траншеи. Пуля пронеслась мимо его головы, и он споткнулся о тело женщины с келоидом в виде листка лилии, поднялся и побежал, а вокруг него пули взрывали снег. Он вскарабкался на стену из кирпичей и тел и снова повернулся лицом к атакующим.
Взрывы начали разносить стену на куски, летела металлическая шрапнель. Хейз понял, что «совершенные» используют ручные гранаты — их они сберегли до сегодняшнего дня, — и продолжал стрелять в бежавшие фигуры до тех пор, пока его руки от дерганья «ингрема» не покрылись волдырями.
— Они прорвались справа! — кричал кто-то. — Они наступают!
Масса людей бежала по всем направлениям. Хейз полез в карман, нашел еще обойму и перезарядил автомат. Один из вражеских солдат влез на стену, и Хейз успел разглядеть, что его лицо было разрисовано чем-то вроде индейской боевой раскраски, прежде чем этот человек развернулся и вонзил нож в бок женщине, сражавшейся в нескольких футах в стороне. Хейз пустил очередь ему в голову и перестал стрелять, когда солдат, дергаясь, упал.
— Бегите! Отходите назад! — визжал кто-то.
— Мы не можем их сдерживать! Они прорвались! — Голоса и вопли перекрывали шум.
Мужчина, по лицу которого струилась кровь, схватил Хейза за руку.
— Мистер Хейз! — закричал он. — Они прорвались! Мы больше не в силах…
Его крик оборвало лезвие топора, вонзившееся ему в голову.
Хейз отшатнулся. «Ингрем» выпал у него из рук, и он рухнул на колени.
Топор выдернули, и труп повалился на снег.
— Франклин Хейз? — спросил мягкий, почти нежный голос.
Хейз увидел длинноволосого человека, стоявшего над ним, но не смог различить лица. Он устал, полностью выдохся.
— Да, — ответил он.
— Пора спать, — сказал мужчина и поднял топор.
Когда тот опустился, карлик, который взобрался на разрушенную стену, запрыгал и захлопал в ладоши.

Глава 50
Доброе дело

Потрепанный джип с одной целой фарой появился из снега на шоссе номер шестьдесят три штата Миссури и въехал в пределы того, что раньше было городом. На нескольких клинообразных деревянных домах горели фонари, но в остальном на улицах царила темнота.
— Останови здесь. — Сестра указала на кирпичное строение справа.
Окна здания были заколочены досками, но вокруг на земляной стоянке теснилось несколько старых машин и пикапы. Когда Пол Торсон завел джип на стоянку, единственная фара осветила красную надпись на одном из заколоченных окон: «Таверна „Ведро крови“».
— Ты уверена, что хочешь остановиться именно здесь? — поинтересовался Пол.
Она кивнула. Голову ее покрывал капюшон темно-синей куртки.
— Раз тут есть машины, то кто-нибудь должен знать, где найти бензин. — Она взглянула на показатель уровня горючего. Стрелка колебалась возле нуля. — Может быть, здесь мы сможем выяснить, где, черт возьми, находимся.
Пол выключил обогреватель, потом единственную фару и двигатель. Он был одет в поношенную, но надежную кожаную куртку поверх красного шерстяного свитера, на шее — шарф, на голове — коричневая шерстяная кепка. Борода стала пепельно-серой, такой же, как волосы, но глаза на морщинистом обветренном лице все еще оставались властными, ясными, ярко-синими.
Он с беспокойством взглянул на табличку на окне и вылез из джипа. Сестра забралась в задний отсек, где лежали всевозможные свертки, картонные коробки и ящики, укрепленные для сохранности цепью, запертой на висячий замок. Прямо за ее сиденьем лежала потрепанная коричневая кожаная сумка, которую она достала рукой в перчатке и взяла с собой.
Из-за двери доносились звуки неумелой игры на пианино и взрывы хриплого мужского смеха. Пол собрался с духом, открыл дверь и вошел. Сестра следовала за ним по пятам. Дверь на тугих пружинах с лязгом захлопнулась за ними.
Музыка и смех немедленно стихли. На новых посетителей уставились подозрительные взгляды.
В центре комнаты, рядом с чугунной печкой, за столом шестеро мужчин играли в карты. Желтый дым от самокруток висел в воздухе, рассеивая тусклый свет нескольких ламп, свисавших с крюков на стенах. За другими столами сидели по двое-трое мужчин и несколько мужеподобных женщин. Бармен в обтрепанной кожаной куртке стоял за длинной стойкой, которая, заметил Пол, была вся изрешечена пулями. Горевшие в камине поленья отбрасывали красные отблески на заднюю стену. За пианино сидела коренастая молодая женщина с длинными черными волосами. Всю нижнюю часть ее лица и незакрытое горло покрывал фиолетовый келоид.
Оба — Сестра и Пол — увидели у большинства мужчин на поясе пистолеты в кобурах и винтовки, подпиравшие стулья.
На полу валялись ворохи опилок, покрывая его, как ковер толщиной в дюйм, пахло немытыми телами. Раздавалось резкое «чпок!», когда кто-нибудь из мужчин за центральным столом сплевывал в ведро табачную жижу.
— Мы заблудились, — сказал Пол. — Что это за город?
Мужчина с черными сальными волосами, одетый во что-то вроде шубы из собаки, засмеялся и выдохнул в воздух дым коричневой сигареты.
— А куда ты хочешь попасть, парень?
— Мы просто путешествуем. Это место есть на карте?
Посетители обменялись изумленными взглядами и расхохотались.
— Какую карту вы имеете в виду? — спросил тот, что с немытой головой. — Выпущенную до семнадцатого июля или после?
— До.
— От этих карт никакого проку, — сказал другой мужчина.
У него было костлявое лицо, он был чисто выбрит и почти лыс. Четыре рыболовных крючка свисали из мочки его левого уха, а поверх красной клетчатой рубашки он носил кожаный жилет. На его тощей талии висела кобура с пистолетом.
— Все изменилось. Города стали кладбищами. Реки вышли из берегов, поменяли направление и замерзли. Озера высохли. Там, где были леса, теперь пустыня. Поэтому от прежних карт никакого проку.
С этим Пол был согласен. После семи лет продвижения зигзагом через десяток штатов осталось очень мало такого, что могло бы удивить его или Сестру.
— У этого города когда-нибудь было название?
— Моберли, штат Миссури, — сообщил бармен. — Здесь было пятнадцать тысяч человек. Теперь, думаю, осталось всего три или четыре сотни.
— Но их убила не радиация, — подала голос из-за другого стола иссохшая женщина с рыжими волосами и красными губами, — а то дерьмо из гнилья, которое ты здесь предлагаешь, Дервин!
Она хихикнула и подняла к губам кружку с маслянистой жидкостью. Остальные смеялись и гикали.
— А черт тебя подери, Лиззи! — не остался в долгу Дервин. — Твои кишки прогнили, еще когда тебе было лет десять!
Сестра подошла к пустому столу и поставила на него сумку. Большую часть ее лица под капюшоном парки закрывал темно-серый шарф. Расстегнув сумку, она достала потрепанный, многократно сложенный дорожный атлас, разгладила его и открыла штат Миссури. В тусклом свете она нашла тонкую красную линию шоссе номер шестьдесят три и точку, которая называлась Моберли, примерно в семидесяти пяти милях к северу от того, что было Джефферсон-Сити.
— Мы здесь, — сказала она Полу, который подошел взглянуть.
— Великолепно, — ответил он ворчливо. — И что это нам дает? В каком направлении мы идем от…
Сумка внезапно исчезла со стола, и Сестра, ошеломленная, подняла глаза. Мужчина с костлявым лицом и в кожаном жилете держал ее сумку и усмехался тонкогубым ртом.
— Гляньте, что я раздобыл, ребята! — закричал он. — Неплохая вещица?
Сестра стояла очень спокойно.
— Отдайте, — сказала она тихо, но твердо.
— Достань мне оттуда какую-нибудь дрянь, чтобы носить, когда в лесах слишком холодно! — отозвался мужчина, и остальные рассмеялись. Его маленькие черные глазки следили за каждым движением Пола.
— Черт бы тебя побрал, Эрл! — сказал Дервин. — Зачем тебе понадобилась сумка?
— Затем, что я забрал ее, вот зачем! Давайте-ка посмотрим, что у нас там!
Эрл засунул в сумку руку и стал вытаскивать: пару носков, шарфы, перчатки… А потом его рука добралась до дна и появилась со стеклянным кольцом.
Оно багрово вспыхнуло, и Эрл уставился на него, разинув от удивления рот. В таверне наступила тишина, только потрескивали поленья в камине. Рыжеволосая карга медленно поднялась с места.
— Матерь Божья! — прошептала она.
Мужчины вокруг карточного стола вытаращили глаза, а черноволосая девушка, отодвинув стул от пианино, прихрамывая, подошла поближе.
Эрл держал стеклянное кольцо у лица, глядя, как тускнеют цвета, словно кровь, бегущая по артериям. Но зажатое в его руке кольцо принимало отвратительные оттенки: тускло-коричневый, масляно-желтый и черный как смоль.
— Это мое. — Голос Сестры был заглушен шарфом. — Пожалуйста, верните.
Пол сделал шаг вперед. Рука Эрла мгновенно легла на рукоятку пистолета, и Пол остановился.
— Ну, понял, что не переиграешь меня? — спросил Эрл.
Кольцо запульсировало быстрее, становясь все темнее и уродливее. Все шипы, за исключением двух, со временем отломились.
— Драгоценности! — Эрл наконец осознал, откуда такое многоцветье. — Это, должно быть, стоит целое состояние!
— Я просила вас вернуть это, — сказала Сестра.
— Я разбогател, мать твою! — закричал Эрл, сверкая глазами от жадности. — Разобью это чертово стекло и выковыряю камушки — получу богатство! — Он дико ухмыльнулся, поднял кольцо над головой и стал хвастать перед друзьями за столом: — Глядите! У меня нимб, ребята!
Пол сделал еще один шаг, и Эрл немедленно повернулся к нему. Его пистолет уже покинул кобуру.
Но Сестра была готова. Короткоствольный дробовик, который она вытащила из-под куртки, грянул, как гром Божий.
Эрла подбросило в воздух, он рухнул на столы, ломая их, и выстрел его пистолета отколол кусок от деревянной балки над головой Сестры. Эрл лежал скорчившись, одной рукой все еще сжимая кольцо. Мрачные цвета неистово пульсировали.
Человек в собачьей дохе стал подниматься. Сестра еще раз пальнула в дымную комнату, быстро повернулась и приставила дуло к его горлу.
— Что? Этого хочешь?
Он покачал головой и бессильно упал на стул.
— Пушки на стол, — приказала Сестра, и восемь пистолетов легли поверх измятых карт и монет в центре стола.
Пол держал свой девятимиллиметровый «магнум» наготове и ждал. Он уловил движение бармена и прицелился ему в голову. Дервин поднял руки.
— Нет проблем, друг, — нервно сказал он. — Я хочу жить, договорились?
Пульсация стеклянного кольца стала замедляться. Пол приблизился к умирающему, а Сестра держала на мушке остальных. Она нашла этот обрез три года назад на пустынной патрульной станции у шоссе на окраине руин Уичито. Ружье било так мощно, что из него можно было свалить слона. Она пользовалась им только несколько раз, с тем же результатом, что и сейчас.
Пол обошел лужу крови. Мимо его лица, жужжа, пролетела муха и зависла над кольцом. Она была большая, зеленая и уродливая. Несколько секунд Пол стоял в изумлении, потому что уже много лет не видел ни одной мухи. Он думал, что все они мертвы. К первой мухе присоединилась вторая, и они буравили воздух вокруг подергивавшегося тела и стеклянного кольца.
Торсон наклонился. На мгновение кольцо вспыхнуло яркой киноварью, а потом опять почернело. Он вынул его из кулака трупа, и в его руке к кольцу вернулись радужные цвета. Пол снова опустил кольцо в сумку и прикрыл носками, шарфами и перчатками. Муха села ему на щеку, и он отдернул голову, потому что маленькая гадина как будто впилась ледяным когтем в его кожу.
Пол свернул и убрал дорожный атлас. Все взгляды были направлены на женщину с дробовиком. Она взяла сумку и медленно направилась к дверям, держа под прицелом середину карточного стола. Она убеждала себя, что у нее не было другого выбора, кроме как убить мужчину. В конце концов, она слишком далеко зашла со стеклянным кольцом, чтобы позволить какому-то дураку разбить его вдребезги.
— Эй! — сказал мужчина в собачьей дохе. — Вы ведь не собираетесь уйти, не позволив нам угостить вас выпивкой?
— Что?
— Эрл и гроша ломаного не стоил, — признал еще один мужчина и наклонился, чтобы сплюнуть табак в ведро. — Этот воинственный идиот всегда убивал людей.
— Пару месяцев назад на этом самом месте он застрелил Джимми Риджвея, — сказал Дервин. — Мерзавец слишком хорошо умеет обращаться с пушкой.
— Умел, — уточнил другой.
Картежники уже поделили монеты мертвеца.
— Вот. — Дервин достал два стакана и налил в них маслянисто-янтарную жидкость из бочонка. — Домашнего приготовления. На вкус довольно жутко, но наверняка очистит ваши головы от проблем.
Он предложил стаканы Полу и Сестре:
— За счет заведения.
Прошли месяцы с тех пор, как Пол сделал последний глоток алкоголя. Крепкий, отдающий деревом напиток показался ему сиреневым ароматом. Внутри у него все дрожало; прежде он никогда не наставлял «магнум» на человека и молился, чтобы ему никогда больше не пришлось этого делать. Пол принял стакан и подумал, что пары могут опалить ему брови, но все равно сделал глоток.
Это походило на полоскание горла расплавленным металлом. На глазах у Пола выступили слезы. Он закашлялся, сплюнул и задохнулся, когда самогон — одному богу было известно, из чего его гнали, — опалил горло. Рыжеволосая карга хрипло засмеялась, и некоторые из мужчин тоже загоготали.
Пока Пол пытался отдышаться, Сестра отставила сумку в сторону, но не слишком далеко, и взяла второй стакан.
— Да, вы оказали Эрлу Хокатту хорошую услугу, — сказал бармен. — Он нарывался, чтобы кто-нибудь убил его, с тех пор как его жена и маленькая дочь в прошлом году умерли от лихорадки.
— От такой? — спросила Сестра, откидывая шарф с лица. Затем подняла стакан к обезображенным губам и осушила его, не моргнув глазом.
Глаза Дервина расширились, и он так быстро отшатнулся, что опрокинул полку с бокалами и кружками.

Глава 51
Маска Иова

Сестра была готова к такой реакции: видела ее уже много раз. Она снова глотнула самогон, найдя его не хуже и не лучше, чем те многочисленные пойла, которые она пробовала на улицах Манхэттена, и почувствовала, что все в баре смотрят на нее.
«Хотите разглядеть поближе? — подумала она. — Хотите налюбоваться всласть?»
Она поставила стакан и повернулась, чтобы они увидели все.
Рыжеволосая ведьма прекратила хихикать так внезапно, будто ее ударили в горло.
— Господи боже мой, — только и смог проговорить мужчина, жевавший табак, проглотив от ужаса свою жвачку.
Нижняя часть лица Сестры представляла собой массу серых наростов, узловатые усики вились и переплетались на ее подбородке, нижней челюсти и щеках. Разросшиеся опухоли слегка сдвинули ее рот влево, заставляя женщину сардонически улыбаться. Череп под капюшоном куртки покрывала сплошная корка струпьев. Опухоли полностью заняли верх головы и начали распространять жесткие серые завитки по лбу и над глазами.
— Проказа! — Один из игроков вскочил на ноги. — У нее проказа!
Упоминание об этой страшной болезни заставило остальных встать, забыв о ружьях, картах и монетах, и шарахнуться вглубь таверны.
— Убирайся отсюда! — закричал другой. — Не заражай нас этим дерьмом!
— Проказа! Проказа! — взвизгивала рыжеволосая карга, поднимая кружку, чтобы бросить ею в Сестру.
Но крики и проклятия не задевали Сестру. Это была обычная реакция, когда ей доводилось обнажать лицо.
Сквозь какофонию голосов прорвалось резкое, настойчивое «тук!.. тук!.. тук!».
У дальней стены стояла тонкая фигура, освещенная огнем камина, и методично колотила деревянным посохом по одному из столов. Шум постепенно стихал, и наконец установилась напряженная тишина.
— Господа… и дамы, — опустошенно сказал мужчина с деревянным посохом. — Я могу заверить вас, что болезнь нашей подруги — не проказа. Основываясь на фактах, заявляю, что это ничуть не заразно, так что вам нет нужды пачкать ваши подштанники.
— Какого черта, откуда ты это знаешь, придурок? — усомнился мужчина в собачьей дохе.
Фигура помолчала, потом зажала посох под мышкой и, шаркая ногами, начала продвигаться вперед. Левая брючина была заколота булавкой над коленом. На человеке было потрепанное темно-коричневое пальто поверх грязного бежевого кардигана, а на руках перчатки, настолько изношенные, что из них высовывались пальцы.
Свет ламп коснулся его лица. Серебряные волосы каскадом спускались на плечи, хотя макушка была лысой и покрыта коричневыми келоидами. У него была короткая седая борода, точеное лицо, тонкий изящный нос. Сестра подумала, что он мог бы быть красивым, если бы не ярко-малиновый келоид, расползавшийся по одной стороне его лица, как пятно портвейна. Он остановился, встав между Полом, Сестрой и остальными.
— Меня зовут не придурок, — сказал он с царственным величием в голосе. Взгляд его глубоко посаженных измученных серых глаз остановился на человеке в собачьей дохе. — Раньше я был Хью Райаном. Доктор Хью Райан, хирург медицинского центра Амарильо, штат Техас.
— Ты врач? — не поверили ему. — Чушь собачья!
— Мое нынешнее состояние заставляет этих джентльменов думать, что я родился окончательно иссохшим, — сказал он Сестре и поднял дрожащую руку. — Конечно, я больше не гожусь для того, чтобы держать скальпель. Но кто годится?
Он подошел к Сестре и дотронулся до ее лица. Запах немытого тела чуть не сшиб ее с ног, но ей приходилось терпеть запахи и похуже.
— Это не проказа, — повторил он. — Это масса фиброидной ткани подкожного происхождения. Насколько глубоко проникает наслоение, я не знаю, но я видел это много раз и считаю, что оно не заразно.
— Мы тоже встречали других людей с этим, — сказал Пол. Он привык к виду Сестры, потому что ее лицо зарастало постепенно, начиная с черных бородавок. Он проверял свое лицо, но он не заразился. — Что же это значит?
Хью Райан пожал плечами, продолжая ощупывать опухоли.
— Возможно, реакция кожи на радиацию, загрязнение окружающей среды, длительное отсутствие солнечного света — кто знает? Я видел, наверное, сотню или больше людей на разных стадиях болезни. К счастью, похоже, эти наросты оставляют пространство для дыхания и приема пищи, независимо от того, насколько серьезно состояние больного.
— А я говорю, это проказа! — настаивала рыжеволосая ведьма, но мужчины снова уселись, вернувшись к своей игре. Некоторые покинули таверну, а те, что остались, продолжали смотреть на Сестру с нездоровым любопытством.
— Это чертовски чешется, и иногда голова у меня так болит, будто раскалывается, — сообщила Сестра. — Как мне от этого избавиться?
— К сожалению, не могу сказать. Я никогда не видел, чтобы маска Иова уменьшалась. Но с другой стороны, я наблюдал большинство случаев только мимоходом.
— Маска Иова? Это так называется?
— Ну, я это так называю. Кажется, довольно точно?
Сестра хмыкнула. В тех девяти штатах, через которые они с Полом проехали, им попались десятки людей с маской Иова. В Канзасе они столкнулись с колонной из сорока таких несчастных — их выгнали из близлежащего селения собственные семьи. В Айове Сестра видела человека с таким слоем коросты на голове, что он не мог держаться прямо. Маска Иова поражала мужчин и женщин с одинаковой жестокостью, и Сестра встречала даже нескольких больных подростков, но дети до семи или восьми лет, казалось, выработали к опухоли иммунитет. По крайней мере, Сестра не видела ни одного младенца или маленького ребенка с наростами, хотя родители могли быть страшно изуродованы.
— Я буду ходить с этим до конца жизни?
Хью снова пожал плечами, он не мог более ничем помочь. Его глаза жаждуще сверкнули: он смотрел на стакан Сестры, еще стоявший на стойке бара.
— Угощайтесь, — сказала она.
Он осушил стакан так, будто это был холодный чай в жаркий августовский полдень.
— Спасибо большое.
Хью вытер рот рукавом и взглянул на мертвеца, лежавшего на окровавленных опилках. Коренастая черноволосая девушка нетерпеливо шарила в его карманах.
— В этом мире больше нет правых и виноватых, — сказал он. — Есть только ружье, которое стреляет быстрее, и более высокий уровень насилия.
Он кивнул на свой стол у камина и спросил Сестру с ноткой мольбы:
— Не откажетесь? Я так давно не говорил ни с кем действительно воспитанным и умным.
Сестра и Пол не спешили. Она подняла сумку, убрав дробовик в кожаный футляр, который висел у нее на бедре под курткой. Пол вернул «магнум» в кобуру, и они последовали за Хью Райаном.
Дервин наконец собрался с духом и заставил себя выбраться из-за стойки, а человек в собачьей дохе помог ему вытащить тело Эрла через заднюю дверь.
Пока Хью пристраивал на стуле свою единственную ногу, Сестра не могла не заметить коллекцию трофеев, украшавшую стену вокруг камина «Ведра крови»: белку-альбиноса, голову оленя с тремя глазами, кабана с единственным глазом посреди лба и двухголового сурка.
— Дервин — охотник, — объяснил Хью. — В здешних лесах вы можете найти все, что угодно. Удивительно, что с ними сделала радиация, не правда ли? — Он с минуту разглядывал трофеи. — Лучше спать поближе к свету, — сказал он, снова переключая внимание на Пола и Сестру. — Правда лучше.
Он взял полстакана самогона, который пил перед тем, как они вошли. Две зеленые мухи жужжали вокруг его головы. Пол смотрел, как они описывают круги.
Хью указал на сумку:
— Мне трудно было не заметить ту стеклянную безделушку. Могу спросить, что это такое?
— Просто я подобрала кое-что.
— Где? В музее?
— Нет. Я нашла ее в груде булыжников.
— Красивая вещь, — сказал Хью. — Я бы на вашем месте был с ней поосторожнее. Мне приходилось встречать людей, которые снесли бы вам голову за кусок хлеба.
— Вот почему я ношу с собой ружье, и вот почему я его использую, — кивнула Сестра.
— Действительно. — Он допил остаток самогона и причмокнул. — Ах! Амброзия!
— Я бы был более сдержан в оценке. — Полу еще казалось, что его горло поскребли бритвой.
— Ну, о вкусах не спорят. — Хью облизал стакан изнутри, чтобы добыть последние капли, прежде чем отставить его в сторону. — Я был знатоком французских коньяков. У меня была жена, трое детей и испанская вилла с гидромассажной ванной и бассейном. — Он коснулся своей культи. — К тому же у меня была вторая нога. Но это в прошлом. Остерегайтесь пребывания в прошлом, если хотите сохранить рассудок.
Он уставился на огонь, потом через стол посмотрел на Сестру и спросил:
— Итак, где вы побывали и куда собираетесь?
— Везде, — ответила она, — и практически нигде.
Последние семь лет Сестра и Пол Торсон шли дорогой сна — вслепую искали те места, которые Сестра видела в глубине стеклянного кольца. Из Пенсильвании они перебрались в Канзас в поисках города Мэтсон и наконец нашли его. Но он сгорел до основания, и его развалины засыпал снег. Они обыскали Мэтсон, но обнаружили только скелеты и обломки, а потом добрались до сгоревшего здания, которое когда-то могло быть универмагом или супермаркетом.
Но там, на заметенной снегом автостоянке, посреди запустения, Сестра услышала шепот Бога. Сначала это была всего лишь мелочь: носком сапога Пол поддел карту.
— Эй! — окликнул он ее. — Посмотри!
Пол стер с карты грязь и снег и протянул ее Сестре. Краски поблекли, но можно было различить изображение: красивая женщина в фиолетовом наряде, над ее головой светило солнце, а у ног лежали лев и ягненок. Женщина смело смотрела вперед, держала серебряный щит, в середине которого находилось что-то вроде пылающего феникса, ее голову венчала сияющая корона. Наверху карты было выведено: «Императрица».
— Это карта Таро, — сказал Пол, и Сестра едва удержалась на ногах.
Множество карт, осколки стекла, обрывки одежды и другой хлам были погребены под снегом. Сестра увидела пестрое пятно, подобрала его и обнаружила, что держит знакомую картинку: карту с фигурой, завернутой в черное, с белым, похожим на маску лицом. Серебряные глаза светились ненавистью, а посреди лба располагался третий, алый глаз. Она скорее разорвала эту карту на кусочки, вместо того чтобы положить в свою сумку вместе с Императрицей.
А потом Сестра наступила на что-то мягкое, и, когда нагнулась, чтобы смахнуть снег и посмотреть, что это такое, ей на глаза навернулись слезы. Это была обгорелая синяя меховая кукла. Сестра взяла ее в руки и, увидев свисающее маленькое колечко, потянула за него. В морозной тишине тихий искаженный голосок простонал: «Да-а-ай пече-енье», и этот звук разнесся по стоянке, где лежали скелеты.
Коржик перекочевал в сумку Сестры. Теперь пришло время покидать Мэтсон, потому что детского скелета на стоянке не было, а Сестра лучше, чем когда-либо, осознала, что они ищут ребенка.
Они скитались по Канзасу больше двух лет, живя в разных перебивавшихся с хлеба на воду поселениях. Затем повернули на север, в Небраску, потом на восток, в Айову, и теперь шли на юг, в Миссури. Край страдания и жестокости раскрывался перед ними как непрекращающаяся галлюцинация, которую невозможно рассеять. Часто Сестра, вглядываясь в стеклянное кольцо, ловила неясный контур человеческого лица, смотревшего на нее, словно через плохое зеркало. Смутное это лицо неизменно являлось ей на протяжении семи лет, и, хотя Сестра не могла сказать о нем ничего определенного, она думала, что оно сначала было очень молодым — лицом ребенка. Мужского или женского пола — она не могла определить, но с годами лицо менялось. В последний раз Сестра видела его четыре месяца назад, и у нее сложилось впечатление, что все его черты были начисто стерты. С тех пор неясный облик не появлялся.
Иногда Сестра чувствовала уверенность, что следующий день принесет ответ, но дни проходили, складываясь в недели, месяцы и годы, а она все искала и не находила. Дороги продолжали вести их с Полом через опустошенные пригороды, вымершие города, по краю развороченных развалин, там, где когда-то жили люди. Много раз она падала духом, решала бросить поиски и остаться в одном из поселений, через которые они проезжали, но мешала опухоль. Теперь Сестра думала, что единственное место, где ее могли принять, — это колония страдающих от маски Иова.
Но правда заключалась в том, что она боялась слишком долго оставаться на одном месте. Она постоянно оглядывалась, опасаясь, что черная фигура с переменчивым обликом наконец найдет ее и подкрадется сзади. В ее кошмарах у Дойла Хэлланда, или Дэйла Холлмарка, или как там он еще себя называл, был единственный алый глаз на лбу, как у мрачной фигуры на карте Таро.
Часто Сестра чувствовала мурашки на коже, будто он был где-то совсем рядом, почти вплотную к ней, и тогда она и Пол снова снимались с места. Сестру пугали перекрестки — она знала, что неверно выбранная дорога может привести их в его поджидающие лапы.
Она отогнала от себя воспоминания.
— А как вы? Давно здесь?
— Восемь месяцев. После семнадцатого июля я уехал из Амарильо на север вместе со своей семьей. Мы три года жили в поселении на реке Пургатуар, к югу от Лас-Анимаса, в Колорадо. Там было полно индейцев. Некоторые из них были ветеранами Вьетнама, и они научили нас, глупых горожан, как строить хижины из грязи и выживать. — Он страдальчески улыбнулся. — Это было для меня шоком: после жизни в особняке, который стоил миллионы, я вдруг оказался в грязи и коровьем навозе. Так или иначе, двое из наших детей умерли в первый же год — радиация. Но когда пошел снег, мы оказались в тепле и чувствовали себя чертовски счастливыми.
— Почему вы там не остались? — спросил Пол.
Хью уставился на огонь. Прошло немало времени, прежде чем он ответил:
— У нас была община, около двухсот человек. Были запасы зерна, немного муки и солонины и много консервов. Речная вода, хоть и не абсолютно чистая, давала нам возможность поддерживать жизнь. — Он потер культю. — Потом пришли они.
— Они? Кто это?
— Сначала трое мужчин и две женщины. Они приехали на джипе и «бьюике» с бронированным лобовым стеклом. Остановились в Чистилище — так мы называли наш город — и захотели купить половину нашей еды. Конечно, мы наотрез отказались ее продавать. Мы бы умерли от голода, если бы продали. Они стали нам угрожать, сказали, мы пожалеем, что не согласились. Я помню, Кертис Красное Перо — он был нашим главным, служил во Вьетнаме — пошел в свою хижину и вернулся с винтовкой. Он приказал им уйти, и они ушли.
Хью замолчал и медленно сжал кулаки над столом.
— Но вернулись, — сказал он тихо. — В ту же ночь. Да, они вернулись — с тремя сотнями вооруженных солдат на грузовиках и сровняли Чистилище с землей… Убивали всех подряд. Всех.
Его голос надломился, и какое-то время он не мог продолжать.
— Люди убегали, пытались скрыться, — сказал он. — Но у солдат были пулеметы. Я бежал вместе с женой и дочерью. Я видел, как Кертиса Красное Перо расстреляли и раздавили джипом. Он… после этого был совсем не похож на человека…
Хью закрыл глаза, но на его лице была написана такая мука, что Сестра не могла на него смотреть и перевела взгляд на огонь.
— Пуля попала моей жене в спину, — продолжал он. — Я остановился, чтобы помочь ей, и велел дочери бежать к реке. Больше я никогда ее не видел. Когда я поднимал жену, в меня попали две или три пули. В ногу. Кто-то ударил меня по голове, и я упал. Потом очнулся… Мне в лицо был направлен ствол винтовки, и мужской голос сказал: «Передашь всем, что здесь прошла наша „Армия совершенных воинов“». «Армия совершенных воинов», — горько повторил Хью и открыл глаза, воспаленные и покрасневшие. — Кроме меня, уцелели еще четверо или пятеро: они сделали для меня носилки. Несли меня больше тридцати миль на север к другому поселению — но к тому времени, когда мы туда добрались, и его уже превратили в пепел. Нога у меня была раздроблена. Ее пришлось ампутировать. Я объяснил им, как это сделать. Я стойко держался, и мы пошли дальше. Все это случилось четыре года назад.
Он посмотрел на Сестру и слегка наклонился вперед.
— Ради бога, — настойчиво сказал он, — не направляйтесь на запад. Там происходят настоящие боевые действия.
— Боевые действия? — переспросил Пол. — Что вы имеете в виду?
— Они там ведут войну — в Канзасе, Оклахоме, Небраске, в обеих Дакотах. Я встречал много беженцев с запада. Они называют это зоной боевых действий, потому что там сражается множество армий: «Американская верность», «Ноландские налетчики», «Армия совершенных воинов», «Команда „Гидра“» и еще пять или шесть других.
— Война закончилась. — Сестра нахмурила брови. — За что, черт подери, они сражаются?
— Земля. Поселения. Пища, оружие, бензин — за все, что еще осталось. Они не в своем уме, им все равно, с кем воевать. Они хотят убивать; и если бы не русские, они бы придумали других врагов. Я слышал, «Армия совершенных воинов» уничтожает оставшихся в живых людей с келоидами. — Он дотронулся до алого шрама, который закрывал половину его лица. — Предполагается, что это метка Сатаны.
Пол беспокойно заерзал на стуле. Во время странствий они с Сестрой слышали о поселениях, атакованных и сожженных бандами мародеров, но впервые узнали об организованной силе.
— Насколько велики эти армии? Кто ими руководит?
— Маньяки, так называемые патриоты, военные, — сказал Хью. — На прошлой неделе здесь проходили мужчина и женщина, которые видели «Американскую верность». Они сказали, что их около четырех или пяти тысяч и возглавляет их сумасшедший проповедник из Калифорнии. Он называет себя Спасителем и грозится убивать любого, кто не пойдет за ним. Я слышал, что «Команда „Гидра“» убивает негров, испанцев, азиатов, евреев и всех, кого они считают нечистыми расами. «Армией совершенных воинов» предположительно командует бывший военный — герой вьетнамской войны. Сволочи с танками. Да поможет нам Бог, когда эти маньяки двинутся на восток.
— Мы хотим только добыть немного бензина, чтобы хватило до следующего города, — сказал Пол. — Мы держим курс на юг, к Мексиканскому заливу.
Он прихлопнул муху, которая села ему на руку. Ощущение было такое, будто его укололи ледяным гвоздем.
— Мексиканский залив, — задумчиво улыбнулся Хью. — Боже мой, я тысячу лет не видел залива.
— Какой город ближайший отсюда? — спросила Сестра.
— По-моему, в той стороне находится Мериз-Рест, его южная часть когда-то была городом Джефферсоном. Дорога не слишком хороша. В Мериз-Ресте был большой пруд. Во всяком случае, это недалеко — около пятидесяти миль.
— Как же добраться туда с пустым баком?
Хью мельком взглянул на окровавленные опилки.
— Грузовик Эрла Хокатта припаркован прямо перед входом. Сомневаюсь, что ему еще понадобится бензин.
Пол кивнул. У них был кусок садового шланга, и Пол научился профессионально воровать бензин.
Муха села на стол напротив Хью. Он вдруг перевернул стакан из-под самогона вверх дном и поймал насекомое. Муха зло зажужжала и стала носиться по кругу, а Хью наблюдал за ее кружением.
— Теперь нечасто увидишь мух, — сказал он. — Несколько осталось здесь из-за тепла, я полагаю. И из-за крови. А эта бешеная, как дьявол.
Сестра слышала низкое жужжание другой мухи, пролетевшей мимо ее головы. Муха медленно сделала круг над столом и унеслась к щели в стене.
— Здесь можно где-нибудь переночевать? — спросила Сестра у Хью.
— Могу найти вам местечко. Чуть попросторнее норы в земле с крышкой сверху, но вы не замерзнете до смерти, и вам не перережут глотку.
Он постучал по стакану, и большая зеленая муха попыталась напасть на его палец.
— Но если я найду вам безопасное место для ночлега, — сказал он, — я бы хотел получить кое-что взамен.
— Что же это?
— Я бы хотел увидеть Мексиканский залив. — Хью улыбнулся.
— Забудь об этом! — сказал ему Пол. — У нас в машине нет места.
— Вы удивитесь, когда узнаете, в какое пространство может втиснуться человек, если у него нет одной ноги.
— Чем больше груз, тем больше расход бензина, не говоря уже о еде и воде. Нет. Извини.
— Я вешу примерно столько же, сколько мокрое перо, — настаивал Хью, — и могу принести с собой еду и воду. Если вы хотите получить плату за то, чтобы взять меня с собой, возможно, вас заинтересуют два кувшина самогона, которые припрятаны у меня на черный день.
Пол уже собрался отказать еще раз, но сжал губы. Отвратительнее самогона он в жизни не пробовал, но все-таки пойло ускоряло его пульс и ударяло в голову.
— Или вот еще, — сказал Хью Сестре. — Часть мостов между нами и Мериз-Рестом разрушена. Я вам пригожусь гораздо больше, чем эта древняя карта, которую вы возите с собой.
Ее первым желанием было согласиться с Полом, но она увидала страдание в серых глазах Хью Райана. Он смотрел как преданный пес, избитый и брошенный хозяином, которому он верил.
— Ну так как? — спросил Райан. — Здесь у меня ничего нет. Я бы хотел увидеть волны, которые грохочут и накатывают на берег, как прежде.
Сестра думала о его предложении. Без сомнения, мужчина может уместиться в джипе. Кроме того, они нуждаются в проводнике, чтобы добраться до следующего города. Хью ожидал ответа.
— Найдите нам безопасное место для ночлега, — сказала она, — и поговорим утром. Это самое большее, что я могу вам сейчас предложить. Идет?
Хью колебался, пристально глядя в лицо Сестре. Серьезное, строгое лицо, решил он, а глаза не такие безжизненные, как у многих, кого он видел. К несчастью, скорее всего, эти глаза в конечном итоге скроются под маской опухоли.
— Уговор, — сказал он, и они обменялись рукопожатием.
Они покинули таверну «Ведро крови», чтобы забрать бензин из грузовика убитого. Позади них рыжеволосая карга подскочила к столу, из-за которого они ушли, и стала наблюдать за мухой, с жужжанием носившейся по кругу в перевернутом стакане. Вдруг она подняла стакан, схватила муху и, прежде чем та успела ускользнуть из ее руки, запихнула ее в рот и раздавила зубами.
Ее лицо перекосилось. Она открыла рот и выплюнула маленький серо-зеленый комок в огонь, где тот зашипел, как кислота.
— Гадость! — сказала она и вытерла язык опилками.

Глава 52
Одинокий путник

Он ждал их возвращения домой. Дул сильный ветер — сладко пел ему о душах миллионов умерших и еле живых, но, когда его порывы усиливались, он не мог вести поиски на дальних расстояниях. Он сидел в темноте, в своем новом обличье и в новой коже. Ветер пронзительно завывал вокруг сарая, словно громко веселился на вечеринке, и ждавшему казалось, что, может быть — только может быть, — это произойдет этим вечером.
Но он имел представление об изгибах и поворотах времени, поэтому, если не сегодня, всегда есть завтра. Он мог быть очень терпеливым, если требовалось.
Семь лет пролетели для него быстро. Одинокий странник, он путешествовал по дорогам Огайо, Индианы, Кентукки, Теннесси, Арканзаса. Случалось, он ненадолго останавливался в борющихся за свое существование деревнях, иногда жил один в пещерах или заброшенных машинах, в зависимости от настроения. Где бы он ни проходил, он омрачал эти места своим присутствием. Поселения, где еще оставались надежда и сострадание, вымирали, потому что обитатели убивали друг друга или самих себя. Он умел доказать им, как пуста жизнь и к какой трагедии может привести ложная надежда. Если твой ребенок голоден, убей его, убеждал он полумертвых, изможденных матерей. Самоубийство — благородный поступок, говорил он людям, спрашивавшим совета. Он был кладезем мудрости, которой жаждал поделиться. Все собаки разносят рак и поэтому должны быть убиты. У людей с келоидами развился вкус к сырому детскому мясу. В диких местах Канады строится новый город, и именно туда надо идти. Вы можете получить больше белков, если будете обгладывать собственные пальцы, — в конце концов, много ли вам надо?
Он не уставал удивляться, как легко удается заставить людей верить ему.
Праздник удался на славу. И лишь одно обстоятельство терзало его с утра до ночи.
Где стеклянное кольцо?
Женщина — Сестра — к этому времени была, конечно же, мертва. Ее судьба ничуть его не волновала. Но где же стекляшка и у кого? Много раз ему казалось, что он недалеко от кольца и следующий перекресток наверняка приведет его к нему, однако чутье его подводило, и он выбирал неверное направление. Он внимательно приглядывался к каждому встречному, обыскивал их мысли, но женщины со шрамом от распятия там не было, как и стеклянного кольца. Время от времени его продвижение замедлялось. Он останавливался в очередном поселке, потому что открывалось много возможностей и, даже если стеклянного кольца там не оказывалось, ему начинало казаться, что это не имеет большого значения. Оно ведь ничего не меняло. Праздник оставался его праздником, и это было главным. Угроза, исходившая от кольца тогда, в доме в Нью-Джерси, по-прежнему не исчезала — он чувствовал это. Но что бы ни представляло собой это стеклянное нечто, оно, без сомнения, не влияло на существование одинокого странника и на то, что он видел вокруг.
«Нет проблем, — думал он. — Но где же оно? У кого? И когда оно объявится?»
Он часто вспоминал тот день, когда свернул с трассы I-80 и покатил на французском гоночном велосипеде на юг. Иногда он задавался вопросом: что бы произошло, если бы он вернулся по этому шоссе на восток? Нашел бы он женщину и стеклянное кольцо? Почему часовые станций Красного Креста не видели ее, если, конечно, она была все еще жива?
Он не мог предугадать или знать всего. Он видел и знал только то, что сообщали ему его переменчивые глаза, или то, что он выбирал из человеческой памяти, или то, что его разведчики приносили из темноты. Как раз сейчас они возвращались. Он чувствовал, что они слетелись из всех пределов. Они приближались с наветренной стороны. Он рванул к двери им навстречу, и колеса под ним скрипнули.
Первое насекомое коснулось его щеки и исчезло в ней, словно его засосала вихревая воронка. Он закатил глаза и заглянул внутрь своей головы, но увидел лишь темный лес, в котором завывал ветер, — ничего больше.
Через щель в стене, жужжа, влетела другая муха, села ему на лоб и тотчас была поглощена плотью. Еще две так же провалились с поверхности его лица вглубь.
Он видел зловещие чащи, заледеневшие лужи, какое-то маленькое животное, лежавшее мертвым в кустах. Пронесся ворон, резко хлопнул крыльями, закружил и улетел прочь.
К его голове присосалась следующая кучка насекомых. Перед ним всплывали картины: женщина чистила щеткой одежду в залитой светом комнате, двое мужчин сражались в переулке на ножах, двухголовый кабан нюхал помойку и его четыре глаза влажно блестели.
Мухи ползали по его лицу, и оно засасывало их одну за другой. Он видел темные дома, слышал, как кто-то очень плохо играл на гармонике и кто-то хлопал ей в такт; лица вокруг костра, разговор о том, как летними вечерами играли в бейсбол; голые мужчина и женщина сплетались на матрасе; руки чистили винтовку; вспышки света и голос, говоривший: «Ну, понял, что не переиграешь…»
Стоп.
Изображение света и звук застыли у него перед глазами, как кинокадр. Он вздрогнул.
Мухи все еще сидели на его лице, но он сосредоточил внимание на световом образе. Это была короткая красная вспышка, и он мало что мог сказать о ней. Его руки сжались в кулаки, длинные и грязные ногти впились полумесяцами в кожу, но крови не было видно.
«Вперед», — подумал он, и кинопленка памяти начала разматываться.
«…Меня?» — сказал голос — мужской голос, а потом послышался проникновенный шепот: «Драгоценности!»
Стоп.
Он посмотрел сверху вниз — там, в руке у этого мужчины, было что-то…
Вперед.
В руке было зажато стеклянное кольцо, с отблесками грязно-бордового и коричневого. Комната с опилками на полу. Стаканы. Карты на столе.
Он знал это место. Он уже был там и послал своих наблюдателей туда потому, что там часто останавливались путники. Таверна «Ведро крови» находилась примерно в миле отсюда, сразу за следующим холмом.
Его внутренний взор увидел глазами мухи вспышку выстрела, волну жара, тело, блюющее кровью и падающее возле столов. Женский голос спросил: «Что? Этого хочешь? — И приказал: — Пушки на стол».
«Я нашел тебя», — подумал он.
Он поймал неясное изображение ее лица. Стала такой красавицей? Это она? Да, да! Это должна быть она! Стеклянное кольцо опустилось в кожаную сумку. Это должна быть она!
Действие продолжалось. Другое лицо: мужчина с ясными голубыми глазами и седой бородой. «Проказа! Проказа!» — кричал кто-то. Затем появился седовласый мужчина, и одинокий путник знал: этого человека все звали придурком. Еще голоса.
«Будьте моими гостями… Дервин — охотник… к тому же была вторая нога… Ради бога, не направляйтесь на запад… предполагается, что это метка Сатаны…»
Он улыбнулся.
«…Мы держим курс на юг… в той стороне находится Мериз-Рест… сомневаюсь, что ему еще понадобится бензин…»
Голоса стали приглушенными, свет изменился, появились темные леса и дома за ними.
Он снова прокрутил фильм воспоминаний. Это была она, вне всяких сомнений.
«…Мы держим курс на юг… в той стороне находится Мериз-Рест…»
«Мериз-Рест, — думал он. — Пятьдесят миль к югу. Я нашел тебя! Вперед, на юг, к Мериз-Ресту!»
Но стоит ли откладывать? Сестра и стеклянное кольцо могли до сих пор находиться в «Ведре крови», всего в миле отсюда. Было еще время съездить туда и…
— Лестер! Я принесла тебе миску…
Раздался грохот бьющейся глиняной посуды, дыхание у женщины перехватило от ужаса.
Он снова развернул глаза в обычное, как у людей, положение. Возле двери сарая стояла хозяйка, к которой он три недели назад пристроился как разнорабочий. Она была все еще очень хорошенькая, и жаль, что двумя неделями ранее дикий зверь разорвал в лесу ее маленькую дочку — ребенок был очень похож на нее. Женщина уронила миску супа.
«Неуклюжая сучка», — подумал он. Хотя любой был бы неуклюжим, имея только по два пальца на каждой руке.
При свете фонаря, который она держала скрюченной левой рукой, женщина увидела вибрирующее, облепленное насекомыми лицо умельца Лестера.
— Привет, миз Сперри, — прошептал он, и рой мух закружился возле его головы.
Женщина отступила на шаг к двери. Ее лицо застыло от ужаса. И с чего он взял, что она симпатичная?
— Ты ведь не боишься, миз Сперри? — спросил он.
Протянув руку, он оттолкнулся пальцами от грязного пола и сам подался вперед. Не смазанные маслом колеса жалобно скрипнули.
— Я… я… — Она пыталась ответить, но не могла. Ее ноги приросли к полу, и он понимал, что она знает: отсюда бежать некуда, кроме как в лес.
— Конечно не боишься, — сказал он мягко. — Я не полноценный мужчина. Ты наверняка жалеешь бедняг вроде меня.
Колеса скрипнули снова и снова. Он обхватил ее.
— Отстань… Отстань от меня…
— Миз Сперри, это же я, старина Лестер. Всего лишь старина Лестер. Ты можешь рассказать мне все, что угодно.
Она почти вырвалась и едва не убежала, но он сказал:
— Старина Лестер умеет заставить боль уйти, не так ли?
И она вернулась в его объятия, как теплый пластилин.
— Почему бы тебе не потушить свет, миз Сперри? Давай приятно поговорим. Я могу все поправить.
Ее рука медленно опустила фонарь на пол.
«Как просто, — думал он. — Особенно с ней, потому что она уже на полпути к смерти».
Она ему наскучила.
— Думаю, мне нужно починить вон то ружье, — вкрадчиво сказал он и кивнул головой в сторону угла. — Принеси, будь добра.
Женщина взяла ружье.
— Миз Сперри, — продолжил он. — Я хочу, чтобы ты приставила дуло ко рту и положила палец на курок. Да, вот так. Именно так. О, все прекрасно получается!
Она смотрела яркими и блестящими глазами, по щекам катились слезы.
— Теперь… я хочу, чтобы ты ради меня проверила ружье. Спусти курок, чтобы удостовериться, исправно ли оно. Хорошо?
Она сопротивлялась. В эту секунду она испытала такое желание жить, какого, наверное, не знала за собой никогда.
— Лестер все исправит, — говорил он. — Ну, надави слегка, давай.
Ружье выстрелило.
Он оттолкнулся, подавшись вперед, и колеса под ним скрипнули, переехав через ее тело.
«Таверна „Ведро крови“! — думал он. — Скорее туда!»
Но сразу передумал. Нет, нет. Ждать, только ждать. Он знал, Сестра направляется в Мериз-Рест. У него не уйдет много времени на то, чтобы добраться до этого поселения. Он мог опередить ее, а потом ждать. В Мериз-Ресте очень много людей, а значит, много возможностей. Сестра, должно быть, уже покинула таверну и сейчас в пути.
«Теперь я не упущу тебя, — поклялся он. — Я прибуду в Мериз-Рест раньше тебя! Старина Лестер расквитается с тобой, сволочь!»
Это будет замечательная маскировка, решил он. Ее надо лишь чуть подкорректировать, раз он собирается туда. И пока она стремится в Мериз-Рест, он уже будет ждать там, готовый сплясать ватуси на ее костях, вывалянных в грязи.
Туча мух присосалась к его лицу, но они принесли ему совершенно бесполезную информацию. Он потянулся всем телом и через минуту обрел способность стоять. Потом свесил ноги, спрятанные в брючинах, вылез из маленькой красной коляски и, прихватив ее с собой, пошел босиком по снегу к лесу, очень тихо напевая:
— Мы пляшем вокруг кактуса, кактуса, кактуса…
Темнота поглотила его.

Глава 53
Новая правая рука

Высокая фигура в длинном черном плаще с надраенными серебряными пуговицами шествовала сквозь горящие руины Брокен-Боу, штат Небраска. По всей главной улице города валялись трупы, и танкоподобные грузовики «Армии совершенных воинов» переезжали тела, которые попадались на их пути. Солдаты складывали в машины мешки с краденым зерном, мукой, бобами, емкости с маслом и бензином. Груда винтовок и пистолетов ожидала транспорт бригады вооружений. Тела были раздеты бригадой обмундирования, а члены жилищной бригады занимались сбором палаток, которые больше не понадобятся мертвым. Механизированная бригада подбирала и переворачивала легковушки, трейлеры и грузовики, в изобилии доставшиеся победителям. Те, что находились в рабочем состоянии, задействовали в качестве перевозочных средств, а другие разбирали на запчасти: шины, моторы и все остальное, что только можно было использовать.
Но мужчину в черном плаще, чьи начищенные ботинки с хрустом ступали по выжженной земле, волновало совсем не это. Он остановился перед грудой раздетых трупов. Их одежда и обувь были свалены в картонные коробки. Мужчина осмотрел оценивающим взглядом мертвые лица, освещенные пламенем костра. Солдаты вокруг него приостановили работу, чтобы отдать честь. Он быстро ответил на приветствие и продолжил осмотр, а потом перешел к другим разбросанным телам.
— Полковник Маклин! — позвал голос сквозь грохот проезжающих грузовиков, и мужчина в черном плаще обернулся.
Свет костра упал на черную кожу маски, закрывавшей лицо Джеймса Маклина. Правое глазное отверстие было небрежно зашито, но оставшимся холодным голубым глазом полковник вглядывался в подходившего к нему человека. Под пальто на Маклине была серо-зеленая форма, а из кобуры на поясе торчала самодельная перламутровая рукоять. Над нагрудным карманом на черной круглой заплатке были вышиты серебряными нитками буквы «АСВ». На голову полковника была натянута темно-зеленая шерстяная кепка.
Из тумана вынырнул Джад Лоури, одетый под пальто на флисовой подкладке в такую же форму. Через его плечо был перекинут автомат М-16, а на груди перекрещивались патронные ленты. Рыжая с проседью борода Джада Лоури была тщательно подстрижена, а волосы обрезаны почти под ноль. Лоб пересекал глубокий шрам, тянувшийся наискось от левого виска вверх через волосы. За семь лет службы у Маклина Лоури потерял двадцать пять фунтов жира, его тело стало крепким и мускулистым, лицо приняло жестокое выражение, глаза запали.
— Есть новости, лейтенант Лоури? — Голос Маклина звучал невнятно, слова сливались, как будто у него было что-то не в порядке со ртом.
— Нет, сэр. Никто его не нашел. Я связался с сержантом Маккоуэном, который проверил северную границу, но там нет даже его следов. Сержант Ульрих детально изучил южный сегмент, где были их оборонительные окопы, но безуспешно.
— Есть ли донесения от групп преследования?
— Группа капрала Уинслоу встретила шестерых в миле к востоку. Они пытались отстреливаться. Группа сержанта Олдфилда нашла четверых на севере, но они к тому времени были уже на последнем издыхании. Я пока не получил рапорта от южного патруля.
— Он не мог исчезнуть, Лоури, — сказал Маклин жестко. — Мы должны найти этого сукина сына или его труп. Он нужен мне — живой или мертвый. Даю тебе два часа. Ясно?
— Да, сэр. Сделаю все, что возможно.
— Сделай больше, чем возможно. Найди капитана Поджи и вели ему доставить мне труп Франклина Хейза. Пусть займется этим. Данные о потерях и список захваченных трофеев и оружия представите мне до рассвета. Я не хочу видеть проявления такого же идиотизма, как раньше. Учтите это!
— Да, сэр.
— Хорошо. Я буду у себя, — сказал Маклин уходя, но снова обернулся. — Где Роланд?
— Не знаю. Я видел его примерно с час назад в южной части города.
— Если ты его встретишь, скажи, чтобы зашел. Выполняй.
Маклин прошествовал прочь к своей палатке, где располагался штаб.
Джад Лоури посмотрел ему вслед и не смог сдержать дрожь. В последний раз он видел лицо Маклина почти два года назад. Полковник стал носить маску, чтобы защитить кожу от «радиации и загрязнений», но Лоури казалось, что лицо Маклина на самом деле изменило форму, а маска выгнулась и деформировалась, словно кости тоже искривились. Лоури знал, что это такое: та самая чертова зараза, которую все равно подцепило большинство в «Армии совершенных воинов», — наросты на коже, что срастались, закрывая все лицо, кроме рта. Солдаты догадывались, что у Маклина развилась эта болезнь, и капитан Кронингер тоже страдал ею и поэтому носил на лице повязку. Даже в менее запущенных случаях больных прогоняли и убивали, и для Лоури видеть полковника было сущим адом, гораздо хуже, чем самого серьезно зараженного человека с келоидами, которого он когда-либо встречал. Слава богу, думал он, что сам не подцепил эту болезнь, потому что он любил свое лицо таким, каким оно было. Но если состояние полковника Маклина ухудшится, то он не сможет долго руководить «АСВ». А это сулит изобилие интересных возможностей…
Лоури хмыкнул, выкинул из головы эти мысли, вспомнив о своих обязанностях, и пошел дальше через развалины.
На другом краю Брокен-Боу полковник Маклин козырнул двум караулам, выставленным перед его большой штабной палаткой, и прошел за загородку. Внутри было темно, хотя Маклин помнил, как оставил зажженный фонарь на столе. Однако столько всего следовало помнить, что он засомневался. Пройдя к столу, полковник нашарил единственной рукой фонарь. Стекло было все еще теплым. Фонарь, должно быть, почему-то погас, подумал он, сняв ламповое стекло. Он достал из кармана плаща зажигалку и высек огонь. Затем зажег лампу, дал пламени разгореться и поставил стекло обратно. Свет распространился по палатке, и только тогда полковник Маклин понял, что он не один.
За его письменным столом сидел худой бородатый мужчина с вьющимися, нечесаными светлыми волосами до плеч. Его грязные ботинки лежали на всевозможных картах, отчетах и рапортах, покрывавших поверхность стола. Он в темноте чистил ножиком длинные ногти. Маклин мгновенно вытащил пистолет из кобуры и направил дуло в голову незваного гостя.
— Ну наконец-то, — сказал светловолосый и приветливо улыбнулся. У него было иссиня-бледное лицо, а на месте носа — зарубцевавшаяся дыра. — Я ждал вас.
— Положите нож. Живо.
Лезвие ножа проткнуло карту штата Небраска и замерло, дрожа.
— Не волнуйтесь, — успокоил мужчина.
Он поднял руки, чтобы убедить: они пусты. Маклин отметил, что незнакомец одет в форму «АСВ», забрызганную кровью, но свежих ранений у него, похоже, не было. Ужасная рана на лице посетителя, в самом центре — рана, через которую Маклин видел серый хрящ, — зажила в той мере, в какой могла затянуться.
— Кто вы такой и как прошли через караулы?
— Я прошел сюда через черный вход. — Он махнул куда-то вглубь палатки, и Маклин увидел, что ее задняя стенка распорота. — Меня зовут Альвин. — Взгляд его мутных зеленых глаз сосредоточился на полковнике Маклине, а затем он ухмыльнулся, показав зубы. — Альвин Мангрим. Вам следует поставить более надежную охрану, полковник. Какой-нибудь сумасшедший запросто мог проникнуть сюда и убить вас, если бы хотел.
— Как вы, например?
— Нет, только не я. — Он засмеялся, и воздух с пронзительным свистящим звуком прошел через дыру на месте его носа. — Я принес вам парочку подарков.
— Я мог бы убить вас за то, что вы ворвались в мой штаб.
— Я не ворвался, уважаемый, — оскалился Альвин Мангрим. — Я врезался. Видите, я действительно ловко умею управляться с ножами. О да, ножи тоже хорошо знают меня. Они говорят со мной, и я делаю то, что они мне велят.
Маклин был уже готов нажать на курок и разнести этому человеку голову, но он не хотел, чтобы его бумаги оказались перепачканы кровью и мозгом.
— Ну что? Хотите увидеть мои подарки?
— Нет. Я хочу, чтобы вы очень осторожно встали и пошли…
Вдруг его гость наклонился, чтобы поднять что-то с пола.
— Спокойно! — предупредил Маклин и уже собирался кликнуть часовых, но Альвин Мангрим выпрямился и выложил на стол голову Франклина Хейза: лицо посинело, глаза закатились, обнажив белки.
— Ну как, нравится? — спросил Мангрим. — Разве не прелесть?
Он наклонился вперед и постучал костяшками пальцев по столу:
— Тук, тук! — Он рассмеялся и засвистел дырой на лице. — Ой, никого нет дома.
— Откуда у вас это? — поинтересовался Маклин.
— С шеи этого козла, полковник! А где бы, по-вашему, я ее взял? Я прошел сквозь стену, и там был старый Франклин собственной персоной, стоял как раз напротив меня — меня и моего топора, конечно. Это то, что я называю судьбой. Итак, я всего лишь отрубил голову и принес ее вам сюда. Я мог бы появиться раньше, но хотел, чтобы кровь перестала течь и не испачкала вашу палатку. А у вас здесь действительно хорошо.
Полковник Маклин наклонился к голове и дотронулся до нее дулом пистолета.
— Вы убили его?
— Нет. Я его защекотал до смерти. Полковник Маклин, для такого умного человека вы слишком медленно соображаете.
Маклин дулом пистолета приподнял верхнюю губу Хейза. Зубы были белые и ровные.
— Хотите выбить их? — спросил Мангрим. — Из них выйдет прелестное ожерелье для той темноволосой женщины, которую я видел с вами.
Полковник опустил губу на место.
— Кто вы такой, черт побери? Почему я вас раньше не видел?
— Я был рядом. Следовал за «АСВ» примерно два месяца. Я и несколько моих друзей организовали собственный лагерь. Эту форму я снял с убитого солдата. Замечательно сидит, согласитесь?
Почувствовав движение слева, Маклин обернулся и увидел Роланда Кронингера, входившего в палатку. Молодой человек был одет в длинное пальто с капюшоном, надвинутым на голову. Капитану Роланду Кронингеру едва исполнилось двадцать лет, он был около шести футов ростом, лишь на дюйм ниже Маклина. Но он был тощ, как пугало, форма «АСВ» и пальто висели на нем, как на вешалке. Запястья торчали из рукавов, а ладони походили на белых пауков. Это он разработал атаку, которая сокрушила оборону Брокен-Боу. Кроме того, ему принадлежала идея загнать Франклина Хейза до смерти. Внезапно Роланд остановился и через защитные очки с толстыми стеклами искоса взглянул на голову, украшавшую стол полковника Маклина.
— Вы капитан Кронингер? — спросил Мангрим. — Вас я тоже здесь видел.
— Что здесь происходит? — Голос у Роланда был высокий, но надтреснутый. Он взглянул на Маклина, свет лампы отразился в стеклах его очков.
— Этот человек принес мне подарок. Он убил Франклина Хейза — по крайней мере, так он говорит.
— Конечно, это сделал я. Убил! Убил! — Мангрим ударил рукой по краю стола. — Отрубил ему голову!
— В эту палатку вход воспрещен, — холодно сказал Роланд. — Вас могут расстрелять за то, что вы сюда явились.
— Я хотел сделать полковнику сюрприз.
Маклин опустил пистолет.
Альвин Мангрим пришел сюда не затем, чтобы вредить ему, решил он. Этот человек нарушил один из строжайших запретов «АСВ», но принесенная им голова действительно была хорошим подарком. Теперь, когда операция завершилась — Хейз был мертв, «АСВ» добыла продукты, перевязочные средства, оружие и бензин и набрала около ста солдат в свои ряды, — Маклин почувствовал разочарование, которую обычно испытывал после сражения. Это все равно что желать женщину так сильно, что яйца ноют от напряжения, а когда ты взял ее и мог делать с ней все, что только душе угодно, она становится утомительной. Дело было не в женщине, а в том, что он брал — женщин, землю или жизнь, — и это заставляло кровь Маклина кипеть.
— Мне тяжело дышать, — сказал он вдруг. — Задыхаюсь. — И втянул воздух.
Казалось, он не мог вдохнуть столько кислорода, сколько ему требовалось. Ему мерещилось, будто он видит за Альвином Мангримом Солдата-Тень, но, когда щурился, силуэт, похожий на привидение, исчезал.
— Тяжело дышать, — повторил он и снял кепку.
Волос у него не было; его скальп представлял собой сплошной купол наростов, похожих на ракушки, которые цеплялись друг за друга. Он нащупал на затылке завязки маски и снял ее. Затем вдохнул через то, что осталось от его носа.
Его лицо было бесформенной массой мясистых узлов, которые надежно скрывали его черты, за исключением одного пристально смотрящего голубого глаза, одной ноздри и щели рта. Под наростами лицо Маклина зудело и чесалось, и кости болели так, будто их гнули, придавая им новые очертания. Он больше не мог смотреть на себя в зеркало, а когда спал с Шейлой Фонтаной, она — как и все другие женщины, которые следовали за «АСВ», — плотно жмурилась и отворачивалась. Но Шейла Фонтана была безумна, Маклин знал это. Единственное, на что она годилась, — это спать с ней. Она всегда кричала по ночам о ком-то по имени Руди, вползавшем в ее постель с мертвым ребенком в руках.
С минуту Альвин Мангрим молчал, потом сказал:
— Однако вам не позавидуешь.
— Вы принесли подарок, — ответил ему Маклин. — Теперь убирайтесь отсюда ко всем чертям.
— Я сказал, что принес вам два подарка. Не хотите ли еще один?
— Полковник Маклин хочет, чтобы вы покинули палатку, — вмешался Роланд.
Ему не нравился этот светловолосый сукин сын, и он был бы не прочь убить его. Он все еще находился в приятном возбуждении от убийств, он обонял запах крови, как восхитительный аромат духов. За минувшие семь лет Роланд Кронингер стал мастером убивать, пытать и калечить. Когда Король хотел получить информацию от пленника, он знал, что надо вызвать сэра Роланда с его черным трейлером, где многие начинали «петь» под аккомпанемент цепей, жерновов, молотков и пил.
Альвин Мангрим еще раз наклонился к полу. Маклин прицелился в него. Но блондин вытащил маленькую коробку, перевязанную яркой голубой лентой.
— Вот, — сказал Мангрим, протягивая коробку. — Возьмите ее. Это специально для вас.
Полковник помолчал, быстро взглянул на Роланда, потом положил пистолет, подошел и принял подарок. Проворной левой рукой он сорвал ленточку и снял крышку.
— Я сделал это для вас. Вам нравится?
Маклин запустил пальцы внутрь — и вытащил правую руку, одетую в черную кожаную перчатку. Руку пронзали пятнадцать или двадцать гвоздей, вбитые в тыльную сторону так, что острые концы торчали из ладони.
— Я вырезал ее, — сказал Мангрим. — Я хороший плотник. А вы знаете, что Иисус был плотником?
Полковник Маклин недоверчиво уставился на деревянную руку, очень похожую на настоящую:
— Вы полагаете, это смешно? Это шутка такая?
Мангрим выглядел уязвленным.
— Уважаемый, у меня ушло три дня, чтобы сделать это как надо! Взгляните, она весит столько же, сколько настоящая рука, и сбалансирована так хорошо, что никто в жизни не догадается, что она деревянная. Я не знаю, что случилось с вашей настоящей рукой, но, полагаю, эту вы оцените по достоинству.
Полковник раздумывал. Он никогда не видел ничего подобного. Деревянная рука, обтянутая перчаткой, щетинилась гвоздями, как шкура дикобраза.
— Что это, по-вашему, такое? Дырокол?
— Нет. Это вы должны носить, — объяснил Мангрим. — На запястье. Рука совсем как настоящая. Любой, кто взглянет на нее, с воткнутыми гвоздями, скажет: «Ого! Что же это должна быть за адская боль!» Кто-то хает вас за вашей спиной, а вы наносите ему удар через все лицо, и у него навсегда исчезают губы. — Мангрим весело ухмыльнулся. — Я сделал ее специально для вас.
— Вы с ума сошли, — сказал Маклин. — Вы сумасшедший, черт побери! Какого черта я буду это носить?..
— Полковник, — перебил Роланд, — может быть, он и сумасшедший, но идея хорошая.
— Что?
Роланд стянул капюшон. Его лицо и голова были покрыты грязными бинтами, закрепленными пластырем. Там, где витки не сходились, виднелись серые наросты, твердые, словно каменная броня. Повязки толстым слоем были наложены на лоб, подбородок и щеки и шли вверх до защитных очков. Он ослабил одну из полосок пластыря, отмотал около двенадцати дюймов марли, оборвал ее и обрывок протянул Маклину.
— Возьмите, — сказал он. — Прикрепите ее на запястье с помощью этого.
Маклин уставился на Роланда так, будто тот тоже рехнулся, потом взял марлю и стал надевать протез на культю правого запястья. В конце концов он прикрепил ее на место так, что усеянная гвоздями ладонь была повернута внутрь.
— Странное ощущение, — сказал он. — Кажется, она весит десять фунтов.
Но более чем странным ему показалось чувство внезапного обретения новой правой руки, и он понял, что она выглядит очень натурально. Те, кто не знает правды, не должны были догадаться, что рука в перчатке с ладонью, утыканной гвоздями, просто прицеплена к запястью. Маклин вытянул руку и медленно взмахнул ею в воздухе. Конечно, крепление протеза было хрупким. Если он собирался носить эту руку, ему следовало привязать ее к культе крепче, обмотав толстым слоем пластыря. Ему нравилось смотреть на протез, и он внезапно понял почему: это был совершенный символ дисциплины и контроля. Если кто-то смог вынести такую боль, пусть символически, то, значит, он властвует над своим телом. Он был человеком, которого надо бояться, человеком, за которым надо идти.
— Вам следует носить руку всегда, — предложил Роланд. — Особенно когда мы ведем переговоры о продовольствии. Я не думаю, что, увидев это, глава какого-либо поселения продержится долго.
Маклин был очарован видом своей новой руки. Это было сокрушительное психологическое оружие, а также чертовски опасное оружие ближнего боя. Только придется быть очень осторожным, когда захочется почесать то, что осталось от носа.
— Я знал, что вам понравится, — улыбнулся Мангрим, удовлетворенный реакцией полковника. — Выглядит так, будто вы родились с ней.
— Это все еще не дает вам права находиться в этой палатке, мистер, — сказал ему Роланд. — Вы напрашиваетесь на расстрел.
— Вовсе нет, капитан. Я прошу назначить меня сержантом механизированной бригады. — Его зеленые глаза скользнули от Роланда к полковнику Маклину. — Я хорошо разбираюсь в машинах. Могу починить все, что угодно. Вы даете мне детали, а я собираю их вместе. Да, сэр, назначьте меня сержантом механизированной бригады, и я покажу вам, что могу сделать для «Армии совершенных воинов».
Маклин молчал, его глаза изучали безносое лицо Альвина Мангрима. Это был тип человека, необходимого «АСВ», думал полковник. У этого плотника есть отвага, и он не боится делать то, что хочет.
— Я сделаю вас капралом, — ответил он. — Если вы будете выполнять свою работу хорошо и у вас проявится стремление к лидерству, я назначу вас сержантом механизированной бригады через месяц, считая с сегодняшнего дня. Вы согласны?
Альвин пожал плечами и встал:
— Пожалуй, да. Капрал все же лучше, чем рядовой. Я смогу указывать другим, что им делать, не так ли?
— А капитан может поставить тебя перед взводом автоматчиков, — заметил Роланд и прошелся перед ним.
Они пристально смотрели друг на друга, как два враждебно настроенных зверя. Слабая улыбка пробежала по губам Альвина Мангрима. Забинтованное лицо Роланда оставалось бесстрастным. В конце концов он сказал:
— Если ты еще раз войдешь в эту палатку без разрешения, я лично пристрелю тебя. Или, может быть, тебе понравится прокатиться в допросном трейлере?
— Как-нибудь в другой раз.
— Доложите сержанту Дрэгеру в палатке «МБ». Шевелитесь!
Мангрим вытащил из стола нож. Подошел к щели, которую проделал в брезенте, наклонился и, перед тем как уползти в дыру, оглянулся на Роланда.
— Капитан, — сказал он негромко. — На вашем месте я бы поостерегся ходить в темноте. Вокруг полно битого стекла. Вы можете упасть и, возможно, сразу отрубить себе голову. Понимаете, что я имею в виду?
Прежде чем Роланд смог ответить, он прополз в щель и ушел.
— Придурок, — вскипел Роланд. — Он кончит тем, что окажется перед расстрельной командой.
Маклин рассмеялся. Ему нравилось, что Роланда, который обычно отличался сдержанностью и полным отсутствием эмоций, напоминая механизм, вывели из равновесия. От этого Маклин почувствовал себя более уверенным.
— Через полгода он получит лейтенанта, — сказал Маклин. — У него тип мышления, какой очень полезен «АСВ».
Он подошел к столу и встал, глядя на голову Франклина Хейза. Пальцами левой руки он провел по коричневым келоидам, проходившим по холодной синей плоти.
— Проклятие каиновой печати, — сказал он. — Чем скорее мы избавимся от этой нечисти, тем скорее перестроим жизнь так, как было раньше. Нет. Лучше, чем было.
Полковник положил свою новую руку на карту штата Небраска. Воткнув в нее гвозди, он протащил карту через весь стол к себе.
— С рассветом пошли разведывательные патрули на восток и на юго-восток, — сказал он Роланду. — Скажи им, чтобы следили до темноты, а потом пусть возвращаются.
— Как долго мы пробудем здесь?
— До тех пор, пока «АСВ» не отдохнет и не наберет полную силу. Я хочу, чтобы вся техника была готова.
Основная часть машин, грузовиков, трейлеров, включая собственный командирский трейлер Маклина, стояла шестью милями западнее Брокен-Боу, и ее следовало перегнать вперед, чтобы соединить с наступающими военными батальонами в дневное время. Со времени лагеря Фредди Кемпки Маклин создал кочующую армию, где каждый должен был выполнять свой долг, включая пехотинцев, офицеров, механиков, поваров, кузнецов, портных, двух врачей и лагерных проституток вроде Шейлы Фонтаны. Всех их объединяла рука Маклина, потребность в пище, воде, крове — и вера в то, что те из оставшихся в живых, кто отмечен каиновой печатью, должны быть истреблены. Это было простое учение: люди с келоидами заражают человеческую расу мутантными генами — и если Америка когда-нибудь станет настолько сильной, чтобы разбить русских, то каинова печать должна быть уничтожена.
Маклин изучал карту Небраски. Его взгляд двигался к востоку вдоль красной линии — шоссе номер два, через Гранд-Айленд, Аврору и Линкольн, к синей линии реки Миссури. Из Небраски «АСВ» могла двинуться в Айову и Миссури — нетронутые земли, новые поселения и продовольственные центры. А дальше — Миссури и вся восточная часть страны, чтобы армия прошла и очистила ее — так, как очистила большие районы Юты, Колорадо, Вайоминга и Небраски. Однако неизменно появлялись новые поселения, и Маклин не знал удержу. Он слышал отчеты о «Команде „Гидра“», «Ноланских налетчиках» и «Американской верности». Он с нетерпением ждал встречи с этими армиями. «АСВ» раздавила бы их, как разгромила «Народную освободительную партию» за несколько месяцев войны.
— Мы пойдем на восток, — сказал он Роланду, — через Миссури.
Единственный глаз полковника на обезображенном наростами лице светился охотничьим азартом. Маклин поднял правую руку и махнул ею в воздухе. Затем быстрее. И еще быстрее.
Гвозди издавали высокий, жуткий свистящий звук, похожий на человеческие крики.

Глава 54
Белые лепестки

— Эй! Идите сюда, посмотрите!
Дверь сарая распахнулась, и Слай Моуди ввалился внутрь, подгоняемый порывом утреннего ветра. Киллер немедленно выскочил из-под фургона и залился лаем.
— Идите, посмотрите на это! — кричал Моуди. Его лицо разрумянилось от возбуждения, хлопья снега осели на волосах и бороде. Он наспех оделся, набросив коричневое пальто поверх длинных кальсон, и все еще был в тапочках. — Вы должны посмотреть!
— Какого черта вы разорались, мистер? — Расти уселся на копне сена, в которой спал, и протер воспаленные глаза. Он разобрал только, что из дверного проема тянулась узенькая полоска слабого света. — Боже всемогущий! Еще даже не рассвело!
Джош был уже на ногах, прилаживал маску — натягивал на голову так, чтобы видеть через дыру. Он спал недалеко от фургона и с течением лет усвоил, что вставать по сигналу — хорошая привычка, способствующая выживанию.
— Что такое? — спросил он Моуди.
— Вон там! — Старик дрожащим пальцем указывал на что-то через дверной проем. — Вы должны пойти посмотреть! А где девушка? Она уже проснулась? — Он перевел взгляд на закрытые брезентовые складки фургона в сарае.
— Что все это значит? — спросил Хатчинс.
Прошлой ночью Слай Моуди велел Джошу и Расти оставить Сван в сарае. Они взяли свои миски с тушенкой и бобами и поели в сарае вместе с ней, а она нервничала и была молчалива, как сфинкс. Поэтому то, что теперь Слай хотел видеть Сван, не вызвало у Джоша радости.
— Позови ее сюда! — сказал Моуди. — Приводи ее и приходи посмотреть сам! — И вместе с лающим Киллером выскочил за дверь, на холодный ветер.
— Какой черт его дернул? — пробормотал Расти себе под нос, пожал плечами и сунул ноги в ботинки.
— Сван? — позвал Джош. — Сван, ты…
Вдруг палатка раскрылась. Сван была уже на ногах, высокая, стройная и обезображенная. Ее лицо и голова напоминали грубый защитный шлем. На девушке были джинсы, толстый желтый свитер и вельветовое пальто, а ноги обуты в кожаные сапоги. В руке она держала Плаксу, но не позаботилась сегодня спрятать свое лицо. Нащупывая дорогу с помощью магического прута, Сван спустилась по лесенке и повернула голову так, чтобы через узкую щель видеть Джоша. Ее голова становилась все тяжелее, все труднее поддавалась контролю. Иногда Сван боялась, что шея сломается, а все, что находилось под наростами, немилосердно горело и саднило. Часто она с трудом сдерживала крик. Однажды она взялась за нож, чтобы избавиться от того, во что превратилась ее голова. Она принялась яростно рубить коросту. Но опухоли были жесткими, как непробиваемая металлическая броня, и прорезать их оказалось невозможно.
Несколько месяцев назад Сван перестала смотреться в магическое зеркало. Она не могла больше этого выдержать: хотя фигура с переливающимся всеми цветами кольцом, которая появлялась в отражении, словно приближалась — но отвратительное луноподобное лицо с изменяющимися, чудовищными чертами тоже, казалось, придвигалось ближе.
— Поторопитесь!
— Что он хочет показать нам? — невнятно спросила Сван у Джоша.
— Я не знаю. Почему бы не сходить и не посмотреть?
Расти надел ковбойскую шляпу и следом за Джошем и Сван вышел из сарая. Сван двигалась медленно, ее плечи сутулились под тяжестью головы.
Внезапно Джош остановился.
— Боже мой, — сказал он негромко, удивленный.
— Ты видишь? — ликовал Слай Моуди. — Смотри! Какое чудо!
Сван повернула голову в другую сторону так, чтобы видеть перед собой. Сначала из-за метели она не поняла, что перед ней, но, когда подошла к Слаю Моуди, ее сердце забилось быстрее. Позади нее Расти тоже остановился. Он не верил своим глазам, думая, что все еще спит и видит сон. Он открыл рот и что-то тихо, неразборчиво прошептал.
— Я же говорил тебе? — кричал Моуди, смеясь.
Карла стояла рядом с ним в белой шерстяной шапке, кутаясь в пальто, с ошеломленным выражением лица.
— Я говорил! — И Моуди заплясал джигу.
Он пинал ногами сугробы и радостно скакал среди пней, где раньше росли деревья.
Единственная оставшаяся яблоня недолго стояла голой. На тощих сучках одновременно раскрылись сотни белых цветков, и когда ветер понес их прочь, кружа, как крошечные зонтики из слоновой кости, на месте цветков показались маленькие яркие зеленые листья.
— Она живая! — радостно восклицал Слай Моуди, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь с лицом, облепленным снегом. — Мое дерево возвращается к жизни!
— Ах, — прошептала Сван.
Яблоневый цвет проносился мимо нее. Она почувствовала его аромат на ветру — сладкий аромат жизни. Нагнув голову, девушка взглянула на ствол яблони. Там, как будто выжженный на коре, остался след ее ладони и нарисованные пальцем буквы: С… В… А… Н.
Кто-то тронул ее за плечо. Это была Карла. Женщина отступила назад, когда Сван в конце концов повернула к ней обезображенное лицо. Через узкую щель в наростах девушка увидела ужас в глазах Карлы, но в них стояли и слезы. Карла попробовала заговорить, но не могла вымолвить ни слова. Ее пальцы сжали плечо Сван, и наконец женщина спросила:
— Это ты сделала? Ты вернула к жизни это дерево?
— Я не знаю, — сказала Сван. — Думаю, я только… разбудила его.
— Оно расцвело за одну ночь! — радовался Слай Моуди.
Он танцевал вокруг яблоньки, как будто это была новогодняя елка, украшенная гирляндами и пестрыми флажками. Остановившись, он подошел к дереву и, взявшись за нижний сук, притянул его вниз, чтобы все увидели:
— На нем уже завязи! Святый Боже, у нас же будет полная корзина яблок к первому мая! Я никогда не видел такого дерева!
Слай качнул ветку и засмеялся как ребенок, когда на него посыпались белые лепестки. А потом взгляд Слая упал на Сван, и улыбка исчезла. Он отпустил ветку и молча смотрел на девушку, а снежные хлопья и лепестки летали между ними, и воздух был напоен ароматом, обещавшим фрукты и яблочный сок.
— Если бы я не видел этого собственными глазами, — сказал дрожащим от волнения голосом Слай Моуди, — я бы ни за что не поверил. Так не бывает, чтобы дерево, вчера стоявшее голым, на другой день покрылось цветами. Черт, на нем появились новые листочки! Оно растет, как раньше, когда в апреле было тепло и лето уже стучалось в двери! — Его голос осекся, и ему пришлось переждать, пока он снова сможет заговорить. — Я знаю, это твое имя на дереве. Мне неизвестно, как оно оказалось там или почему моя яблоня расцвела, но если это сон, то я не хочу просыпаться. Понюхай воздух! Только понюхай!
Вдруг он подбежал к Сван, взял руку девушки и прижал ее к своей щеке. Потом приглушенно всхлипнул и упал на колени в снег.
— Спасибо тебе, — сказал он. — Спасибо, спасибо тебе огромное.
Джош словно вновь увидел зеленые ростки, пробивавшиеся из земли по контуру тела Сван в подвале лавки Поу-Поу.
Он вспомнил, что она говорила ему о стонах боли, о том, что земля живая и все живое имеет свой язык и свой способ разговаривать. Сван часто рассказывала о цветах и растениях, которые она когда-то выращивала на стоянках трейлеров и на задних дворах мотелей. И Джош и Расти знали, что она не может смотреть на мертвые деревья. Но к такому они оказались не готовы. Джош подошел к яблоне и провел пальцем по буквам имени Сван, которые были выжжены на стволе будто паяльной лампой. Какая-то сила или энергия, исходившая от Сван, заставила прошлой ночью дерево зацвести, и перед ним находилось несомненное доказательство этого.
— Как ты это сделала? — спросил он Сван, не зная, каким способом можно сотворить такое.
— Я только коснулась его, — ответила она. — Я чувствовала, что оно не мертвое, и погладила его, потому что хотела, чтобы оно ожило.
Она была смущена: пожилой мужчина стоял перед ней на коленях, и она от всей души желала, чтобы он поднялся и перестал плакать. Его жена смотрела на нее одновременно восторженно и отчужденно, как можно было бы смотреть на какую-нибудь жабу с золотыми крылышками. От этого Сван робела больше, чем прошлой ночью, когда она испугала старика и его жену.
— Пожалуйста, — говорила она и слегка потянула его за пальто, — пожалуйста, встаньте.
— Это чудо, — пробормотала Карла, глядя на цветочный вихрь.
Неподалеку Киллер бегал вокруг по снегу, пытаясь поймать лепестки зубами.
— Она сотворила чудо! — повторила женщина. Две слезы скатились по ее щекам и, не достигнув подбородка, замерзли, как алмазы.
Сван дрожала от холода, боясь, что ее уродливая голова может наклониться слишком сильно и сломать шею. Она не могла больше выносить терзающий ветер и ускользнула от Слая Моуди. Повернувшись, она пошла к сараю, прощупывая прутиком снег перед собой. Все смотрели ей вслед, а пес бегал вокруг нее с яблоневым цветом в пасти.
Расти первый обрел дар речи.
— Какой ближайший отсюда город? — спросил он у Слая Моуди, который все еще стоял на коленях. — Мы направляемся на север.
Старик прищурился и утер глаза тыльной стороной ладони.
— Ричленд, — ответил он. Потом мотнул головой: — Нет, нет, Ричленда больше нет. Все покинули его или умерли от тифа в прошлом году.
Он с трудом встал на ноги.
— Мериз-Рест, — сказал он наконец. — Он в любом случае был бы вашим следующим пунктом. Это примерно шестьдесят миль к югу отсюда по трассе М-сорок четыре. Я никогда не был там, но слышал, что Мериз-Рест — настоящий город.
— Значит, Мериз-Рест, — заключил Джош, обращаясь к Расти.
Моуди вдруг очнулся от оцепенения и твердо заявил:
— Вам не надо уезжать отсюда. Вы можете остаться здесь, с нами! У нас достаточно еды, и мы можем найти в доме комнату и для вас! Господи, эта девушка ни за что не будет больше спать в сарае!
— Спасибо, — сказал Джош, — но нам нужно ехать дальше. Ваша еда понадобится вам самим. Как сказал Расти, мы артисты. Вот так мы живем.
Слай Моуди схватил Джоша за руку.
— Послушайте, вы не понимаете, что у вас есть, мистер! Эта девушка — чудотворец! Посмотрите на это дерево! Вчера оно было мертво, а сегодня цветет! Мистер, она особенная. Вы даже не представляете, что она могла бы сделать, если бы захотела!
— И что же она могла бы сделать? — Расти всегда ставило в тупик все непонятное — так же как, взяв когда-то зеркало Фабриозо, он не увидел в нем ничего, кроме темноты.
— Взгляните на это дерево и подумайте о фруктовом саде! — взволнованно ответил Слай. — Подумайте о полях зерновых, о полях бобов, или тыквы, или чего-нибудь еще! Я не знаю, что за удивительная способность у этой девушки, но она обладает силой жизни! Неужели вы не понимаете? Она коснулась дерева — и вернула его к жизни! Мистер, Сван могла бы разбудить всю землю!
— Это всего-навсего одно дерево, — возразил ему Джош. — Откуда вы знаете, что она смогла бы сделать то же самое с целым садом?
— Вы просто глухонемой дурак! Что такое сад, если не совокупность деревьев? — закричал старик. — Я не знаю, как она это делает, я вообще ничего о ней не знаю, но, если после ее прикосновений цветет яблоня, значит она может заставить расти и сад, и засеянные поля! Вы сумасшедший — брать кого-то с Божьим даром, тем более таким, в поездку! Вся страна полна убийц, бандитов с большой дороги, психов и черт знает кого еще! Если вы останетесь здесь, то она сможет работать на полях, делать что-то, что умеет, чтобы опять разбудить их!
Джош скользнул взглядом по Расти, который покачал головой, а затем мягко высвободил руку из хватки Слая Моуди.
— Нам нужно ехать дальше.
— Почему? Куда? Что вы такое ищете?
— Не знаю, — признался Джош. За семь лет хождений по свету от поселения к поселению смыслом их жизни стало само скитание. Джош все еще надеялся, что в один прекрасный день они найдут место, где можно будет прожить дольше нескольких месяцев, — и, возможно, однажды он отправится на юг, к Мобилю, на поиски Рози и сыновей. — Думаю, мы узнаем это, только когда найдем.
Моуди снова начал было протестовать, но его жена сказала:
— Сильвестр, здесь становится очень холодно. Я думаю, они уже все решили, и, по-моему, им следует поступать так, как они считают нужным.
Старик поколебался и, взглянув на свое дерево еще раз, наконец кивнул.
— Хорошо, — проговорил он. — Наверное, каждому нужно идти своей дорогой. Но теперь послушайте меня, мистер. — Он вперился взглядом в Джоша, который был по меньшей мере на четыре дюйма выше его. — Вы должны защищать эту девушку, вы слышите меня? Быть может, однажды она поймет, что может сделать то, о чем я говорил. Вы должны беречь ее, слышите?
— Да, — кивнул Джош, — слышу.
— Что ж, езжайте, — сказал Слай.
Джош и Расти двинулись к сараю, и Моуди благословил их:
— Да поможет вам Бог!
Он поднял со снега пригоршню лепестков, поднес к лицу и вдохнул аромат.
Спустя час, после того как фургон бродячих артистов прогромыхал по дороге на север, Слай Моуди надел свое самое теплое пальто и сапоги и сказал Карле, что не может больше оставаться здесь и сидеть сложа руки. Он идет через лес к дому Билла Макгенри, чтобы рассказать историю о девушке, которая своим прикосновением может вернуть дерево к жизни. У Билла Макгенри припрятан грузовик и бензин. Еще Слай Моуди сказал, что собирается поведать всем, кто его услышит, о девушке, сотворившей чудо, и о том, что еще не все надежды умерли. Он хочет подняться на вершину горы и прокричать оттуда имя девушки, а когда созреют яблоки, приготовить джем и пригласить всех, кто живет на заброшенных фермах в пределах мили, чтобы поделиться с ними чудом.
Потом он обнял женщину, которая была ему как жена, и поцеловал. Ее глаза засверкали, словно звезды.

Часть девятая
Фонтан и огонь

Глава 55
Знаки и символы

Джип грохотал по заснеженной, изрытой колеями дороге, минуя разбитые и брошенные владельцами машины, черневшие по обочинам. Тут и там в серых сугробах лежали замерзшие трупы, и Сестра увидела одного с воздетыми руками, словно в последней мольбе о пощаде.
Они подъехали к безымянному перекрестку, и Пол резко сбавил скорость. Он посмотрел через плечо на Хью Райана, который втиснулся сзади вместе с багажом. Хью, держа костыль обеими руками, храпел.
— Эй! — сказал Пол и осторожно потряс спящего. — Просыпайся!
Хью всхрапнул еще раз и наконец открыл плотно закрытые глаза.
— Что это? Мы уже приехали?
— Черт возьми, нет! Мы, должно быть, ошиблись и уже миль пять едем не той дорогой! Здесь нет никаких признаков жизни!
Пол посмотрел на окружавшую их местность через лобовое стекло и почувствовал угрозу новых снегопадов. Свет как раз начал убывать. Пол не хотел смотреть на прибор, чтобы удостовериться, сколько осталось бензина, потому что и так знал, что они едут уже на копоти.
— Я думал, ты ориентируешься, куда ехать! — бросил он через плечо.
— Да, — заверил Хью, — но прошло уже немало времени с тех пор, как я отваживался далеко уезжать от Моберли.
Он вгляделся в унылый ландшафт и изрек:
— Мы на перекрестке.
— Мы это знаем. Какую нам теперь выбрать дорогу?
— Здесь должен быть знак. Может быть, его свалило ветром.
Хью поменял положение, пытаясь найти привычный ориентир. Правда, которую он скрыл от Сестры и Пола, заключалась в том, что он никогда не бывал здесь раньше, но очень хотел уехать из Моберли, потому что боялся быть убитым среди ночи из-за своих запасов шерстяных одеял.
— Ну, давайте подумаем: по-моему, я припоминаю большую рощу старых дубов, возле которой мы сворачивали направо.
Пол закатил глаза. По обеим сторонам узкой дороги стоял густой лес.
— Слушай внимательно, — сказал Пол. — Мы у черта на куличках, у нас заканчивается бензин, а в данный момент здесь нет канистр, откуда можно было бы перелить его в бак. Уже темнеет, и я думаю, что мы сбились с дороги. А теперь скажи мне, почему я еще не свернул твою тощую шею?
Хью смотрел уязвленно.
— Потому, — сказал он, исполненный достоинства, — что вы приличный человек. — Он метнул взгляд в сторону Сестры, которая, обернувшись, смотрела на него уничтожающе. — Я действительно знаю дорогу. Правда знаю. Я ведь провел вас вокруг сломанного моста?
— Куда ехать? — прямо спросила Сестра. — Налево или направо?
— Налево, — сказал Хью и тотчас же пожалел, что не сказал «направо», но было уже поздно, а ему не хотелось выглядеть идиотом.
— Или Мериз-Рест окажется за следующим поворотом, — предупредил Пол, — или нам вскоре придется прогуляться.
Он завел джип и повернул налево. Дорога вилась между мертвыми деревьями, их ветви переплелись и закрывали небо.
Хью устроился поудобнее, ожидая упреков, а Сестра дотянулась до лежавшей у ее ног кожаной сумки. Она нащупала внутри стеклянное кольцо и вытащила его. Положив кольцо на колени, она вглядывалась в его мерцающие глубины, манившие сверканием драгоценных камней.
— Что ты высматриваешь? — спросил Пол. — Есть что-нибудь?
Сестра покачала головой в ответ. Краски переливались и играли, но картин еще не составляли. Как и почему работало стеклянное кольцо — это оставалось загадкой. Пол сказал, что, по его мнению, радиация, возможно, превратила стекло, драгоценные камни и металлы в своеобразную сверхчувствительную антенну, но на что она была настроена — никто из них сказать не мог. Сестра и Пол пришли к согласию, что стеклянное кольцо ведет их к кому-то и что слушаться его означает отринуть ту часть своего «я», которая отказывалась от веры в чудеса. Использование этого кольца было равносильно прыжку в никуда, отказу от сомнения, страха и других эмоций, засорявших ум. Применение его было окончательным актом веры.
«Ближе ли мы к ответу на наши вопросы или дальше? — мысленно спросила Сестра, вглядываясь в кольцо. — Кого мы ищем и зачем?»
Ответы на ее вопросы могли быть выражены символами и картинками, знаками, тенями и звуками — отдаленными человеческими голосами, скрипом колес или лаем собаки.
Ярко, как метеор, вспыхнул бриллиант, и свет побежал вдоль ниток серебра и платины. Все больше алмазов зажигались от этого света, как по цепочке. Сестра чувствовала, что сила стеклянного кольца тянется к ней, затягивая ее внутрь, все глубже и глубже, и все ее существо сосредоточилось на вспышках света, которые появлялись в гипнотическом ритме. Ее уже не было в джипе с Полом Торсоном и одноногим доктором Хью. Она находилась где-то на заснеженном поле, покрытом пеньками. Но одно дерево все-таки осталось, оно было усыпано алмазно-белыми цветами, которые летели по ветру. На стволе дерева виднелся след от ладони, как будто выжженный, — длинные тонкие пальцы, молодая рука.
А по стволу шли буквы, словно нарисованные пальцем в огне: «С… В… А… Н».
Сестра попробовала повернуть голову, чтобы лучше рассмотреть то место, где стояла, но видение померкло, где-то у края картины появились чьи-то призрачные фигуры, далекие голоса. Потом внезапно видение исчезло, и Сестра вернулась в джип, по-прежнему сжимая в руках кольцо.
Она выдохнула воздух, который надолго задержала.
— Опять, — сказала она Полу, — я опять видела это: одинокое дерево на поле с пнями, отпечаток ладони и слово «Сван», выжженное на стволе. Сегодня отчетливее, чем прошлой ночью, и, кажется, я даже почувствовала запах яблок.
Накануне они целый день провели в поисках Мериз-Реста, а ночевали в развалинах фермерского домика. Там Сестра впервые и увидела цветущее дерево. Картинка была более отчетливой, чем раньше. Женщина смогла подробно разглядеть дерево — каждую тоненькую веточку и даже крошечные зеленые почки, которые выглядывали из-под цветков.
— Я думаю, мы приближаемся, — сказала она, и сердце у нее заколотилось. — Образ был яснее, четче. Мы наверняка приближаемся!
— Но все деревья мертвы, — напомнил Пол. — Только посмотри вокруг. Ничто не цветет — и даже не собирается. Почему эта штука показала тебе цветущее дерево?
— Не знаю. Если бы знала, я бы тебе сказала.
Она опять сосредоточилась на стеклянном кольце. Оно пульсировало в такт ее сердцебиению, но больше не приглашало путешествовать. Послание было доставлено и, по крайней мере сейчас, не повторится.
— Сван. — Пол покачал головой. — В этом нет ни малейшего смысла.
— Есть. Так или иначе, какой-то смысл есть. Мы просто должны сложить кусочки вместе.
Руки Пола сжали руль.
— Сестра, — сказал он с некоторым сожалением, — ты говоришь то же, что несколько лет назад. Ты смотришь в стеклянное кольцо и пытаешься гадать, как цыганка на кофейной гуще. Мы ездим взад и вперед, следуя знакам и символам, которые, возможно, ни черта не значат. — Пол пристально взглянул на нее. — Ты когда-нибудь думала о такой возможности?
— Мы нашли Мэтсон, не так ли? Мы нашли карты Таро и куклу. — Сестра говорила уверенно, хотя она и сама не раз пугалась того же — но только на миг или два, а потом ее решимость возвращалась. — Я уверена, оно приведет нас к кому-нибудь — к кому-то очень важному.
— Другими словами, ты хочешь верить в это?
— Я хочу сказать, что верю в это! — отрезала Сестра. — Как я могу продолжать, если не верю?
Пол глубоко вздохнул. Он устал, в бороде его чесалось, и он знал, что от него пахнет, как от клетки с обезьянами в зоопарке. Сколько времени прошло с тех пор, как он принимал ванну? Лучшее, что ему удалось сделать в последние несколько месяцев, — это без особого энтузиазма растереться снегом с золой. За прошедшие два года они, как пара осторожных боксеров, танцевали по кругу этого таинственного кольца, обсуждая, свойственны ли этому разноцветному чуду ошибки. Сам Пол не видел в кольце ничего, кроме цветных пятен, но он много раз спрашивал себя: а что, если женщина, с которой он путешествовал и которую, по сути, успел зауважать и полюбить, выдумывала эти знаки и символы, интерпретируя их так, чтобы продолжать вместе с ним безумные поиски?
— Я верю, — сказала Сестра, — что это дар. Я верю, что нашла кольцо не просто так. Верю, что оно ведет нас к чему-то важному. И все, что нам является в нем, — это ключ к тому, куда нам нужно идти. Разве ты не понима…
— Чушь, — перебил ее Пол и чуть не ударил по тормозам, но испугался, что джип вылетит с дороги.
Сестра посмотрела на него, и на ее лице, почти скрытом ужасными наростами, отразились шок, гнев и разочарование.
— Ты видела дурацкую клоунскую морду в этой проклятой штуке, помнишь? — продолжал он. — Ты видела старую телегу или что-то вроде того и еще тысячу других вещей, которые просто не имеют никакого смысла! Ты сказала: нужно идти на восток, потому что тебе показалось, будто эти видения, или сны, или черт знает что, становятся сильнее, а потом ты велела ехать обратно на запад, потому что видения стали посещать тебя реже и ты старалась сосредоточиться на направлении. После этого ты распорядилась идти на север, а потом на юг, а потом опять на север и снова на юг. Сестра, ты видишь в этой проклятой штуке то, что хочешь увидеть! Ну, мы нашли Мэтсон! Ну и что? Может, ты что-то слышала о нем в детстве! Ты об этом когда-нибудь думала?
Сестра сидела молча, крепко прижимая к себе стеклянное кольцо, и наконец сказала то, что хотела сказать очень-очень давно.
— Я верю, — сказала она, — что это дар Божий.
— Хорошо. — Он горько улыбнулся. — Ну посмотри вокруг. Просто посмотри. Ты никогда не допускала, что, быть может, Бог попросту безумен?
Слезы жгли ей глаза. Она отвернулась от него. Черта с два он увидит, что она плачет!
— Это все ты, разве не понимаешь? — продолжал он. — Это то, что ты видишь, то, что ты чувствуешь, то, что ты решила. Если эта проклятая штука ведет тебя куда-то или к кому-то, то почему она не показывает тебе правильную дорогу? Почему она играет такие шутки с твоим разумом? Почему дает тебе ключи к разгадке по частям?
— Потому, — ответила Сестра с легкой дрожью в голосе, — что владеть даром еще не означает уметь им пользоваться. Виновато не стеклянное кольцо — виновата я, потому что есть предел моему пониманию. Я стараюсь изо всех сил, и, может быть… может быть, тот, кого я ищу, еще не готов, чтобы его нашли.
— Что? Продолжай!
— Может быть, обстоятельства еще не сложились, картина пока не полная, и именно поэтому…
— О боже! — устало сказал Пол. — Ты бредишь, понимаешь? Ты выдумываешь какие-то вещи, не существующие в реальности, потому что очень хочешь, чтобы они были правдой. Ты не можешь допустить, что мы потратили семь лет жизни, гоняясь за призраками.
Сестра посмотрела на расстилавшуюся перед ними дорогу. Она вела в темный, глухой лес.
— Если ты так считаешь, — сказала она наконец, — то зачем ты странствовал со мной все это время?
— Не знаю. Может быть, потому, что я хотел верить так же сильно, как и ты. Я надеялся, что во всем этом безумии есть какая-то система, но ее нет и никогда не было.
— Я помню радио, — сказала Сестра.
— Что?
— Радиоприемник, — повторила она. — Тот, с помощью которого ты удерживал людей в своей хижине от самоубийства. Ты их вдохновлял, давал им надежду. Помнишь?
— Ладно. Ну и что?
— Разве ты сам не надеялся, что в этом приемнике зазвучит человеческий голос? Разве ты не говорил себе, что, может быть, в следующий раз или позже там раздастся сигнал от других выживших? Ты шел на это не только ради того, чтобы поддержать горстку уцелевших незнакомцев. Ты делал это еще и для того, чтобы выжить самому. И надеялся, что, может быть, однажды тишину в приемнике нарушит что-нибудь, кроме помех. Ну так вот, это… это мой приемник. — Она погладила гладкое стекло. — И я верю, что он настроен на какую-то силу, которую я пока не умею понять, но в которой не сомневаюсь. Нет. Я собираюсь продолжать поиски — постепенно, шаг за шагом, с тобой или без тебя…
— Что за черт?.. — перебил ее Пол на повороте.
Посреди дороги под нависшими деревьями стояли три больших снеговика, в шапочках и шарфах, с камушками вместо глаз и носов. Один из них, казалось, курил трубку из кукурузного початка. Пол сразу же понял, что не сможет вовремя остановиться, и, хотя он нажал на тормоз, колеса забуксовали в снегу и переднее крыло джипа задело крайнюю фигуру.
От толчка Пол и Сестра едва не ударились о ветровое стекло, а Хью крякнул. Мотор джипа захлебнулся и заглох. Сестра и Пол увидели, что там, где стоял снеговик, теперь лежала груда снега вокруг замаскированного дорожного заграждения из металлолома, кусков дерева и камня.
— Черт! — сказал Пол, когда снова обрел голос. — Какой болван поставил этих поганых…
Ноги в стоптанных коричневых ботинках приземлились на капот джипа.
Сестра подняла взгляд и увидела человека в драном коричневом пальто с надвинутым капюшоном. От одной его руки к трем ветвям над дорогой тянулась веревка, в другой он держал пистолет, нацеленный через ветровое стекло на Пола Торсона. Еще несколько фигур бежали от леса, окружая джип.
— Бандиты! — заныл Хью, выпучив от ужаса глаза. — Они ограбят нас и перережут нам глотки!
— Черта с два, — спокойно сказала Сестра и положила руку на приклад ружья. Она подтянула себе дробовик, прицелилась в фигуру на капоте и собралась выстрелить, когда двери джипа рывком открылись.
Дюжина пистолетов, три винтовки и семь заточенных деревянных копий угрожали Сестре, столько же оружия нацелилось на Пола.
— Не убивайте нас! — закричал Хью. — Пожалуйста, не убивайте нас! Мы отдадим вам все, что хотите!
«Хорошо тебе так говорить, у тебя-то нет ни черта!» — подумала Сестра, глядя на грозную стену дул и копий.
Она прикинула, сколько времени уйдет у нее на то, чтобы повернуть ружье и выстрелить в бандитов, и поняла, что окажется в небытии, как только сделает резкое движение. Она застыла с одной рукой на ружье, а другой стараясь защитить стеклянное кольцо.
— Выйти из джипа, — скомандовала фигура на капоте. Голос был молодой — мальчишеский. Пистолет сдвинулся в сторону Сестры. — Убери палец с крючка, если хочешь остаться в живых.
Она заколебалась, всматриваясь в лицо захватчика, хотя и не могла различить его черты из-за капюшона пальто. Пистолет был нацелен чрезвычайно уверенно, а тон был невероятно деловым.
Сестра моргнула и убрала палец со спускового крючка.
Пол знал, что у них нет выбора. Он выругался, испытывая сильное желание задушить Хью Райана, и встал из-за руля.
— Да, проводник ты еще тот, — сказала Сестра Хью, глубоко вздохнула и вышла из машины.
Она возвышалась над своими захватчиками.
Это были дети.
Все они были худые и грязные, младшему около десяти, а старшему, наверное, шестнадцать — и они, все как один, уставились на пульсировавшее стеклянное кольцо.

Глава 56
Задачка для хирурга

Громко галдя, буйная шайка из двадцати семи маленьких разбойников гнала по заснеженному лесу Пола, Сестру и Хью, подталкивая их дулами винтовок и острыми наконечниками копий. Примерно в сотне ярдов от дороги пленникам приказали остановиться, и они подождали, пока несколько мальчишек расчистят завал-маскировку из веток и мусора у входа в небольшую пещеру. Ствол винтовки толкнул Сестру внутрь, за ней последовали остальные.
За входом пещера расширялась. Там было сыро, но горели десятки свечей, а в центре пылал небольшой костер, дым от которого выходил через отверстие в потолке. Еще восемь мальчишек, все тощие и болезненные на вид, ждали возвращения товарищей. Когда брошенные сумки пленников были открыты, дети закричали и засмеялись, разбрасывая запасную одежду, обрядились в шерстяные шарфы и шапки и заплясали вокруг костра, как разбойники. Один из них вскрыл посудину с самогоном, которую захватил с собой Хью, и хриплые крики стали громче. К ним добавился стук деревяшек и палок, отбивавших ритм о картонную коробку, и шум тыквенных трещоток.
Хью неустойчиво балансировал на костыле и единственной ноге, пока мальчишки крутились вокруг, тыча в него копьями. Он уже слышал рассказы о лесных бандитах, и ему не нравилось, что его могут скальпировать или содрать с него кожу.
— Не убивайте нас! — старался он перекричать веселье. — Пожалуйста, не… — И сел на пол, когда крепкий на вид десятилетний задира с лохматыми черными волосами выбил у него костыль.
Последовал взрыв смеха, и еще больше стволов и копий стало толкать Пола и Сестру. Женщина оглядела пещеру и увидела сквозь дым маленького худого мальчишку с рыжими волосами. Он держал в руках стеклянное кольцо и напряженно вглядывался в него. Второй ребенок отнял у него кольцо и убежал. Третий напал на второго, стараясь ухватиться за сокровище. Потом к кольцу бросились другие, и вот уже там толкалась и дралась целая толпа оборванных мальчишек, и Сестра потеряла из виду стеклянное кольцо. Еще один мальчишка ткнул ей в лицо ее же собственным ружьем и ухмыльнулся, затем умчался, прихватив банку с самогоном, и присоединился к общему торжеству.
Когда Пол помог Хью подняться, в его ребра вонзилось копье. Он сердито повернулся к своему мучителю, но Сестра схватила Пола за руку, чтобы погасить его порыв гнева. Мальчишка, в чьи спутанные волосы были вплетены кости какого-то мелкого животного, ткнул ее копьем в лицо, чуть не выколов глаз. Она бесстрастно посмотрела на него, а он захохотал, как гиена, и ускакал прочь.
Шельмец, забравший у Пола «магнум», пританцовывая, пробежал мимо, едва удерживая двумя руками тяжелое оружие. Посудина с самогоном передавалась по кругу, возбуждая в маленьких бандитах еще большее неистовство. Сестра боялась, что они начнут палить из ружей — в ограниченном пространстве пещеры рикошет мог оказаться смертельным. Она увидела отблеск стеклянного кольца, когда один из мальчишек отнимал его у другого, затем за него начали драться еще двое, и ей стало плохо при мысли, что оно сейчас разобьется. Она шагнула вперед, но острия полудюжины копий вонзились ей в спину.
А потом произошло нечто ужасное. Негодник, уже одуревший от самогона, поднял стеклянное кольцо над головой, и в это время его схватил сзади другой, стараясь отнять сокровище. Кольцо выскользнуло из их рук и полетело вниз. У Сестры застрял ком в горле. Она увидела, как оно страшно медленно падает на каменный пол, услышала свой крик: «Нет!» — но ничего не могла сделать. Кольцо падало… падало… падало…
Чья-то рука подхватила его прежде, чем оно ударилось об пол, и оно засверкало пламенными цветами, как будто внутри него взрывались метеоры.
Его поймал тот парень в пальто с капюшоном, который приземлился на капот джипа. Он был выше других по меньшей мере на фут; и когда он двинулся к Сестре, мальчишки перед ним расступались. Его лицо все еще было скрыто капюшоном. Крики, стук хлопающих деревяшек и барабанный бой зазвучали реже и слабее. Парень неторопливо шел сквозь толпу, и стеклянное кольцо пульсировало сильным медленным сиянием. Он встал перед Сестрой.
— Что это? — спросил он, держа сокровище перед собой.
Другие перестали плясать и кричать и стали собираться вокруг, чтобы понаблюдать.
— Это мое, — ответила Сестра.
— Нет. Было твое. Я спросил, что это.
— Это, — она сделала паузу, выбирая, что сказать, — это волшебство. Это чудо, если знаешь, как им пользоваться. Пожалуйста, — она услышала в своем голосе необычную мольбу, — пожалуйста, не разбейте его.
— А если бы я его не поймал? Дал ему упасть и разбиться? Чудо бы исчезло?
Сестра молчала, зная, что парень насмехается над ней.
Он стянул капюшон, открыв лицо.
— Я не верю в чудеса, — сказал он. — Это для детей и умственно отсталых.
Он был старше других — лет семнадцати или восемнадцати, почти одного роста с ней, а ширина плеч говорила о том, что когда он вырастет, то будет крупным мужчиной. Лицо у него было худое и бледное, с острыми скулами, а глаза пепельно-серые. В темные волосы до плеч были вплетены небольшие косточки и перья, и он выглядел суровым и серьезным, как индейский вождь. Нижнюю часть лица прикрывала редкая светло-каштановая бородка, но Сестра видела волевой квадратный подбородок. Широкие темные брови добавляли лицу суровость, а нос был смят и искривлен, как у боксера. Он был симпатичный юноша, но, конечно, опасный. И, как поняла Сестра, он не был ни ребенком, ни дураком.
Он молча рассматривал стекло, потом спросил:
— Куда вы собирались?
— В Мериз-Рест, — нервно проговорил Хью. — Мы просто бедные путешественники. Мы ничего не…
— Заткнись, — приказал парень, и Хью осекся.
Несколько секунд вождь неподвижно и пристально смотрел на Пола, затем хмыкнул и отвел взгляд.
— Мериз-Рест, — повторил он. — Вы примерно в пятнадцати милях к востоку от него. Зачем вы туда направляетесь?
— Мы собирались пройти через него по дороге на юг, — сказала Сестра. — Рассчитывали добыть еду и воду.
— Вот как? Ну тогда вам не повезло. Еды в Мериз-Ресте почти не осталось. Они там голодают, а пруд у них высох примерно пять месяцев назад. Для питья они растапливают снег, как все.
— Снег радиоактивный, — сказал Хью. — Если будешь часто пить талый снег, умрешь.
— А ты кто? Эксперт?
— Нет, но… я был врачом и знаю, о чем говорю.
— Врачом? Каким?
— Хирургом, — ответил Хью, и гордость снова прокралась в его голос. — Я был лучшим хирургом в Амарильо.
— Хирургом? Ты хочешь сказать, что оперировал больных?
— Правильно, и у меня не умирали пациенты, ни разу.
Сестра решила шагнуть вперед. Рука парня мгновенно схватилась за пистолет у пояса под пальто.
— Послушай, — сказала Сестра, — давай покончим с этим хождением вокруг да около. Вы уже забрали все, что у нас есть. Остаток пути мы пройдем пешком. Но я хочу получить обратно это стеклянное кольцо. Сейчас же. И если вы собираетесь убить меня, лучше убейте, потому что или вы возвращаете мне кольцо, или я сама возьму его у вас.
Парень, не шелохнувшись, изучал ее ястребиным взглядом.
«Начали!» — подумала Сестра.
Сердце у нее забилось. Она сделала движение, чтобы подойти к вождю, но он неожиданно засмеялся и отступил. Кольцо он поднял над головой, как будто хотел уронить его на пол пещеры. Сестра остановилась.
— Не надо, — попросила она. — Пожалуйста, не надо!
Его рука задержалась в воздухе. Сестра напряглась, готовая броситься за кольцом, если он разожмет пальцы.
— Робин? — позвал слабый голос из глубины пещеры. — Робин?
Парень еще несколько секунд пристально смотрел в лицо Сестры — взгляд был тяжелый и жесткий, — затем моргнул, опустил руку и протянул кольцо женщине.
— Держи. Все равно ему грош цена.
Сестра взяла кольцо со вздохом облегчения.
— Никто из вас никуда не уедет, — сказал парень, — особенно вы, доктор.
— Как? — Хью ужаснулся.
— Идите вглубь пещеры, — скомандовал вождь, — вы все.
Они заколебались.
— Быстро! — сказал он голосом человека, привыкшего, чтобы ему повиновались.
Пленники послушались, и через мгновение Сестра увидела в дальнем углу еще нескольких мальчишек. Трое из них были с маской Иова различной степени тяжести, один вообще едва держал свою изуродованную голову. В углу на подстилке из соломы и старых листьев лежал худой мальчик — шатен лет десяти или одиннадцати, лицо его блестело от горячечного пота. На его бледной груди, пониже сердца, было наложено что-то вроде пластыря из слежавшихся листьев, вокруг которых сочилась кровь. Увидев незнакомцев, раненый постарался поднять голову, но у него не хватило сил.
— Робин, — прошептал он, — это ты?
— Я здесь, Баки. — Робин склонился над ним и отвел влажные волосы со лба мальчика.
— Мне больно… Очень больно. — Баки закашлялся, и на его губах запенилась кровь; Робин листочком быстро стер ее. — Ты ведь не отпустишь меня в темноту?
— Нет, — тихо сказал Робин, — я не позволю тебе уйти в темноту. — Он посмотрел на Сестру глазами древнего старика. — Баки подстрелили три дня назад.
Осторожными движениями он мягко снял пластырь из листьев. На месте раны алела безобразная дыра с гноившимися, отекшими серыми краями. Робин перевел взгляд на Хью, потом на стеклянное кольцо.
— Я не верю в волшебство или чудеса, — сказал вождь. — Но может быть, чудо — то, что мы сегодня нашли вас, док. Сейчас вы удалите пулю.
— Я? — Хью задохнулся. — О нет! Я не могу. Нет!
— Вы сказали, что оперировали больных. Вы сказали, что у вас не погиб ни один пациент.
— Это было целую вечность назад! — завопил Хью. — Посмотрите на рану! Она слишком близко к сердцу! — Он протянул дрожащую руку. — Такой рукой я не могу даже салат нарезать.
Робин встал и приблизился к Хью, так что они оказались почти нос к носу.
— Вы врач, — сказал он. — Вы сейчас удалите пулю и приведете мальчика в порядок — или можете начинать копать могилы для себя и своих друзей.
— Но я не могу! Здесь нет ни инструментов, ни света, ни дезинфекции, ни обезболивающих! Я семь лет не оперировал, да и вообще не был кардиохирургом! Мне очень жаль. У этого мальчика нет шансов…
Пистолет Робина вновь поднялся и уперся в горло Хью.
— Врач, который отказывается помочь человеку, не должен жить. Вы же только небо коптите.
— Пожалуйста, прошу вас. — Хью задыхался, глаза у него лезли из орбит.
— Подожди минутку, — сказала Сестра. — Рана уже открыта. Все, что тебе нужно сделать, — это удалить пулю.
— Ну да, конечно! Ага! Просто удалить пулю. — Хью хихикнул почти на грани истерики. — Сестра, пуля может быть в любом месте! А чем я должен останавливать кровь? А как я должен выковыривать эту проклятую штуку оттуда — пальцами?
— У нас есть ножи, — сказал Робин. — Мы можем прокалить их на огне. Это их очистит.
— В подобных условиях не может быть такого понятия, как «чистота»! Боже мой, вы не знаете, о чем вы меня просите!
— Мы не просим, мы приказываем. Делайте, доктор.
Хью взглянул на Пола и Сестру, в надежде на помощь, но они ничего не могли изменить.
— Я не в силах, — хрипло прошептал он. — Пожалуйста… Я убью его, если попытаюсь удалить пулю.
— А если не попытаетесь, то он наверняка умрет. Я здесь вождь. Когда я даю слово, я его держу. Баки подстрелили, потому что я послал его с другими, чтобы остановить проезжавший грузовик. Но он еще не был готов убивать и не умел достаточно быстро уворачиваться от пуль. — Робин ткнул пистолет в шею Хью. — А я готов убивать. Я уже делал это раньше. И сейчас я обещал Баки, что сделаю для него все, что смогу. Так что или вы удаляете пулю, или мне придется вас убить.
— Но я столько всего забыл! — Хью сглотнул, и его глаза наполнились слезами от страха.
— Вспоминайте. И побыстрее.
Хью дрожал. Он зажмурился, а когда снова открыл глаза, парень все еще был здесь. Сердце доктора билось так, что пульсация отдавалась по всему телу.
«Что я помню? — спросил он себя. — Думай, черт возьми!» Ничего не сходилось, все тонуло в тумане памяти.
Вождь ждал, держа палец на спусковом крючке. Хью осознал, что придется действовать по наитию. И да поможет им всем Бог, если его ждет неудача.
— Кому-то придется поддерживать меня, — удалось выговорить ему. — У меня не очень хорошо с равновесием. И свет. Мне нужно как можно больше света. Мне нужно… — «Думай!» — велел он себе. — Три или четыре острых ножа с узкими лезвиями. Потрите их золой и прокалите на огне. Мне нужны тряпки, и… о господи, нужны зажимы, и пинцеты, и зонды… не могу же я просто убить этого мальчика, черт побери! — Он сверкнул глазами на Робина.
— Будет все, что вам нужно. Хотя и не это медицинское дерьмо, но я достану вам другое.
— И самогон, — сказал Хью, — банку. Для мальчика и для меня. Мне нужна зола, чтобы помыть руки, и может понадобиться ведро, если меня вырвет. — Дрожащей рукой он оттолкнул пистолет от горла. — Как вас зовут, молодой человек?
— Робин Оукс.
— Замечательно, мистер Оукс. Когда я начну работу, вы и пальцем не должны меня касаться. Не важно, что я буду делать, не важно, что, по-вашему, я должен делать. Иначе я так испугаюсь, что мы оба можем умереть. — Хью посмотрел вниз, на рану, и поморщился: она была очень, очень скверной. — Из какого оружия в него стреляли?
— Не знаю. Думаю, из пистолета.
— Это мне ничего не говорит о размерах пули. Ей-богу, это безумие! Я не могу убрать пулю из раны, которая так близко к…
Пистолет снова взметнулся. Хью увидел, что палец парня лежит на спусковом крючке, и осознание того, что он оказался так близко к смерти, вернуло на его лицо маску высокомерия.
— Убери пушку от моего лица, свинтус, — сказал он и увидел, как сощурился Робин. — Я сделаю все, что смогу, но не обещаю чуда, понимаешь? Хорошо? Что ты здесь стоишь? Доставай то, что мне нужно!
Робин опустил пистолет и пошел за самогоном, ножами и золой.
На то, чтобы напоить Баки так, как это нужно было Хью, ушло примерно минут двадцать. Другие мальчишки под руководством Робина принесли свечи и расставили их вокруг Баки. Хью протер руки золой и стал ждать, пока обработают лезвия.
— Он называет вас Сестрой, — сказал Робин женщине. — Вы монашка?
— Нет. Просто меня так зовут.
— Эх.
В голосе парня прозвучало разочарование, и Сестра решилась спросить почему. Робин пожал плечами:
— У нас были монашки там, где мы жили, в главном корпусе. Я звал их черными дроздами, потому что они всегда налетали на меня, когда думали, будто я сделал что-то не так. Но некоторые были ничего. Сестра Маргарет говорила, что дела у меня поправятся. Ну там семья, дом и все прочее. — Он оглядел пещеру. — Ну как, похоже на дом?
До Сестры дошло, о чем говорит Робин.
— Вы жили в приюте?
— Да. Все мы. Многие заболели и умерли, когда похолодало. Особенно самые маленькие. — Его глаза потемнели. — Отец Томас умер, и мы похоронили его за главным корпусом. Сестра Линн умерла, потом сестра Мэй и сестра Маргарет. Отец Каммингс ушел ночью. Я не виню его — кто же хочет заботиться о стаде ничтожных доходяг? Некоторые другие тоже ушли. Последним умер отец Клинтон, и тогда остались только мы.
— А там с вами были старшие ребята?
— Да. Несколько человек, но большинство просто покинули нас. Так или иначе, я остался за старшего. И рассудил так: если я уйду, то кто позаботится об этой шпане?
— Значит, вы нашли эту пещеру и стали грабить?
— Конечно. Почему бы и нет? Ведь мир сошел с ума, так? Почему же нам не грабить людей, если это единственный способ выжить?
— Потому что это грех, — ответила Сестра.
Парень рассмеялся.
Она дала его смеху затихнуть, а потом спросила:
— Сколько людей ты убил?
С его лица исчезли следы улыбки. Он пристально посмотрел на свои руки. Это были руки мужчины, грубые и мозолистые.
— Четверых. Иначе они убили бы меня. — Он неловко пожал плечами. — Это не важно.
— Ножи готовы, — сказал Пол, возвращаясь от костра.
Стоя на костыле над раненым мальчиком, Хью глубоко вздохнул и наклонил голову. Так он постоял с минуту.
— Хорошо. — Голос у него был тихий и смирившийся. — Принесите ножи. Сестра, вы не могли бы встать рядом на колени и поддерживать меня? Еще мне нужно, чтобы несколько мальчишек держали для безопасности Баки. Нельзя, чтобы он метался.
— Может, просто треснуть его как следует и вырубить? — спросил Робин.
— Нет. Есть риск повредить мозг. Кроме того, первым импульсом человека, которого ударили до потери сознания, является рвота. Нам ведь это не нужно? Пол, не подержишь ли ноги Баки? Надеюсь, от того, что ты увидишь немного крови, тебе не станет плохо?
— Не станет, — сказал Пол, и Сестра припомнила тот день на трассе I-80, когда он потрошил волка.
Принесли горячие ножи в металлическом горшке. Сестра опустилась на колени возле Хью и дала ему возможность опереться на нее. Тяжесть оказалась невелика. На землю рядом с собой она положила стеклянное кольцо. Баки был пьян и бредил, он говорил, что раздается пение птиц. Сестра прислушалась, но услышала только завывание ветра у входа в пещеру.
— Милостивый Боже, направь, пожалуйста, мою руку, — прошептал Хью.
Он взялся за нож. Лезвие было слишком широким, и он выбрал другой. Даже самый узкий из этих ножей будет неуклюжим, как сломанный палец. Он знал, что одна ошибка — и можно прорезать левый желудочек сердца, а тогда ничто не остановит фонтан крови.
— Начинайте же, — подгонял Робин.
— Я начну, когда буду готов! И ни одной проклятой секундой раньше! А теперь отодвинься от меня, парень!
Робин отступил, но остался достаточно близко, чтобы наблюдать.
Несколько человек держали Баки за руки, за голову и плечи, прижимая тело мальчика к земле, а почти все остальные, даже жертвы маски Иова, сгрудились вокруг. Хью взглянул на нож в своей руке — тот дрожал, и дрожь не прекращалась. Пока нервы у него окончательно не сдали, он наклонился вперед и прижал горячее лезвие к краю раны.
Брызнул гной. Тело Баки дернулось, и мальчик взвыл от боли.
— Прижимайте его сильнее! — нервничал Хью. — Держите его, черт подери!
Мальчишки изо всех сил старались удержать пациента, и даже Полу было трудно зафиксировать его дергавшиеся ноги. Нож Хью пошел глубже, и крик Баки эхом отразился от стен.
— Вы убиваете его! — закричал Робин.
Но Хью словно не слышал. Он схватил банку с самогоном и стал брызгать им вокруг и внутрь гнойной раны. Теперь мальчишки едва могли удержать Баки. Хью осторожно продолжил операцию, его сердце колотилось так, будто рвалось из груди.
— Я не вижу пулю! — сказал он. — Она ушла слишком глубоко!
Кровь выбивалась струйкой, густая и темно-красная. Он выбрал осколки разбитого ребра. Ниже лезвия билась и пульсировала алая губчатая масса легкого.
— Держите, прижимайте его крепче, ради бога! — закричал Хью.
Лезвие было слишком широким: это был не скальпель хирурга, а нож мясника.
— Я не могу этого сделать! Не могу! — взвыл Хью и отбросил нож.
— Убирай ее оттуда, и все! — Робин приставил пистолет к его голове.
— У меня нет нужных инструментов! Я не могу работать без…
— К черту инструменты! — закричал Робин. — Работай пальцами, если нужно! Только удали пулю!
Баки стонал, его веки лихорадочно дрожали, тело так и стремилось скорчиться эмбрионом. Остальные прикладывали все усилия, чтобы удержать его. Хью пребывал в отчаянии: в горшке не осталось больше узких лезвий, подходивших для работы. Пистолет Робина упирался в его голову. Хирург покосился в сторону и увидел на земле стеклянное кольцо. Он заметил два тонких острых выступа и следы еще трех.
— Сестра, мне нужен один из этих шипов как зонд, — сказал Хью. — Ты не могла бы отломить один для меня?
Она поколебалась только одну-две секунды, а затем шип оказался у него на ладони, переливаясь всеми цветами радуги.
Раздвинув края раны одной рукой, он вставил зонд внутрь алого отверстия.
Хью пришлось глубоко ввести инструмент: мурашки поползли по спине при мысли, что́ мог задеть зонд.
— Держите его! — предупредил он, уводя кусок стекла на сантиметр левее. Сердце работало, тело проходило еще один болевой порог.
«Спеши! Спеши! — думал Хью. — Найди эту сволочь и вытащи!»
Зонд проскользнул еще глубже, но никакой пули по-прежнему не было.
Вдруг хирургу показалось, что стекло нагревается у него в руке. Оно стало очень теплым, почти горячим.
Еще две секунды — и он уже не сомневался: зонд нагревается.
Баки содрогнулся, его глаза закатились, и он, к счастью, потерял сознание. Клуб пара поднялся из раны, как при выдохе. Хью решил, что пахнет паленым мясом.
— Сестра? Я не знаю, что происходит, но думаю…
Зонд коснулся твердого предмета в губчатой глубине тканей, менее чем в полудюйме от левой коронарной артерии.
— Нашел! — прохрипел Хью, сосредоточившись на определении размеров пули концом зонда.
Кровь была везде, но это была не алая артериальная кровь, движение ее было вялым. Зажатое в руке стекло стало горячим, а запах горелой плоти усилился. Хью ощутил, что его нога и нижняя часть тела замерзают, но из раны поднимался пар. Ему пришло в голову, что кусок стекла каким-то образом направляет тепло его тела, повышая температуру в глубине раны. В руке он почувствовал силу — спокойную, уверенную силу. Казалось, она потрескивала у него в пальцах, как разряды молнии, очищала мозг от страха, выжигала паутину паров самогона. Он внезапно ощутил, как тридцать лет медицинского опыта снова влились в него, почувствовав себя молодым, выносливым и бесстрашным.
Он не знал, что это за сила — волна самой жизни или что-то такое, что люди в церкви называют спасением, — но он снова мог оперировать. Он мог достать эту пулю. Да. Мог.
Руки у него больше не дрожали.
Он осознал, что ему нужно подвести зонд под пулю и поднимать ее до тех пор, пока он не сможет взяться за нее двумя пальцами. Левая коронарная артерия и левый желудочек находились близко, очень близко. Он стал работать геометрически точными движениями.
— Осторожно, — предупредила Сестра, понимая, что ей не следовало говорить это.
Хью склонился над раной и вдруг крикнул:
— Больше света!
Робин поднес свечу ближе.
Пуля высвободилась из окружающих тканей. Хью услышал шипение, почувствовал запах горелого мяса и крови. «С чего бы это?» — подумал он, но времени размышлять не было. Осколок стекла слишком нагрелся, его едва можно было держать, хотя Хью и не осмеливался осознать это. Он чувствовал себя так, словно сидел по грудь во льду.
— Я ее вижу, — сказал Хью. — Небольшая, слава богу!
Он забрался двумя пальцами в рану и зажал ими кусочек свинца. Извлек то, что напоминало сломанную пломбу, и бросил Робину.
Потом он стал вынимать из раны зонд, и все услышали легкие щелчки и потрескивание плоти и крови. Хью не мог поверить тому, чему стал свидетелем: поврежденная ткань в ране прижигалась и затягивалась по мере того, как он вытаскивал осколок стекла.
Зубец вышел, раскаленный добела. Когда он оказался вне раны, послышалось быстрое шипение, кровь свернулась, инфицированные края вспыхнули голубым огнем, который горел в течение четырех быстрых ударов сердца Сестры и погас. Там, где несколько минут назад была дыра, теперь темнел коричневый обожженный круг.
Хью держал кусок стекла перед глазами, и его лицо озарилось чистым белым светом. Он чувствовал сильное тепло, хотя самый жар был сосредоточен на кончике шипа. Врач осознал, что это-то и способствовало прижиганию мелких сосудов и разрезанию тканей — осколок действовал подобно хирургическому лазеру.
Внутреннее пламя зонда стало меркнуть и исчезать. Пока свет слабел, Сестра увидела: то, что играло, как драгоценные камни, превратилось в черные угольки, а соединенные ниточки драгоценных металлов — в полоски пепла. Свет продолжал слабеть, пока наконец не осталась лишь искра белого огня на острие: она пульсировала в такт биению сердца Хью — раз, два, три — и погасла, моргнув, как мертвая звезда.
Баки спокойно дышал.
Хью, весь в пятнах пота и крови, взглянув на Робина, хотел что-то сказать, но не сразу смог это сделать. Нижняя часть его тела снова разогревалась.
— Я полагаю, это означает, — сказал он наконец, — что сегодня вы нас не убьете?

Глава 57
Тысячи мерцающих свечей

— Как дела? — Джош подтолкнул Сван локтем.
— Нормально. — Она подняла обезображенную голову из складок пальто. — Еще не умерла.
— Просто проверяю. Ты весь день такая тихая.
— Я думала.
— Ясно.
Он смотрел, как Киллер бежит по дороге, останавливается и лает, призывая догонять его. Мул шел с хорошей скоростью, и Джош держал поводья свободно. Расти Витерс с трудом тащился рядом с повозкой, целиком скрытый под своей ковбойской шляпой и тяжелым пальто.
Фургон с надписью «Странствующее шоу» поскрипывал, дорога шла через густой лес. Облака, казалось, висели прямо над вершинами деревьев, и ветер почти затих — редкий случай. Джош знал, что погода непредсказуема и может измениться в мгновение ока: в один день случатся и снежный буран, и гроза, а на следующий день спокойные ветры внезапно могут закрутиться в торнадо.
За последние два дня они не встретили ни души. Натолкнувшись на полуразрушенный мост, они вынуждены были сделать крюк в несколько миль, чтобы вернуться к главной дороге. Немного дальше путь оказался перекрыт буреломом, и снова нужно было искать объезд. Но сегодня, примерно три мили назад, они миновали дерево, на стволе которого было написано: «На Мериз-Рест», и Джош вздохнул свободнее. По крайней мере, они двигались в правильном направлении и до города было недалеко.
— Интересно, а если я тебя спрошу, о чем ты думаешь? — подзадоривал Джош.
Сван пожала худенькими плечами и не ответила.
— Дерево, — сказал он, — ведь об этом, да?
— Да.
Яблоневый цвет, распустившийся среди снегов и пней, продолжал преследовать девушку в мыслях: жизнь среди смерти.
— Я много думала об этом, — подтвердила она.
— Не знаю, как тебе это удалось… но… — Джош покачал головой.
«Законы жизни изменились, — подумал он. — Теперь всем правят тайны».
Он слушал, как поскрипывают оси и хрустит снег под копытами Мула, а потом заставил себя спросить:
— На что было похоже это чувство?
— Не знаю. — Сван опять пожала плечами.
— Знаешь, не скромничай. Ты так хорошо все сделала! Мне интересно: что ты ощущала при этом?
Она молчала. В пятнадцати ярдах впереди несколько раз гавкнул Киллер. Сван поняла его лай как знак, что путь свободен.
— Я ощущала… будто я фонтан, — ответила она, — а дерево утоляет жажду. Но при этом будто я еще и огонь, и на какое-то мгновение… — Она подняла изуродованное лицо к тяжелому небу. — Я подумала, что могу вспомнить, как это — смотреть на звезды, видеть путь в темноте… Словно обещание. Вот на что это было похоже.
Джош знал: то, что испытала Сван, значительно превосходило глубину его ощущений, но понял, что девушка хотела сказать о звездах. Он не видел их семь лет. Ночами стояла безбрежная темнота, как будто лампочки перегорели даже на небесах.
— Был ли прав мистер Моуди? — спросила Сван.
— Насчет чего?
— Он сказал: раз я смогла разбудить одно дерево, то смогу сделать и так, что поля и сады снова зазеленеют. Он сказал… у меня внутри сила жизни. Неужели он был прав?
Джош не ответил. Он припомнил кое-что еще из слов Сильвестра Моуди: «Мистер, эта Сван может снова пробудить всю землю!»
— У меня всегда хорошо росли деревья и цветы, — продолжала девушка. — Когда я хотела помочь больному растению, я руками рыхлила землю, и сухие листья опадали, а зеленые росли гораздо лучше. Но я никогда раньше не пыталась исцелять деревья. Я имею в виду… одно дело вырастить садик, но деревья сами о себе заботятся. — Она повернула голову так, чтобы увидеть Джоша. — А если бы я снова смогла вырастить сады и хлеб? Вдруг мистер Моуди был прав и во мне есть что-то, что могло бы пробудить их и заставить расти?
— Не знаю, — сказал Джош. — Наверное, это принесет тебе славу. Но, как я и говорил, одно дерево еще не сад.
Он поерзал на жесткой доске. От таких разговоров ему делалось не по себе. «Сберегите дитя», — вспомнил он. Если Сван действительно способна высекать искру жизни из мертвой земли, то не этот ли дар, вызывающий трепет и благоговение, был причиной приказа Поу-Поу?
В отдалении снова загавкал Киллер. Сван напряглась: лай был другим, более высоким и частым, похожим на предупреждение.
— Останови повозку, — сказала она.
— Что?
— Тормози.
Сила, прозвучавшая в ее голосе, заставила Джоша натянуть поводья.
Расти тоже остановился.
— Эй, почему мы не едем?
Сван слушала лай Киллера, доносившийся из-за поворота. Мул поднял голову, втянул носом воздух и издал глубокое горловое ржание.
«Еще одно предупреждение, — подумала Сван. — Конь почуял опасность, которую еще раньше заметил пес».
Она наклонила голову, чтобы видеть дорогу. Все казалось обычным, но изображение расплывалось перед ее единственным глазом, и она знала, что зрение быстро ухудшается.
— В чем дело? — спросил Джош.
— Непонятно. Во всяком случае, Киллеру оно не нравится.
— Может быть, город за поворотом! — предположил Расти. — Схожу узнаю!
Засунув руки в карманы пальто, он направился вперед, к повороту. Терьер все еще неистово лаял.
— Расти! Подожди! — окликнула Сван, но ее голос был так невнятен, что Расти не расслышал и продолжал идти быстрым шагом.
Джош сообразил: у товарища нет ружья и при этом неизвестно, что там такое.
— Расти! — крикнул он, но тот уже свернул за поворот. — О черт!
Борец отстегнул клапан повозки, открыл обувную коробку с пистолетом и торопливо зарядил его. Он слышал лай Киллера, разносящийся по лесу, и знал — через секунду Витерс обнаружит, что нашел пес.
За поворотом Расти не увидел ничего, кроме продолжения шоссе и леса. Киллер стоял посреди дороги примерно в тридцати футах от него и отчаянно лаял на что-то справа. Шерсть терьера поднялась дыбом.
— На какую чертовщину ты напоролся? — спросил Расти, и Киллер кинулся к его ногам, едва не сбив его. — Глупая псина!
Он наклонился, чтобы взять собаку на руки, и в этот момент почувствовал запах. Резкий отвратительный запах.
Он узнал его. Едкий секрет дикого животного.
Совсем рядом послышался душераздирающий визг, и что-то серое метнулось от края леса. Он не видел, что это было, но стремительно поднес руку к лицу, чтобы защитить глаза.
Зверь прыгнул ему на плечо, и через мгновение Расти почувствовал, что запутался в живой колючей проволоке. Он отшатнулся, пытаясь закричать, но ему не хватало воздуха. Его шляпа, забрызганная кровью, отлетела, а он осел на колени.
Ошеломленный, он увидел, кто на него набросился.
В шести футах от него, выгнув спину, припала к земле рысь размером почти с теленка. Выпущенные когти напоминали кривые кинжалы, но не это чуть не лишило Расти рассудка. У чудовища было две головы. Пока одна зеленоглазая морда визжала, словно кто-то водил бритвой по стеклу, вторая обнажила клыки и свистела, как работающий радиатор.
Расти попытался медленно отползти. Но тело ему не повиновалось. С его правой рукой что-то случилось, а по лицу с правой стороны ручьем текла кровь.
«Кровотечение! — подумал он. — У меня сильное кровотечение! О боже, я…»
Рысь взвилась в воздух, как раскручивающаяся пружина, ее когти и двойной набор клыков были готовы разорвать Расти на куски.
Но в прыжке она была атакована. Киллер почти оторвал чудовищу ухо. Они приземлились в когтистой, визжащей ярости, во все стороны летели шерсть и кровь. Через мгновение битва закончилась: громадная рысь опрокинула Киллера на спину, и клыкастая пасть одной из голов разорвала терьеру горло.
Расти попытался встать на ноги, зашатался и снова упал. Рысь повернулась к нему. Один набор клыков щелкнул в его сторону, другая голова тем временем принюхивалась. Расти поднял обутую ногу, чтобы наподдать чудовищу, когда оно нападет. Рысь присела.
«Вперед! — подумал Расти. — Попробуй-ка, ты, двухголовая тварь…»
Он услышал «крак!» — треск пистолетного выстрела. Примерно в шести футах за рысью посыпался снег. Чудовище завертелось на месте, и Расти увидел, что к нему бежит Джош. Хатчинс остановился, прицелился и снова выстрелил. Пуля опять прошла мимо. Теперь рысь крутилась то влево, то вправо, как будто ее головы не могли договориться, в какую сторону бежать. Головы огрызались друг на друга, отталкиваясь около шеи.
Джош встал поустойчивее, прицелился одним глазом и спустил курок. Наконец он попал. Одна голова взвизгнула и завыла, вторая зарычала на Джоша. Он снова выстрелил и промахнулся, но следующие две пули попали в цель. Чудовище задрожало, дернулось в сторону леса, повернулось и снова метнулось к Расти. Глаза одной головы закатились так, что стали видны белки, но другая, все еще живая, обнажила клыки, чтобы вцепиться в горло Расти.
Чудовище приближалось. Витерс услышал собственный крик, но менее чем в трех футах от него рысь зашаталась, и ее лапы подкосились. Она упала на дорогу, хватая воздух живой головой.
Расти отполз прочь, но по его телу вдруг прокатилась волна ужасной слабости. Когда Джош побежал к нему, Расти лежал прямо на снегу. Встав на колени возле него, Джош увидел, что вся правая сторона лица у него разорвана от волос до челюсти, а весь правый рукав до плеча искромсан.
— Я сыграл в ящик, Джош, — объявил Расти со слабой улыбкой. — Сомневаться не приходится.
— Держись.
Джош убрал пистолет и поднял Расти с земли, взвалив его себе на плечо. Показалась и Сван, она старалась бежать, но теряла равновесие из-за тяжести головы. В стороне, в нескольких футах от них, как стальной капкан, захлопнулись челюсти рыси-мутанта. Тело зверя содрогнулось, глаза закатились, как страшные стеклянные шарики. Джош прошел мимо рыси к Киллеру. Розовый язык терьера высунулся из окровавленной пасти и лизнул Джошу ботинок.
— Что случилось? — отчаянно закричала Сван. — В чем дело?
Услышав голос хозяйки, Киллер попытался подняться, но тело не слушалось его. Голова пса безвольно висела, и, когда он свалился около Джоша, тот увидел, что собачьи глаза уже остекленели.
— Джош? — позвала Сван. Она держала руки перед собой, потому что едва различала, куда идет. — Скажи что-нибудь, черт побери!
Киллер вздохнул еще раз и издох.
Джош шагнул и встал между Сван и собакой.
— Расти ранили, — сказал он. — Это была рысь. Нам нужно доставить его в город, и поскорее!
Он схватил девушку за руку и потащил к фургону, чтобы она не успела увидеть мертвого терьера.
Джош бережно уложил Расти в задней части повозки и прикрыл красным одеялом. Раненый дрожал и был в полубессознательном состоянии. Джош велел Сван оставаться с ним, а сам взял Мула за поводья.
— Но, пошел! — крикнул он.
Старый конь, удивленный то ли командой, то ли непривычной горячностью возницы, с фырканьем выпустил пар через ноздри и быстро порысил вперед, таща фургон с новой силой.
Сван открыла клапан тента:
— А что с Киллером? Мы же не бросим его!
Джош все еще не мог набраться смелости сказать ей, что терьер мертв.
— Не беспокойся, — ответил он, — пес найдет дорогу. — И похлопал вожжами по крупу Мула. — Живей давай. Шагай, мой мальчик!
Повозка проехала поворот, колеса прокатились мимо Киллера, и Мул, взрывая копытами снег, побежал к Мериз-Ресту.

Глава 58
Швея

Дорога тянулась еще с милю, а затем перешла в однообразный холмистый пейзаж, который когда-то, возможно, был вспаханными полями. Теперь это была покрытая снегом пустыня, где чернели редкие деревья неестественных, сюрреалистических очертаний. Но и здесь вырос город: по обеим сторонам дороги теснились сотни три лачуг, сколоченных из разноцветных деревяшек и побитых ветром. Джош подумал, что семь лет назад подобная картина означала бы, что он приближается к гетто, но сейчас он обрадовался до слез. Грязные проулки проходили между лачугами, из печных труб вился дымок. В окошках, утепленных пожелтевшими газетами и страницами журналов, горели лампы. Костлявые собаки выли и лаяли у ног Мула, пока Джош вел повозку между хижинами. За дорогой впереди чернела куча опаленных обломков — там сгорел до основания один из домов Мериз-Реста, огонь унялся довольно давно, и пожарище запорошил недавно выпавший снег.
— Эй! — закричал Джош. — Кто-нибудь, помогите!
Несколько худых ребятишек в оборванных пальто выскочили из проулков посмотреть, что происходит.
— Есть здесь где-нибудь врач? — спросил их Джош, но они разбежались и снова исчезли между домами.
Открылась дверь ближайшей лачуги, и оттуда осторожно выглянуло лицо с черной бородой.
— Нам нужен врач! — попросил Джош.
Бородатый покачал головой и закрыл дверь.
Джош, призывая доктора, погнал Мула дальше, вглубь города из хибар. Открылось несколько дверей. Хозяева смотрели, как он едет мимо, но никто не предложил помощь. Свора собак, деливших в грязи останки какого-то животного, зарычала на Мула, но старый конь держался спокойно и уверенно.
Из домишки, шатаясь, вышел истощенный человек в лохмотьях, с лицом, испещренным красными рубцами.
— Здесь нет места! Нет еды! Нам здесь не нужны чужаки! — взревел он и ударил по тенту повозки гнутой палкой.
Они уже проехали, а он все еще что-то бормотал.
Джош повидал на своем веку множество скверных местечек, но это было хуже всех. До него дошло, что это город случайных людей, где никому нет дела, кто живет или умер в соседней лачуге. Здесь витал дух поражения и фатальной депрессии, и даже в воздухе чувствовался запах полного разложения. Если бы Расти не был так тяжело ранен, Джош погнал бы Мула сквозь эту язву под названием Мериз-Рест прочь, туда, где воздух был бы хоть вполовину приличнее.
Вдоль края дороги, спотыкаясь, двигалась фигура с изуродованным лицом, и Джош понял: этот человек страдает тем же, чем и они со Сван. Он окликнул его, но тот — то ли мужчина, то ли женщина — повернулся и убежал в проулок. В нескольких ярдах в стороне на земле лежал мертвец, раздетый догола, с торчавшими ребрами и зубами, оскаленными в гримасе смерти. Вокруг крутилось несколько собак, но они еще не начинали пиршества.
Вдруг Мул остановился, как будто уперся в каменную стену, громко заржал и чуть не взвился на дыбы.
— Успокойся же! — закричал Джош, вынужденный силой усмирить коня.
Он увидел, что на дороге перед ними кто-то есть. Этот кто-то был одет в изношенную джинсовую куртку и зеленую кепку и сидел в красной детской коляске. Ног у фигуры не было, закатанные брючины были пустыми ниже колен.
— Эй! — крикнул Джош. — В этом городе есть врач?
Человек медленно повернул к ним лицо. Это был мужчина со светлой жидкой бородкой и мутными, измученными глазами.
— Нам нужен врач! — сказал Джош. — Вы можете помочь?
Джошу показалось, что человек улыбнулся, но он не был в этом уверен.
— Добро пожаловать! — сказал незнакомец.
— Доктора! Вы что, не слышите?
— Добро пожаловать! — повторил человек и засмеялся, и Джош понял, что он не в своем уме.
Инвалид потянулся, сунул руки в грязь и, отталкиваясь от земли, поехал через дорогу.
— Добро пожаловать! — крикнул он и укатился в переулок.
Хатчинса пробрала дрожь, и не только от холода. Глаза этого человека… это были самые ужасные глаза, в которые Джош когда-либо глядел. Он успокоил Мула и двинулся вперед, продолжая взывать о помощи. Изредка из дверного проема выглядывало чье-то лицо и тут же быстро скрывалось. Джош боялся, что Расти сейчас умрет. Истечет кровью, и ни одна сволочь в этой чертовой дыре пальцем не шевельнет, чтобы спасти его!
Желтый дымок плыл по дороге, колеса повозки катились по лужам человеческих отходов.
— Кто-нибудь, помогите нам! — Голос Джоша срывался. — Пожалуйста… ради всего святого… кто-нибудь, помогите нам!
— Что здесь за адский шум?
Джош испуганно оглянулся на голос. В дверном проеме ветхой хижины стояла чернокожая женщина с длинными пепельными волосами. На ней было пальто, сшитое из сотни старых лоскутков.
— Мне нужно найти врача! Вы можете мне помочь?
— Что с вами? — Ее глаза цвета медных монет сузились. — Тиф? Дизентерия?
— Нет. Моего друга ранили. Он здесь, в фургоне.
— В Мериз-Ресте нет врача: умер от тифа. Нет никого, кто мог бы вам помочь.
— Но он истекает кровью. Неужели его негде положить?
— Можете отнести его в яму, — предложила она. У нее было величественное лицо с заостренными чертами. — Это примерно с милю отсюда. Туда складывают всех.
В дверях появилось темное лицо мальчика лет семи-восьми, и женщина сжала ладонью плечо ребенка.
— Некуда его положить, кроме как туда, — сказала она.
— Расти еще жив, леди! — резко ответил Джош. — Но он наверняка не выживет, если я не смогу найти для него помощь! — И он дернул поводья Мула.
Черная женщина дала ему проехать несколько ярдов, а потом позвала:
— Погодите!
Джош держал Мула в узде. Женщина спустилась по ступеням и подошла к повозке. Мальчик нервно следил за ней.
— Откройте-ка эту штуку! — сказала она.
Внезапно брезент на задней стенке распахнулся, и она оказалась лицом к лицу со Сван. Женщина отступила на шаг, но, глубоко вздохнув, собрала все свое мужество и заглянула в повозку, где под красным одеялом лежал окровавленный белый человек — и не двигался.
— Он еще жив? — спросила она у фигуры без лица.
— Да, мэм, — ответила Сван. — Но он не очень хорошо дышит.
Негритянка смогла разобрать только «да», больше ничего.
— Что случилось? — спросила она.
— На него напала рысь, — объяснил Джош, обходя повозку.
Он так сильно дрожал, что едва держался на ногах. Женщина посмотрела на него долгим тяжелым взглядом проницательных глаз цвета меди.
— Проклятая тварь с двумя головами, — добавил Джош.
— Да. Таких много в окрестных лесах. Убивают насмерть.
Она взглянула на дом, потом снова на Расти. Раненый тихо застонал, и она увидела ужасную рану на его лице.
— Ладно, раз так — несите его ко мне, — тяжело выдохнула женщина сквозь стиснутые зубы.
— Вы можете ему помочь?
— Посмотрим.
Она пошла к своей хибаре, повернулась и сказала:
— Я швея. Умею шить иглой и кетгутом. Несите.
Внутри лачуга оказалась такой же мрачной, как и снаружи. Когда женщина зажгла две лампы, они увидели, что на стенах развешаны яркие куски ткани. Посередине стояла печка-времянка, сооруженная из частей стиральной машины, холодильника и различных деталей не то легкового автомобиля, не то грузовика.
За бывшей решеткой радиатора горело несколько деревянных обломков. Печка давала тепло в радиусе всего двух-трех футов. Дым выходил через дымоход, поднимавшийся к крыше, и внутри хижины висел желтоватый туман. Мебель — стол и два стула — была грубо выпилена из источенной жучком сосны. Окна были закрыты старыми газетами, а сквозь щели в стенах задувал ветер. На сосновом столе лежали обрезки ткани, ножницы, иголки и тому подобное, а в корзинке — еще больше лоскутов разных цветов и фасонов.
— Не бог весть что, — сказала негритянка, пожав плечами, — но все же лучше, чем у других. Вносите его сюда.
Она показала Джошу на вторую, меньшую комнату, где стояла койка с железным каркасом и лежал матрас, набитый газетами и тряпьем. Рядом на полу было набросано тряпье, там же лежали небольшая лоскутная подушка и тонкое одеяло, под которым, как предположил Джош, спал мальчик. В комнате не было окон, но горел фонарь, и свет отражался от блестящей жестянки, заменявшей абажур. На стене висела написанная маслом картина: черный Иисус на горе в окружении овец.
— Кладите, — сказала женщина. — Да не на мою постель, дурак. На пол.
Джош опустил Расти на груду тряпья и подложил ему под голову подушку из лоскутков.
— Снимите с него куртку и свитер, чтобы я поглядела, осталось ли у него на руке мясо.
Джош сделал все, как она велела. Сван остановилась в дверях, наклонив голову набок, чтобы видеть. В другом углу комнаты стоял мальчик и не сводил со Сван глаз.
Женщина сняла фонарь и опустила его на пол рядом с Расти. Она тихо присвистнула:
— Эта дрянь процарапала его до кости. Аарон, сбегай принеси сюда другие лампы. Да, и еще длинную иголку, моток кетгута и острые ножницы. Ну, быстрей!
— Да, мама! — сказал Аарон и промчался мимо Сван.
— Как зовут твоего друга?
— Расти.
— Дело плохо. Не знаю, смогу ли я зашить его, но попробую. У меня нет ничего, чтобы очистить его раны, кроме снеговой воды, но вы наверняка не хотите, чтобы эта чертова грязь попала в открытую…
Она замолчала, глядя на пятнистые руки Джоша, снявшего перчатки.
— А ты белый или черный? — спросила она.
— Это имеет значение?
— Вряд ли.
Аарон принес два фонаря, и она пристроила их около головы Расти. Мальчик снова вышел, чтобы принести остальное, что ей было нужно.
— А имя у тебя есть?
— Джош Хатчинс. Девушку зовут Сван.
Она кивнула. Ее длинные тонкие пальцы прощупывали рваные края раны у плеча Расти.
— Я Глория Бауэн. Живу тем, что перешиваю людям одежду, но я не врач. Самое близкое к медицине из того, что я делала в жизни, это помогала некоторым женщинам при родах. Но я знаю, как шить одежду, кожаные вещи, шкуры, и, может, человеческая кожа не очень-то отличается…
Тело Расти неожиданно напряглось, он открыл глаза и хотел сесть, но Джош и Глория Бауэн удержали его. Минуту он пытался бороться, затем, казалось, понял, где он, и снова обмяк.
— Джош? — спросил он.
— Да. Я здесь.
— Ведь эта сволочь схватила-таки меня? Двухголовая мерзкая рысь. Саданула мне прямо по заднице. — Он мигнул и посмотрел на Глорию. — А ты кто?
— Я та женщина, которую ты начнешь ненавидеть через три минуты, — спокойно ответила она.
Вошел Аарон с тонкой заостренной костяной лучинкой длиной дюйма три и положил ее на ладонь матери вместе с маленьким, похожим на восковой шариком кетгутовой нити и ножницами. Затем мальчик отошел к другой стене комнаты, поглядывая то на Сван, то на всех остальных.
— Что ты собираешься со мной сделать? — Расти разглядывал костяную иголку, пока Глория вдевала кончик нитки в ее ушко и завязывала крошечный узелок. — Для чего это?
— Скоро узнаешь. — Она взяла тряпицу и отерла с лица Расти пот и кровь. — Собираюсь немного тебя заштопать. Зашить, как новую рубашку. Устраивает?
— Боже… — только и удалось сказать Расти.
— Связать тебя или ты перенесешь это как мужчина? У меня нет ничего, чтобы заглушить боль.
— Просто… говорите со мной, — попросил Расти. — Ладно?
— Конечно. О чем хочешь поболтать? — Она пристроила иглу у порванной плоти на плече Расти. — Как насчет еды? Жареные цыплята. Большая корзина цыплят по-кентуккийски и горячих специй. Тебе как, нравится? — Она поудобнее взялась за иглу и приступила к работе. — Только вспомни запах жареных цыплят по-кентуккийски!
Расти закрыл глаза.
— Да, — хрипло прошептал он. — О да… Конечно.
Сван не могла смотреть на то, как страдает Расти. Она ушла в соседнюю комнату и стала греться у печки. Аарон поглядывал на нее из-за угла, отдергивая голову, чтобы его не было видно. Услышав, как Расти затаил дыхание, она подошла к двери, открыла ее и шагнула наружу.
Девушка забрала из повозки Плаксу, а потом постояла, поглаживая шею Мулу. Она беспокоилась о Киллере. Как он их разыщет? И если рысь так сильно ранила Расти, что она могла сделать с псом?
«Не беспокойся, — сказал Джош. — Он найдет дорогу».
— У тебя голова там, внутри? — спросил тонкий любопытный голосок рядом с ней.
Сван разглядела Аарона, стоявшего в нескольких футах в стороне.
— Ты ведь умеешь разговаривать? Я слышал, ты что-то говорила маме.
— Я умею разговаривать, — ответила она. — Но я должна говорить медленно, иначе ты не сможешь меня понять.
— У тебя голова похожа на большую старую тыкву.
Сван улыбнулась, и мышцы на лице туго натянулись, будто вот-вот порвутся. Она знала, мальчик говорит так потому, что честен, а не потому, что жесток.
— Наверное, так. Да, голова у меня внутри. Она просто прикрыта.
— Я видел людей, которые выглядят так же, как ты. Мама говорит, это действительно тяжелая болезнь. Говорит, что заболеваешь и болеешь всю жизнь. Так, что ли?
— Я не знаю.
— Она говорит, это не заразно. А если бы было заразно, то уже весь город болел бы. А что это за палочка?
— Это магическая лоза.
— А что это такое?
Она объяснила, что с помощью магической лозы ищут воду, если правильно держать рогульку, но сама она еще не находила воду ни разу. Сван припомнила мягкий голос Леоны Скелтон, как будто проскользнувший сквозь время, чтобы прошептать: «Работа Плаксы еще не закончена, — по крайней мере, в будущем она очень понадобится!»
— А может, ты ее неправильно держишь? — сказал Аарон.
— Я просто пользуюсь ею при ходьбе как тростью. Я не очень хорошо вижу.
— Похоже на правду. У тебя совсем нет глаз.
Сван рассмеялась и почувствовала, что лицевые мышцы расслабились. Новое дуновение ветра принесло тошнотворный запах разложения, который Сван почувствовала, как только они въехали в Мериз-Рест.
— Аарон, — спросила она, — что это за запах?
— Какой запах?
Она поняла, что мальчик привык к нему. Везде валялся гниющий мусор и отбросы, но этот запах был еще отвратительнее.
— Он приходит и уходит, — сказала она. — Его приносит ветер.
— А, наверное, это пруд. Я имею в виду то, что от него осталось. Это не очень далеко. Хочешь посмотреть?
Нет, подумала Сван. Она не хотела подходить к чему-то столь ужасному. Но в голосе Аарона слышалось горячее желание сделать приятное, а ей стало любопытно.
— Ладно, но нам придется идти действительно медленно. И не убегай, не оставляй меня одну, хорошо?
— Хорошо, — ответил он и сразу пробежал по грязному проулку футов тридцать, прежде чем остановился и подождал, пока она его догонит.
Сван шла за ним по мерзким узким переулкам. Многие лачуги сгорели, и люди копали себе убежища в развалинах. Она нащупывала дорогу с помощью Плаксы и испугалась тощей желтой собачонки, вынырнувшей из проулка. Аарон затопал на дворняжку, и та убежала. За закрытой дверью жалобно плакал голодный ребенок.
Потом Сван чуть не споткнулась о человека, свернувшегося в грязи. Она хотела наклониться и дотронуться до его плеча, но Аарон сказал:
— Да он мертвый! Пойдем, это не очень далеко!
Они прошли между жалкими хижинами, сбитыми из обломков, и вышли на широкое поле, занесенное серым снегом. Повсюду на земле лежали замерзшие скрюченные тела людей и животных. «Пойдем!» — позвал Аарон, нетерпеливо подпрыгивая. Он родился среди смертей и видел их столько, что давно привык. Мальчик перешагнул через труп женщины и пошел вниз по отлогому склону холма к большому пруду, который за эти годы затянул сотни странников, пришедших в колонию Мериз-Рест.
— Вот он, — сказал Аарон, когда Сван добралась. И указал пальцем.
Примерно в сотне футов от них, окруженное мертвыми деревьями, находилось то, что раньше действительно было очень большим прудом. Сван увидела, что в нем осталось, может быть, на дюйм желто-зеленой воды, а все вокруг превратилось в тошнотворную потрескавшуюся желтую грязь.
И в этой грязи белели десятки наполовину скрытых скелетов людей и животных, как будто их засосало вглубь, когда они пытались добыть остатки этой тухлой воды. На костях в ожидании расселись вороны. Здесь же лежали кучи замерзших человеческих экскрементов, и запах, который шел от этой свалки на месте бывшего пруда, вызвал у Сван спазмы. Это выглядело отвратительно, как открытая рана или немытый сток для нечистот.
— Примерно здесь можно стоять, чтобы не вырвало, — сказал Аарон, — но я хотел, чтобы ты на него посмотрела. Правда, он необычного цвета?
— Боже мой! — Сван боролась с тошнотой. — Почему никто это не вычистит?
— Вычистит что? — спросил Аарон.
— Пруд! Ведь он же не всегда был такой.
— Нет. Я помню, когда в пруду была вода. Настоящая, чтобы пить. Но мама говорит, что она просто кончилась. Говорит, не может же это длиться вечно.
Сван пришлось отвернуться. Она поглядела в сторону, откуда они пришли, и увидела на холме одинокую фигуру, набиравшую в ведро грязный снег. Пить воду, полученную из талого серого снега, было равносильно медленной смерти, но все же это было гораздо лучше, чем ядовитый пруд.
— Я уже готова идти обратно, — сказала она мальчику и медленно направилась вверх по холму, нащупывая дорогу с помощью Плаксы.
На вершине Сван едва не споткнулась о тело, лежавшее у нее на пути. Она остановилась, посмотрела вниз: детский труп. Невозможно было сказать, мальчик это или девочка, но ребенок умер, лежа на животе, одной рукой вцепившись в землю. Другая, замерзшая, была сжата в кулак. Сван пристально смотрела на эти маленькие ручки.
— Почему здесь столько трупов? — спросила она.
— Потому что они здесь умерли, — сказал Аарон так, будто она была выжившей из ума старухой с тыквой вместо головы.
— Этот пытался что-то откопать.
— Должно быть, какие-то корешки. Иногда в земле можно откопать корешки, а иногда нет. Когда мы их находим, мама варит из них суп.
— Корешки? А какие корешки?
— Ты задаешь слишком много вопросов, — раздраженно сказал он и пошел вперед.
— Какие корешки? — медленно, но твердо повторила Сван.
— Я думаю, корешки злаков, — пожал плечами Аарон. — Мама говорит, здесь раньше было большое кукурузное поле, но все умерло. Ничего не осталось, только немножко корешков, если, конечно, кому-то повезет. Ну, пойдем! Я замерз.
Сван оглядела бесплодное поле между лачугами и прудом. Трупы лежали, как странные знаки препинания, выведенные на серой наклонной дощечке. Картина эта то слабела, то четче вырисовывалась у нее перед глазами, а то, что находилось под толстой коркой нароста, что бы это ни было, горело и саднило. Бледные замерзшие руки ребенка снова привлекли ее внимание. Что-то особенное было в этих ручках, и она подумала об этом, но она не знала — что. Ее тошнило от запаха пруда, и она снова последовала за Аароном к хижинам.
«Здесь раньше было большое кукурузное поле, — вспоминала она слова Аарона. — Но все умерло».
С помощью Плаксы она отгребла снег. Земля была темная и твердая. Если здесь и остались какие-то корешки, то они скрыты глубоко под коркой.
Они еще возвращались теми же проулками, когда Сван услышала ржание Мула — это был клич тревоги. Она ускорила шаг, постукивая перед собой магической лозой.
Когда они вышли из переулка рядом с хижиной Глории Бауэн, Мул пронзительно заржал, что означало гнев и страх. Она повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит, и наконец выяснила: около фургона толпились люди в лохмотьях и рвали его на части. Они кромсали полотняный тент на куски и дрались за обрывки, хватали одеяла, консервы, одежду и винтовки, лежавшие в повозке, и убегали.
— Прекратите! — крикнула Сван, но, конечно, никто не обратил на нее внимания.
Один из мародеров попытался выпрячь Мула, но конь взбрыкнул и лягнул так яростно, что грабителю не поздоровилось — его отбросило прочь. Кто-то хотел даже снять колеса с повозки.
— Прекратите! — закричала Сван и, спотыкаясь, бросилась вперед.
Человек, натолкнувшись на нее, сбил ее в холодную грязь и чуть не наступил. Рядом, в луже, двое мужчин дрались из-за одеяла. Борьба кончилась тем, что третий схватил это одеяло и удрал.
Открылась дверь хижины: Джош услышал крик Сван и теперь увидел, как рвут на части фургон их странствующего шоу. Его охватила паника. Это было все, что у них оставалось в этом мире! Вот побежал человек с охапкой свитеров и носков в руках, и Джош кинулся за ним, но поскользнулся в грязи. Грабители рассыпались во все стороны, уволакивая остатки парусины, всю еду, оружие, одеяла. Женщина с оранжевым шрамом через большую часть лица и шею попыталась стащить куртку со Сван, но девушка согнулась, и женщина с криком разочарования ударила ее. Когда Джош поднялся, нападавшая уже убежала в один из переулков.
К этому времени все грабители скрылись, а с ними и содержимое повозки, включая бо́льшую часть самого фургона.
— Черт побери! — неистовствовал Джош.
Ничего не осталось, кроме каркаса повозки и Мула, который еще продолжал храпеть и брыкаться.
«Мы прямо как выброшенные на берег, — подумал Джош. — Нечего есть, не осталось даже паршивого носка!»
— Ты как? — спросил он у Сван, подходя, чтобы помочь ей встать.
Стоящий около нее Аарон потянулся было, чтобы потрогать ее голову, похожую на тыкву, но в последнюю минуту отдернул руку.
— Нормально. — Плечо у нее слегка побаливало в том месте, куда ее ударили. — Думаю, все в порядке.
Джош заботливо помог Сван подняться.
— Они взяли все, что у нас было!
Это его беспокоило. В грязи лежали скудные остатки их имущества: помятая жестяная кружка, разодранная шаль, изношенный ботинок, который Расти все собирался починить, да так и не собрался.
— Если вы оставите здесь вещи просто так, то их обязательно украдут! — сказал Аарон умудренным тоном. — Это любой дурак знает!
— Ну, — вздохнула Сван, — может быть, им эти вещи нужнее, чем нам.
Джош хотел было скептически засмеяться, но сдержался. Она была права. У них-то имелись, по крайней мере, теплые куртки и перчатки, шерстяные носки и прочные ботинки, а наготу некоторых расхитителей прикрывали лишь лоскутки — и это было единственное сходство с садом Эдема.
Сван подошла к Мулу и успокоила старого коня, тихонько почесав ему нос. Однако, даже стоя спокойно, он продолжал тревожно и угрожающе фыркать.
— Заходи-ка внутрь, — сказал ей Джош. — Снова поднимается ветер.
Она направилась к нему и остановилась, когда Плакса наткнулась в грязи на что-то твердое. Сван осторожно наклонилась, пошарила по земле и подобрала темное овальное зеркало, которое кто-то уронил.
«Магическое зеркало», — подумала она, выпрямляясь.
Много времени прошло с тех пор, как она в него вглядывалась. Но теперь она обтерла его о джинсы и подняла перед собой, держа за ручку, на которой были вырезаны две маски, смотревшие в разные стороны.
— Что это такое? — спросил Аарон. — Ты видишь себя в нем?
Сван едва различала смутные очертания головы и подумала, что и в самом деле похожа на раздутую старую тыкву. Она опустила руку — и в зеркале как будто что-то сверкнуло. Девушка подняла его снова и повернула так, чтобы зеркало смотрело в другом направлении: она охотилась за вспышкой света и не могла ее найти. Тогда она подвинулась примерно на фут вправо, повернулась и затаила дыхание.
Всего в десяти футах от нее виднелась фигура, державшая светящийся круг, — теперь уже близко, совсем близко. Сван все еще не могла подробно разглядеть черты. Однако она смутно чувствовала — в этом лице что-то было не так. Оно было искажено и обезображено, но не так, как ее собственное. Сван подумала, что это, должно быть, женщина — просто по тому, как та держалась. Так близко, так близко — и все равно Сван знала, что если она повернется, то там ничего не окажется, кроме лачуг и переулков.
— Куда направлено зеркало? — спросила она Джоша.
— На север, — ответил он. — Мы приехали с юга. Оттуда. — Он показал в обратном направлении. — А что?
Он никогда не мог понять, что она видела, когда смотрела в эту штуку. Когда бы он ее ни спросил, она пожимала плечами и откладывала зеркало в сторону. Но оно всегда напоминало Джошу о строках из Библии, которые любила читать его мать: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно; тогда же лицом к лицу».
Раньше фигура со светящимся кругом света никогда не оказывалась так близко. Иногда она стояла так далеко, что свет лишь мерцал в зеркале. Сван не знала, чья это фигура или что это за кольцо света, но чувствовала, что это кто-то и что-то очень важное. А теперь женщина была совсем близко, и Сван подумала, что она, должно быть, где-то к северу от Мериз-Реста.
Она уже собиралась рассказать об этом Джошу, когда за левым плечом у нее возникло лицо прокаженного, похожее на пергамент. Чудовищная физиономия заполнила все зеркало, рот-трещина с серыми губами приоткрылся в усмешке, во лбу возник алый глаз с угольно-черным зрачком. На щеке, как прорезь, открылся второй рот, полный острых зубов, и они потянулись вперед, словно хотели укусить Сван сзади за шею.
Девушка повернулась так быстро, что вес головы едва не опрокинул ее. Дорога позади была пустынна.
Сван опустила зеркало. Для одного дня она и так видела достаточно. Если то, что показывает ей магическое стекло, правда, значит фигура с кольцом света в руках где-то очень близко.
Но еще ближе было то, что напомнило ей Дьявола из колоды Таро Леоны Скелтон.
Джош наблюдал, как Сван поднималась по ступенькам из шлакоблоков в хижину Глории Бауэн, затем посмотрел вдоль дороги на север. Все было тихо, только ветер относил в сторону дымок из трубы. Он опять взглянул на повозку и покачал головой. Джош считал, что Мул выбьет дерзость из любого, кто попытается украсть его, а больше уже и нечего было брать.
— Вот и вся наша еда, — сказал он в основном себе. — Каждая крошка, черт побери!
— А я знаю место, где можно поймать много больших цып, — сказал Аарон. — Хотите покажу? Вы их быстро наловите.
— Быстро наловим? Кого?
— Крыс, — сказал мальчик, будто каждый дурак знал, благодаря чему в Мериз-Ресте выжило в эти годы большинство людей. — Их мы сегодня и будем есть, если вы останетесь.
Джош с трудом сглотнул, но он уже был знаком с запахом и вкусом крысиного мяса.
— Надеюсь, у вас есть соль, — сказал он, поднимаясь вслед за Аароном по ступенькам. — Я люблю, чтобы было совсем соленое.
Не успев дойти до двери, он почувствовал, как напряглась кожа на затылке. Он услышал, что Мул храпит и ржет, и снова оглянулся на дорогу. У него появилось неприятное ощущение, что за ним следят, — нет, даже более того. Его вскрывают!
Но никого не было. Совсем никого.
Вокруг вихрился ветер, и в нем Джошу послышался какой-то царапающий звук — точно скрип несмазанных колес. Звук сразу же пропал.
Быстро темнело, и Джош знал, что в этом месте он не выйдет ночью на улицу даже за приличный бифштекс. Он вошел в хижину и закрыл дверь.

Часть десятая
Семена

Глава 59
Разжатая ладошка

Сван проснулась. Во сне она бежала через поле человеческих тел, которые колыхались, как пшеница на ветру, а за ней, косой срезая у них головы, руки, ноги, гналось чудовище с алым глазом, искавшее ее. Голова у Сван была слишком тяжелая, ноги увязали в желтой грязи, и она не могла бежать быстро. Тварь все приближалась, ее коса свистела в воздухе, как пронзительный крик. Вдруг Сван споткнулась о детский труп и упала, глядя на бледные мертвые ручонки: одна вцепилась в землю скрюченными пальцами, как когтями, а другая сжалась в кулак…
Она лежала на полу в хижине Глории Бауэн. Последние угольки за решеткой печи слабо светились и давали немного тепла. Сван медленно села и прислонилась к стене: образ детских рук запечатлелся у нее в сознании. Рядом на полу свернулся Джош, он крепко спал и тяжело дышал во сне. Ближе к печке сопел под тонким одеялом Расти, его голова лежала на лоскутной подушке. Глория проделала чудесную работу, вычистив и зашив раны, но сказала, что следующие два дня будут для него тяжелыми. С ее стороны было очень великодушно позволить им провести ночь под ее кровом и разделить с ней воду и немного тушеного мяса.
Аарон засыпал Сван вопросами о ее болезни и о том, на что похожа земля за пределами Мериз-Реста и что Сван видела. Глория велела сыну не докучать гостье, но девушке он не мешал: у мальчика был пытливый ум — редкий случай, заслуживающий внимания.
Глория рассказала им, что ее муж был баптистским священником в Винне, штат Арканзас. Радиация, идущая от Литл-Рока, убила в Винне множество людей, и Глория с мужем и маленьким сыном присоединились к каравану странников, искавших безопасное место. Но таких мест нигде не было. Четыре года спустя они осели в Мериз-Ресте, в то время процветающем поселении, построенном вокруг пруда. Здесь не было ни священника, ни церкви, и муж Глории начал своими руками возводить храм.
Но потом, сказала Глория, разразилась эпидемия тифа. Люди умирали десятками, и дикие животные выходили из леса пожирать трупы. Когда в общине закончились последние припасы, люди начали есть крыс, варили кору, корешки, кожу, даже суп из грязи. Однажды ночью церковь сгорела, и муж Глории погиб, стараясь ее спасти. Почерневшие руины еще стояли, потому что ни у кого не было ни энергии, ни желания отстраивать храм заново. Она и сын сумели выжить, потому что Глория была хорошей швеей и люди платили ей за починку одежды продуктами, кофе и домашней утварью.
— Такова история моей жизни, — сказала Глория, — вот как я стала старухой, когда мне едва исполнилось тридцать пять.
Сван вслушивалась в шум ветра. Принесет ли он ответ на загадку магического зеркала, спрашивала она себя, или унесет его дальше?
И совершенно неожиданно, когда ветер изменил направление, девушка услышала резкий собачий лай. Сердце замерло у нее в груди. Лай стал тише и пропал, потом зазвучал громче, где-то очень близко.
Этот лай Сван узнала бы где угодно.
Она хотела разбудить Джоша, чтобы сказать ему, что Киллер нашел дорогу, но великан храпел и бормотал во сне. Тогда она встала и с помощью лозы пошла к двери. Когда ветер подул в другую сторону, лай ослабел. Но ей было понятно, что он означал: «Скорее! Иди посмотри, что я тебе покажу!»
Она надела пальто, застегнула его на все пуговицы и выскользнула из хижины в беспокойную темноту.
Терьера не было видно. Джош распряг Мула, чтобы дать коню возможность позаботиться о себе, и тот ушел куда-то в поисках убежища.
Ветер снова вернулся, и лай вместе с ним. Откуда он долетал? Слева, подумала Сван. Нет, справа! Она сошла по ступенькам. Киллера рядом не было, и лай тоже пропал. Но она была уверена, что он доносился справа, может быть, из переулка, из того самого, которым Аарон водил ее показывать пруд.
Она колебалась. На улице было холодно и темно, только где-то в отдалении горел костер. Сван спросила себя, слышала ли она лай на самом деле или нет. Пса не было, только ветер выл в проулках и вокруг хижин.
Ей снова явился призрак ребенка с окоченевшими руками. Что же такое было в этих руках, что преследовало ее? Дело не только в том, что ладошки принадлежали мертвому ребенку, но и в чем-то намного большем.
Сван не знала точно, когда она приняла решение или сделала первый шаг. Но вдруг оказалось, что она идет по проулку, проверяя дорогу перед собой с помощью Плаксы, и приближается к полю.
Ее зрение затуманилось, зрячий глаз щипало от боли. Она шла вслепую, но не чувствовала паники, просто выжидала, надеясь, что сейчас не то время, когда видение растает и не вернется. Оно вернулось, и Сван пошла дальше.
Один раз она упала, споткнувшись о чей-то труп, и услышала поблизости чье-то рычание, но не обратила на него внимания. А потом перед ней раскинулось поле, едва освещенное отблеском отдаленного костра. Она пошла по нему, запах загубленного пруда раздражал ее обоняние, но она надеялась, что помнит дорогу.
Лай снова возник, с левой стороны. Сван повернула, чтобы последовать за ним, и закричала:
— Киллер! Ты где?
Но ветер унес ее слова.
Шаг за шагом Сван пересекала поле. Кое-где глубина снега составляла четыре или пять дюймов, но местами ветер уносил его, оставляя голую землю. Лай то усиливался, то слабел, иногда возвращаясь немного с другой стороны. Сван изменила курс на несколько градусов, но нигде на поле не видела терьера.
Лай прекратился.
Остановилась и девушка.
— Где ты? — позвала она.
Ветер налетал на нее, почти сбивая с ног. Она оглянулась на Мериз-Рест, увидела костер и несколько освещенных окон. Они казались такими далекими… Но она сделала еще шаг к пруду — и тогда дотронулась Плаксой до чего-то твердого на земле, почти у самых своих ног, и различила очертания детского тела.
Снова ветер сменил направление. И снова донесся лай, но теперь лишь как шепот, непонятно с какой стороны. Он звучал все тише, и как раз перед тем, как совсем затих, у Сван возникло странное ощущение, что это уже не лай старой, усталой собаки. В нем слышались молодость и сила всех дорог, которые еще предстоит пройти.
Звук пропал, и Сван оказалась наедине с детским трупом.
Она наклонилась и посмотрела на ручки: одна вцепилась в землю, другая сжата в кулак. Что же в этом такого знакомого? А потом она поняла: именно так она сама в детстве сажала семена. Одной рукой выкапывала лунку, а другой…
Сван схватила костлявый кулачок и постаралась разжать его. Он не поддавался, но она терпеливо разгибала пальцы и думала о том, что открывает лепестки цветка. Ладонь медленно выпустила то, что было в ней скрыто.
Шесть морщинистых зернышек кукурузы.
Одна рука копала лунку, а другая укладывала семена.
Семена.
Ребенок умер, не откапывая корешки. Ребенок умер, стараясь посадить иссохшие семена!
Она держала у себя в ладони зернышки. Была ли в них скрыта жизнь, или они оставались только холодными пустыми крошками?
«Здесь раньше было большое кукурузное поле, — сказал ей Аарон. — Но все умерло».
Она подумала о яблоне, расцветавшей для новой жизни. О зеленых ростках, повторивших контур ее тела. О цветах, которые давным-давно сажала в сухую, пыльную землю.
Здесь раньше было большое кукурузное поле.
Сван снова посмотрела на тело. Ребенок умер в странной позе. Почему он лежал ничком на холодной земле, вместо того чтобы свернуться и сохранить остатки тепла? Она мягко взяла его за плечо и постаралась перевернуть: послышался слабый треск отдираемой от земли примерзшей одежды, но само тело было легким, как шелуха початка.
Под телом лежал небольшой кожаный мешочек.
Сван дрожащей рукой подняла его, открыла и залезла двумя пальцами внутрь, уже зная, что там найдет. В мешочке были сухие зерна кукурузы. Ребенок защищал их теплом своего тела. Она поняла, что сделала бы то же самое и что у них, должно быть, было много общего.
Вот они, семена. Ей нужно теперь закончить работу, которую начал замерзший ребенок.
Сван отгребла снег и поскребла пальцами землю. Почва была глинистой и твердой, с льдинками и острыми камнями. Сван взяла целую горсть этой земли и стала отогревать ее; потом положила в нее одно зернышко и сделала то, что делала раньше, сажая семена в канзасскую пыль, — набрала полный рот слюны и выпустила ее прямо в ладони. Сваляла из земли шарик и катала его до тех пор, пока не почувствовала, как по ее косточкам поднимается покалывающее тепло, проходит по рукам и пальцам. Тогда она вернула комок на место, вжала в лунку, откуда его зачерпнула.
Это было первое семечко, посаженное Сван, но она не знала, выживет оно в измученной земле или нет.
Она взяла Плаксу, отползла на несколько футов от тела ребенка и зачерпнула еще пригоршню земли. То ли острый камень, то ли льдинка порезала ей палец, но она почти не замечала боли, вся сосредоточившись на работе. Покалывание усилилось, волнами проходя по телу, как ток по гудящим проводам.
Девушка переползла дальше и посадила третье зернышко. Холод забирался под одежду, пронизывая до костей, но через каждые два-три фута она упрямо набирала в ладони землю и сажала по зернышку. Кое-где грунт промерз насквозь и не поддавался, как гранит, и Сван приходилось выбирать другое место; она обнаружила, что земля, лежащая под снегом, мягче, чем там, где снег унесло ветром. Тем не менее вскоре девушка ободрала руки, из порезов стала сочиться кровь. Капли крови попадали на семена и на почву и смешивались с ними. Сван медленно и методично, без пауз, продолжала работать.
Ей не хотелось сажать семена у пруда, и вместо этого она повернула обратно к Мериз-Ресту и принялась за другой ряд. Далеко в лесу завыло какое-то животное — высоким, пронзительным голосом. Сван не отвлекалась от работы, окровавленные руки шарили в снегу в поисках оттаявшей грязи. Холод наконец пробрал ее, пришлось остановиться и съежиться. Ледяная корка, образовавшаяся на носу, мешала дышать, еле видевший глаз почти закрылся от мороза. Сван прилегла и задрожала. Ей пришло в голову, что она наберется сил, если немного поспит. Просто немного отдохнет. Всего несколько минут, а потом снова вернется к работе.
Что-то толкнуло ее в бок. Она чувствовала себя слабой и разбитой и не стала поднимать голову, чтобы посмотреть, что это. Ее опять что-то толкнуло, на этот раз гораздо сильнее. Сван приподняла голову, обернулась и взглянула вверх.
Ее лица коснулось теплое дыхание. Над ней стоял Мул, неподвижный, будто высеченный из темного пестрого камня. Сван снова захотелось лечь, но Мул толкнул ее носом в плечо. Он тихо, гортанно заржал, и из его ноздрей, как пар из чайника, вырвалось теплое дыхание.
Он не даст ей уснуть. Теплый воздух, который выдыхал конь, напоминал о том, как близко она подошла к тому, чтобы сдаться. Если она еще полежит здесь, то замерзнет. Нужно снова двигаться, восстановить кровообращение.
Мул толкнул ее настойчивее, Сван села и сказала:
— Ладно-ладно.
Девушка подняла к его морде перемазанную и окровавленную руку, и конь облизал ее раны.
Она снова стала сажать семена из мешочка, а Мул шел в нескольких шагах позади нее, настороженно подняв уши и вздрагивая при каждом зверином крике в лесу.
Сван принуждала себя продолжать работу, но с каждым часом холодало сильнее, и все становилось зыбким и смутным, как будто она работала под водой. Дыхание Мула чуть согревало ее, и тогда она чувствовала в темноте вокруг какое-то крадущееся движение, все ближе и ближе. Она услышала рядом звериный крик, и Мул ответил хриплым, предупреждающим ржанием. Сван по-прежнему подгоняла себя, очищая землю от снега и набирая в ладони грязь, а потом опуская ее обратно в лунки вместе с семенами. Каждое движение пальцев давалось с огромным трудом, и она знала, что запах ее крови привлекал из леса животных.
Но необходимо было закончить работу. В кожаном мешочке оставалось еще около тридцати-сорока семян, и Сван решила посадить их все. Покалывающие токи проходили по ее костям, становились все сильнее, почти до боли, и в темноте ей казалось, что она видит случайные крошечные вспышки — огоньки, слетающие с ее окровавленных пальцев. Она почувствовала слабый запах гари, как бывает при перегревании электрической розетки и коротком замыкании. Лицо Сван под маской наростов горело от боли. Когда зрение вдруг изменило ей, она несколько минут работала в полной слепоте, пока способность видеть не вернулась к ней. Она заставляла себя пройти три-четыре фута и высаживала по одному семечку.
Какое-то животное — Сван подумала, что рысь, — завыло где-то слева, в опасной близости. Девушка напряглась, ожидая нападения, услышала ржание Мула и почувствовала, как простучали по земле его копыта, когда он проскакал мимо нее. Затем рысь взвизгнула, послышались какие-то тревожные звуки, шум борьбы в снегу — и примерно через минуту ее лицо снова было согрето дыханием Мула. В ответ завыло другое животное, на этот раз справа, и Мул пронесся туда. Сван услышала визг боли и короткое ржание Мула, когда он лягнул кого-то, затем копыта простучали по земле. Он вернулся к ней, и она посадила еще одно зернышко.
Сван не знала, сколько еще произошло таких нападений. Она вся отдалась работе, и вскоре у нее осталось только пять семян.
Едва на востоке забрезжил свет, Джош проснулся в хижине Глории Бауэн и понял, что Сван нет. Он позвал женщину и ее сына, и они вместе стали прочесывать переулки Мериз-Реста. Именно Аарон выбежал посмотреть в поле и вернулся, крича, чтобы Джош и мама шли быстрее.
Они увидели лежавшую на земле скрюченную фигуру. К ней жался Мул. Когда к ним подбежал Джош, конь поднял голову и тихо заржал. Джош чуть не налетел на тушу убитой рыси — из ее бока росла лишняя лапа — и увидел рядом еще одну тварь, которая тоже, наверное, была рысью, но сказать наверняка не представлялось возможным, настолько она была искромсана.
Бока и ноги Мула были покрыты рваными ранами, а возле Сван лежали еще три затоптанных хищника, все со смертельными переломами.
— Сван! — закричал Джош, когда подбежал к ней и упал на колени.
Она не шелохнулась, и он обнял ее хрупкое тело.
— Проснись, милая! — сказал он, встряхивая ее. — Ну же, проснись!
Воздух был обжигающе холодным, но Джош чувствовал тепло, исходившее от Мула. Он встряхнул девушку еще сильнее:
— Сван! Проснись!
— Боже мой! — прошептала Глория, стоя сзади Джоша. — Ее руки!
Джош тоже увидел их и поморщился. Они распухли, покрылись грязью и запекшейся черной кровью, ободранные пальцы походили на когти. В правой ладони был зажат кожаный мешочек, а в левой лежало единственное засохшее зернышко, перемазанное почвой и кровью.
— О боже… Сван…
— Мама, она умерла? — спросил Аарон, но Глория не ответила. Аарон сделал шаг вперед. — Она не умерла, мистер! Ущипните ее, и она проснется!
Джош дотронулся до запястья Сван. Прощупывался слабый пульс. Из уголка его глаза на ее лицо упала слеза.
Девушка глубоко вдохнула и медленно, со стоном выдохнула. Задрожав всем телом, она начала подниматься с земли, возвращаясь из такого места, где очень темно и холодно.
— Сван! Ты меня слышишь?
Голос, приглушенный и очень далекий, обращался к ней. Ей показалось, она узнает его. Руки у нее болели… так болели!
— Джош? — прозвучал почти шепот, но сердце у Хатчинса екнуло.
— Да, дорогая. Это Джош. Не беспокойся, мы сейчас отнесем тебя в тепло.
Он поднялся с девушкой на руках и повернулся к израненной, измученной лошади:
— Тебе я тоже найду теплое местечко. Пойдем, Мул.
Конь с трудом встал на ноги и пошел следом.
Аарон увидел на снегу магическую лозу Сван и поднял ее. Он с любопытством потыкал ею в мертвую рысь со второй шеей и головой, росшей прямо из живота, а потом побежал вслед за Джошем и мамой.
Удерживая голову, Сван старалась открыть глаз. Веко полностью затекло. Вязкая жидкость сочилась из уголка, и глаз горел так сильно, что ей пришлось закусить губу, чтобы не кричать. Другой глаз, давно закрывшийся, пульсировал и бился. Она подняла руку, чтобы дотронуться до лица, но пальцы ее не слушались.
Джош услышал, как она что-то шепчет, и сказал:
— Мы уже почти дошли, деточка. Еще несколько минут. Продержись немного.
Он знал, насколько Сван была близка к смерти. Девушка снова заговорила, и на этот раз он ее понял, но перепросил:
— Что?
— Мой глаз, — повторила Сван. Она старалась говорить спокойно, но голос у нее дрожал. — Джош… Я ослепла.

Глава 60
Сван и здоровяк

Лежа на постели из листьев, Сестра ощутила около себя движение. Она очнулась от сна и стальной хваткой стиснула чье-то запястье.
Рядом с ней на коленях стоял Робин Оукс. В длинных каштановых волосах парня торчали перья и кости, а глаза переполнял свет. На его лице с заострившимися чертами играли пестрые отблески: он открыл кожаный футляр и попытался вытащить оттуда кольцо. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга.
— Нет, — сказала Сестра.
Другой рукой она взялась за кольцо, и Робин отпустил его.
— Не кипятись, — коротко сказал он, — я его не сломал.
— Слава богу! Кто позволил тебе копаться в моих вещах?
— А я и не копался. Я смотрел. Немного.
Захрустев суставами, Сестра села. В пещеру заглядывал мрачный день. Большинство юных разбойников еще спали, но двое мальчишек свежевали пару не то кроликов, не то белок, а еще один разводил костер, чтобы приготовить завтрак. У дальней стены пещеры рядом со своим пациентом прикорнул Хью, а Пол спал на тюфяке из листьев.
— Это важная для меня вещь, — сказала она Робину. — Ты даже не представляешь насколько. Оставь ее в покое, ладно?
— Заверни его. — Робин встал. — Я как раз клал эту странную штуку обратно и собирался рассказать тебе о Сван и о том здоровяке. Но теперь забудь — проехали.
Он направился посмотреть, как дела у Баки.
Всего несколько секунд ушло на то, чтобы Сестра сообразила: «Сван. Сван и здоровяк».
Она никому не рассказывала о своих прогулках во сне. Ничего не говорила о слове «Сван» и об отпечатке ладони, словно выжженном на стволе цветущего дерева. Откуда же Робин Оукс мог знать об этом, если только он тоже не прогуливался во сне?
— Подожди! — крикнула она.
Ее голос прогудел в пещере, как звук колокола. И Пол, и Хью стряхнули с себя дрему. Мальчишки тоже проснулись и потянулись за копьями и ружьями. Робин остановился на полпути.
Она заговорила, с трудом подыскивая слова. Встав, она приблизилась к нему, подняв стеклянное кольцо повыше:
— Что ты в нем видел?
Робин взглянул на мальчишек, снова на Сестру и пожал плечами.
— Ты ведь что-то видел? — Сердце у нее колотилось. Пестрые вспышки в кольце пульсировали все быстрее. — Видел же! Ты ходил во сне?
— Что во сне?
— Сван, — сказала Сестра. — Ты видел слово, написанное на стволе? На дереве, покрытом цветами. И ты видел след руки, отпечатанный на нем огнем? — Она держала стекло у него перед лицом. — Ну ведь видел же, скажи?
— Э-э, — он покачал головой, — ничего такого.
Она замерла, потому что он явно говорил правду.
— Пожалуйста, — попросила она, — расскажи мне, что ты видел.
— Я… вытащил его из твоей сумки примерно час назад, когда проснулся, — сказал Робин тихим почтительным голосом. — Просто хотел подержать его, просто посмотреть. Я раньше не видел ничего похожего, а после того, что случилось с Баки, понял, что оно особенное.
Он помолчал несколько секунд, как будто снова загипнотизированный, и продолжил:
— Я не знаю, что это такое, но хочется держать его и смотреть, как переливаются все эти цвета и краски. Я взял его, отошел и сел здесь. — Робин указал на свою постель из листьев в дальнем углу пещеры. — Я не собирался держать его долго, но… цвета стали меняться. Сложилась картинка — не знаю, наверно, это звучит немного безумно, правда?
— Продолжай.
И Пол, и Хью смотрели на него. Мальчики тоже прислушивались.
— Я просто следил за изображением вроде мозаики, что была на стенах церкви в приюте: если смотреть на нее долго, то можно поклясться, что картинки оживают и начинают двигаться, вот на что это было похоже. Но только вдруг оно перестало быть картинкой. Все стало реальным, я стоял на поле, покрытом снегом. Дул ветер, и все было таким смутным — но, черт побери, какой там был холод! Я увидел что-то на земле и сначала подумал, что это куча тряпок, но потом понял: это человек. Рядом с ним в снегу лежала лошадь. — Он смущенно посмотрел на Сестру. — Странно, да?
— Что еще ты видел?
— По полю бежал огромный мужик. На нем была черная маска, он прошел в шести-семи футах прямо передо мной. Я испугался до чертиков и хотел отпрыгнуть, но он пробежал дальше. Клянусь, я даже видел его следы на снегу. И я слышал, как он кричит: «Сван!» Я слышал это так же хорошо, как сейчас слышу собственный голос. Здоровяк казался испуганным, встревоженным. Потом он встал на колени около этой фигуры и, похоже, старался ее разбудить.
— Ее? Что ты имеешь в виду — ее?
— Девушку. Я думаю, он звал ее по имени — Сван.
«Девушка!» — подумала Сестра. Девушка по имени Сван — вот к кому вело их стеклянное кольцо!
Голова у нее шла кругом. Она почувствовала слабость и вынуждена была на минуту закрыть глаза, чтобы удержать равновесие. Когда она снова их открыла, стеклянное кольцо неистово пульсировало.
Пол встал. Хотя он и перестал верить в силу кольца — еще до того, как Хью спас мальчика, — он буквально дрожал от волнения. Больше не имело значения то, что он ничего не видит в стекле, — может быть, причина крылась в том, что он был слепцом и не мог хорошенько вглядеться. Может, в том, что он отказался верить во что-либо вне себя или его мозг был закрыт для сложного. Но если этот парень видел в стекле реальные картины, если он тоже «ходил во сне», как Сестра, тогда, может, они ищут кого-то, кто действительно где-то существует?
— Что еще? — спросил он Робина. — Ты еще что-нибудь видел?
— Когда я собирался отпрыгнуть от этого громилы в черной маске, я что-то заметил на земле, прямо перед собой. Какое-то животное, все искореженное и в крови. Я не знаю, что это было, но отделали его здорово.
— Мужчина в маске, — озабоченно сказала Сестра. — Ты не видел, откуда он пришел?
— Нет. Как я уже сказал, все было смутно, как в тумане. Дым, похоже. Я ощущал в воздухе сильный запах дыма, а еще стоял очень крепкий, скверный запах. Мне кажется, там были еще двое, но не уверен. Изображение стало меркнуть. Мне не понравился этот противный запах, и я захотел снова вернуться сюда. А потом я уже сидел здесь с этой штукой в руках. Вот и все.
— Сван, — прошептала Сестра и взглянула на Пола. Он смотрел широко открытыми от удивления глазами. — Мы ищем девушку по имени Сван.
— Но где нам ее искать? — вопросил Пол. — Бог ты мой, это поле может находиться где угодно — в миле отсюда или в сотне миль!
— Ты что-нибудь видел еще? — спросила Сестра парня. — Что-нибудь приметное: сарай, дом? Хоть что-то?
— Просто поле. В некоторых местах покрытое снегом, а в других снег уже сдуло. Я говорил, видение было таким реальным, что я чувствовал холод… и это казалось жутким. Наверное, потому-то я и дал тебе поймать меня, когда засовывал эту штуку обратно в твою сумку. Наверное, мне хотелось кому-то рассказать об этом.
— Как же мы можем найти поле без всяких примет? — спросил Пол. — Нет никакой возможности.
— Прошу прощения, — вмешался Хью, поднимаясь с помощью костыля.
Все посмотрели на него.
— На самом деле мне это все неведомо, — сказал он, когда встал устойчиво. — Но я знаю: то, что вы видите в стекле, вы считаете реально существующим местом. Думаю, я меньше всех на земле понимаю такие вещи. Но мне кажется, что если вы ищете какое-то конкретное место, то могли бы начать с Мериз-Реста.
— Почему именно оттуда? — спросил его Пол.
— Потому что там, в Моберли, у меня была возможность встречаться с путешественниками, — ответил он. — Так же, как я встретил тебя и Сестру. Я считал, что путники должны пожалеть одноногого нищего… К сожалению, обычно я ошибался. Но помню человека, который проходил через Мериз-Рест. Он сказал мне, что там высох пруд. И еще он говорил, что в Мериз-Ресте пахнет нечистотами. — Хью посмотрел на Робина. — Ты сказал, что чувствовал скверный запах и еще дым. Правильно?
— Да, в воздухе чувствовался дым.
— Дым. Дымоходы, — кивнул Хью. — Костры тех, кто пытается согреться. Я думаю, что поле, которое вы ищете, если оно существует, должно находиться около Мериз-Реста.
— Далеко отсюда до него? — спросила Сестра у Робина.
— Наверное, миль семь-восемь. Может быть, больше. Я там никогда не был, но мы, конечно, грабили людей, едущих туда и оттуда. Хотя это было раньше. Сейчас не так уж много народа туда едет.
— Джипу не хватит горючего, чтобы преодолеть это расстояние, — напомнил Пол Сестре. — Сомневаюсь, что мы хоть милю проедем.
— Я не имел в виду семь-восемь миль по дороге, — поправил Робин. — Семь-восемь — это напрямую. На юго-запад, через лес, но это тяжелое путешествие. Шестеро моих ребят ходили туда примерно год назад разведать дорогу… Двое вернулись и сказали, что там, в этом Мериз-Ресте, нет ничего стоящего и жители, если бы могли, сами бы нас ограбили.
— Если нельзя проехать, придется пойти пешком, — решила Сестра, взяла сумку и сунула туда стеклянное кольцо. Руки у нее дрожали.
— Сестра, — сказал, хмыкнув, Робин, — не в обиду будь сказано, но ты сумасшедшая. Семь миль пешком — это не шутка. Знаешь, мы, возможно, спасли вам жизнь, остановив ваш джип. Если бы мы этого не сделали, вы сейчас уже наверняка замерзли бы до смерти.
— Нам — или хотя бы мне — нужно добраться до Мериз-Реста. Пол и Хью решают за себя. Я прошла не семь, а черт знает сколько миль, чтобы добраться сюда, и небольшой мороз меня не остановит.
— Дело не просто в расстоянии или в холоде. Дело в том, что прячется там, в лесу.
— Что? — тревожно спросил Хью, покачнувшись на костыле.
— Весьма любопытные создания. Выглядят так, будто их вывели в питомнике безумного врача. Голодные. Вы же не хотите, чтобы один из них схватил вас ночью в лесу?
— Пожалуй, нет, — согласился Хью.
— Мне необходимо попасть в Мериз-Рест, — твердо сказала Сестра, и по выражению ее лица Робин понял, что она решилась. — Все, что мне нужно, — это немного еды, теплая одежда и мой дробовик. Я вполне справлюсь.
— Сестра, ты не пройдешь и мили, как заблудишься или тебя съедят.
Она посмотрела на Пола Торсона и спросила:
— Пол, ты все еще со мной?
Ее спутник нерешительно поглядел сперва на тусклый свет у входа в пещеру, а потом на костер. Мальчишки добывали огонь трением.
«Черт побери! — подумал он. — У меня никогда так не получалось, когда я был юным скаутом».
Но может, еще не поздно научиться. Тем не менее они зашли слишком далеко и, возможно, уже близки к ответу. Он следил за тем, как вспыхивает и разгорается костер, но про себя уже решил:
— Я с тобой.
— Хью? — спросила она.
— Я хочу пойти с тобой, — сказал он. — Правда хочу. Но у меня пациент. — Он взглянул на спящего мальчика. — Мне интересно узнать, что и кого вы найдете, когда доберетесь до Мериз-Реста, но, думаю, я нужен здесь. Сестра, прошло много времени с тех пор, как я чувствовал себя полезным. Ты понимаешь?
— Да. Я понимаю.
Она и сама уже решила отговорить Хью от того, чтобы идти. Он никак не смог бы преодолеть такое расстояние на одной ноге и только задерживал бы их. Она посмотрела на Робина.
— Мы хотим уйти, как только соберем вещи. Мне нужен мой дробовик и патроны, если вы не возражаете.
— Одного дробовика будет мало.
— Тогда вы наверняка отдадите нам ружье Пола и патроны к нему. А мы можем взять любую еду и одежду, какую вам не жалко.
Робин засмеялся, но глаза у него оставались суровыми.
— Нас ведь считают разбойниками, Сестра!
— Верните нам то, что отняли у нас, вот и все. И будем считать, что мы квиты.
— Кто-нибудь говорил тебе, что ты сумасшедшая? — спросил Робин.
— Да. И гораздо грубее, чем ты.
Слабая улыбка медленно появилась на его лице, и взгляд смягчился.
— Ладно, — сказал он. — Вы получите свое барахло обратно. Пожалуй, вам оно нужнее, чем нам. — Потом задумался и добавил: — Подожди-ка!
Он подошел к своему ложу из листьев, наклонился и стал что-то перебирать в коробке, полной жестянок, ножей, часов, обувных шнурков и прочего. Нашел то, что искал, и вернулся к Сестре.
— Вот, — сказал он, вкладывая что-то ей в руку. — Это вам тоже понадобится.
Это был маленький металлический компас, который выглядел так, будто только что появился из сундучка мастера.
— Он работает, — заверил Робин. — По крайней мере, работал, когда я пару недель назад снял его с мертвеца.
— Спасибо. Я надеюсь, что мне он принесет больше счастья, чем своему прежнему хозяину.
— Да. Что ж… Это вы тоже можете взять, если хотите.
Робин расстегнул коричневую куртку у горла. На бледной коже выделялось маленькое тусклое распятие на серебряной цепочке. Он стал снимать его, но Сестра коснулась его руки, чтобы остановить паренька.
— Это и у меня есть. — Она сдвинула в сторону шерстяной шарф у шеи, чтобы показать шрам в форме распятия, который выжгли ей давным-давно, в кинотеатре на Сорок второй улице. — У меня есть свое.
— Да, — кивнул Робин, — что есть, то есть.
Полу и Сестре вернули их куртки, свитеры и перчатки вместе с оружием и патронами для «магнума» Пола и дробовика Сестры. В походную сумку, которую отдали Сестре вместе с ножом и ярко-оранжевой шерстяной шапкой, положили банку печеных бобов и немного сушеного беличьего мяса. Робин дал им обоим наручные часы, а пошарив еще в одной коробке с добычей, нашел три кухонные спички.
Пол слил остаток бензина из бака джипа в пластиковую бутылку из-под молока. Дно оказалось едва прикрыто, но бутылку надежно запечатали лентой и упаковали в большой баул, чтобы было чем подбодрить огонь.
Было уже светло, как в середине дня. Над ними висело тусклое небо, и нельзя было сказать даже то, в какой стороне солнце. Часы Сестры показывали десять двадцать две, а часы Пола — три тринадцать. Пора было идти.
— Готов? — спросила Сестра.
Пол мгновение с тоской смотрел на костер, потом решительно сказал:
— Да.
— Желаю удачи! — крикнул Хью, ковыляя ко входу в пещеру.
На морозе Сестра подняла руку в перчатке и поправила у горла воротник и шарф. Потом она проверила компас, и Пол пошел следом за ней в лес.

Глава 61
Скромное желание

— Вот он! — Глория указала на остов какого-то сарая из серых досок, наполовину скрытого деревьями. Две другие постройки разрушились, из одной торчала осыпавшаяся красная кирпичная труба.
— Аарон недавно нашел это место, — сказала она, когда Джош подошел с ней к сараю. Мул брел следом. — Но никто здесь не живет.
Она двинулась к хорошо протоптанной дорожке, которая уходила в лес мимо разрушенных строений.
— Яма уже довольно близко.
Яма, как понял Джош, служила общине местом для захоронений — траншея, в которую за прошедшие годы опустили сотни тел.
— Джексон обычно произносил над мертвым несколько слов, — сказала Глория. — Теперь, когда его не стало, их просто сбрасывают вниз и забывают. — Она взглянула на него. — Вчера ночью Сван была недалека от того, чтобы присоединиться к ним. Как по-твоему, что она делала на поле?
— Не знаю.
Когда они принесли ее в хижину, Сван впала в бессознательное состояние. Глория и Джош вымыли ей руки и перевязали полосками ткани. Сван вся горела. Они оставили Аарона и Расти следить за ней, а Джош отправился выполнять свое обещание найти убежище для Мула. Великан места себе не находил от беспокойства. Без лекарств, без полноценной пищи, даже просто без нормальной питьевой воды — какая у нее могла быть надежда? Ее здоровье было настолько подорвано истощением, что лихорадка могла ее убить. Он вспомнил последние слова, которые она ему сказала: «Джош, я ослепла». Его пальцы сжались в кулаки.
«Сберегите дитя, — подумал он. — Конечно. Ты справился на славу».
Джош не знал, почему Сван прошлой ночью тихонько ушла из хижины, но было очевидно: она копалась в твердой земле. Благодарение Господу, Мул понял, что она в опасности, иначе сегодня им пришлось бы нести тело Сван в… Нет, он отказывался думать об этом. Ей станет лучше. Он верил, что станет.
Они прошли мимо ржавых останков какого-то автомобиля — без дверей, колес, мотора и капота, и Глория распахнула дверь сарая. Внутри было темно и зябко, зато не гулял ветер. Вскоре глаза Джоша привыкли к сумраку. В сарае было два стойла, немного соломы на полу и кормушка, в которой Джош мог растопить снега для Мула. На стенах висели веревки и упряжь, но не было окон, через которые могли бы забраться какие-нибудь звери. Место казалось достаточно безопасным, чтобы можно было оставить коня и укрыть от непогоды.
У другой стены сарая Джош увидел кучу хлама и подошел осмотреть ее. Он обнаружил несколько сломанных стульев, светильник без ламп и проводов, небольшую газонокосилку и моток колючей проволоки. Поверх другой кучи лежало голубое одеяло, изъеденное мышами. Джош поднял его посмотреть, что под ним.
— Глория, — позвал он тихо, — подойди. Взгляни.
Она подошла, и Джош провел пальцами по треснувшему экрану телевизора.
— Я давненько не смотрел, — сказал он задумчиво. — Думаю, рейтинги передач сейчас довольно низкие? — Он нажал на кнопку и стал переключать каналы, но тумблер сломался у него в руках.
— Никакого от него проку, — махнула рукой Глория, — как и от всего остального.
Телевизор стоял на чем-то вроде вращающегося столика. Джош поднял его, перевернул, снял крышку, чтобы добраться до ламп и перепутанных проводов. Он почувствовал себя пещерным человеком, забравшимся в волшебный ящик, который был когда-то привычной роскошью — нет, необходимостью — для миллионов американских домов. Без электричества телевизор был бесполезен, как камень, — может быть, даже хуже, потому что камнем можно было воспользоваться для охоты на грызунов.
Джош отодвинул телевизор к другому добру и подумал, что нужен кто-то более развитый, чем он, чтобы пустить по проводам ток и оживить прибор. Он нагнулся и нашел на полу коробку, полную чего-то, похожего на старые деревянные подсвечники. В другом ящике стояли пыльные бутылки. Он заметил несколько клочков бумаги, разбросанных по полу, и поднял один. Это было объявление: «Аукцион антиквариата! Блошиный рынок Джефферсон-Сити, 5 июня! Приходите пораньше, оставайтесь подольше!» Он разжал руку и дал объявлению со звуком, похожим на вздох, опуститься обратно на пол, к другим обрывкам древних новостей.
— Джош! Что это?
Глория коснулась вращающегося столика, нашла небольшую ручку и повернула ее: раздалось дребезжание цепи, которая двигалась в ржавом механизме. Валики вращались с трудом, болезненно, как поворачивается во сне старый человек. От ручки пришли в движение рычаги на резиновых прокладках: они опустились, быстро нажали на валики, а затем вернулись в первоначальное положение. Джош увидел небольшой металлический поднос, прикрепленный к другой стороне столика. Он поднял несколько объявлений и положил их на поднос.
— Крутани ручку еще раз, — сказал он, и они увидели, как валики и рычаги захватывают по одному листу бумаги, затаскивают их через щель в глубину машины и выносят на другой поднос с противоположной стороны. Джош нашел выдвижную панель, отодвинул ее и заглянул внутрь устройства: валики, металлические подносы и высохшие пористые поверхности, которые, как догадался Джош, были когда-то чернильными подушечками.
— Это печатный станок, — заключил он. — Ну и что теперь с ним делать? Должно быть, старая погремушка, но в хорошей форме. — Он коснулся дубового корпуса. — Кто-то делал его с любовью. Стыдно бросать его ржаветь здесь.
— Ржаветь можно и здесь, так же как и в любом другом месте, — проворчала она. — Проклятая вещь.
— Что?
— Джексон при жизни хотел печатать газету — просто небольшой листок. Он сказал, что, если у нас будет что-то вроде городской газеты, это заставит людей ощутить свою общность. Знаешь, люди проявляют интерес к другим, не замыкаются. Он даже не знал, что здесь есть эта штуковина. Конечно, это была всего лишь мечта. — Глория провела рукой по дубовой поверхности. — У него была не одна мечта, и все они погибли.
Ее рука коснулась Джоша и быстро отдернулась.
На мгновение воцарилось неловкое молчание. Джош все еще чувствовал тепло ее ладони на своей руке.
— Он, должно быть, был чудесным человеком, — предположил он.
— Да. У него были доброе сердце и крепкая спина, и он не боялся испачкать руки. До того как я встретила Джексона, я вела довольно скверную жизнь. Водилась с плохой компанией и здорово пила. Жила самостоятельно с тринадцати лет. — Она слегка улыбнулась. — Девочки быстро растут. Однако он не побоялся замарать о меня руки, потому что я, конечно, погибла бы, если бы он не вытащил меня. А ты? У тебя есть жена?
— Да. Бывшая жена. И два сына.
Глория повернула ручку и стала смотреть, как работают валики.
— Что с ними стало?
— Они были в Южной Алабаме. Я имею в виду, когда упали бомбы. — Джош глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — В Мобиле. Там есть военно-морская база. Подводные лодки и все виды кораблей. По крайней мере, тогда там была база. — Он следил, как Мул устраивается на соломе. — Может быть, они еще живы. Может, нет. Я… Наверное, мне не надо бы так думать, но… Я отчасти надеюсь, что они погибли семнадцатого июля. Надеюсь, что умерли, когда смотрели телевизор, или ели мороженое, или загорали на пляже. — Его глаза нашли глаза Глории. — Я просто думаю, так было бы лучше. Разве плохо желать этого?
— Нет, это вполне нормальное желание, — откликнулась Глория. На этот раз ее ладонь коснулась руки Джоша и не отдернулась. Другая ее рука поднялась и осторожно провела по черной маске. — Как ты выглядишь под этой штукой?
— Я был безобразен. А теперь я убийственно отвратителен.
— Болит? — Она коснулась грубой серой кожи, которая затянула правую глазницу.
— Иногда жжет. Иногда так зудит, что я едва терплю. А иногда… — Он замолк.
— Иногда что?
Он не мог решиться, сказать ли ей то, чего никогда не говорил ни Сван, ни Расти.
— Иногда, — тихо признался он, — у меня такое чувство, будто лицо меняется, как бы смещаются кости. Чертовски больно.
— Может, заживет?
Ему удалось слабо улыбнуться.
— Как раз то, что мне нужно, — проблеск оптимизма. Спасибо, но я думаю, что это неизлечимо. Эти наросты твердые, как бетон.
— У Сван худший случай из всех, что я видела. Похоже, она едва дышит. Теперь, с этой лихорадкой, она… — Глория умолкла, потому что Джош направился к двери. — Вы с ней через многое прошли вместе?
Джош остановился.
— Да. Если она умрет, я не знаю, что я… — Он осекся, опустил голову, снова поднял. — Сван не умрет, — твердо сказал он. — Не умрет. Пойдем, нам лучше вернуться.
— Джош! Подожди, ладно?
— Что такое?
Глория дотронулась до ручки станка, погладила пальцами гладкую дубовую поверхность.
— Ты прав насчет этого. Нельзя, чтобы он здесь стоял и ржавел.
— Ты же сказала, что здесь ему так же хорошо, как и в любом другом месте.
— В моей хижине будет лучше.
— В твоей хижине? Для чего тебе нужна эта штуковина? Она бесполезна!
— Сейчас — да. Но может, так будет не всегда. Джексон был прав, для Мериз-Реста было бы чудом иметь что-то вроде газеты. Не ту пакость, которую людям раньше совали в почтовые ящики, а, возможно, просто листок бумаги, чтобы рассказать народу, кто родился, кто умер, у кого есть ненужная одежда, а кому не в чем ходить. Сейчас люди, живущие через дорогу, — чужие друг другу, но такой листок может всех объединить.
— Я думаю, что большинство жителей в Мериз-Ресте больше интересует пропитание на завтра, а ты?
— Да — сейчас. Но Джексон был умным человеком, Джош. Если бы он знал, что эта штука пылится здесь среди хлама, он бы перетащил ее домой на собственном горбу. Я не хочу сказать, что знаю, как писать, и все такое — черт подери, я едва умею говорить правильно, — но это может стать первым шагом к тому, чтобы снова сделать Мериз-Рест настоящим городом.
— А бумага? — спросил Джош. — А чернила?
— Вот бумага. — Глория подняла пачку объявлений. — И я умею делать краску из грязи и сапожного крема. Я смогу разобраться, как сделать чернила.
Джош опять хотел возразить, но понял, что Глория вдруг изменилась, глаза ее возбужденно блестели, и от этого она выглядела лет на пять моложе.
«Она приняла вызов, — подумал он, — и постарается сделать мечту Джексона явью».
— Помоги мне, — убеждала она. — Пожалуйста.
Хатчинс понял, что она настроена решительно.
— Хорошо, — ответил Джош. — Бери за другой конец. Эта штука может оказаться тяжелой.
Две мухи поднялись с верхушки печатного пресса и закружились вокруг головы Джоша. Третья неподвижно сидела на телевизоре, а четвертая лениво жужжала под самой крышей сарая.
Станок оказался легче, чем они думали, и вытащить его из сарая удалось без труда. Они поставили его снаружи, и Джош вернулся, чтобы заняться Мулом. Конь нервно ржал, делая круги по стойлу. Джош почесал ему морду, чтобы успокоить, как много раз делала Сван, и укрыл синим одеялом.
На руку Джоша села муха. Ее прикосновение обожгло его, как будто это была оса.
— Черт побери! — сказал Джош и прихлопнул ее. Осталась подергивающаяся серо-зеленая масса, но руку еще саднило от боли. Он вытер ее о брюки.
— Тебе здесь будет хорошо, — сказал Джош взволнованному коню, почесывая ему шею. — Я навещу тебя попозже, ладно?
Закрывая дверь сарая, он надеялся, что не ошибся, оставив коня одного. Похоже, сарай защитит Мула — по крайней мере, от холода и рысей. От мух Мулу придется защищаться самому.
Глория и Джош потащили станок по дороге.

Глава 62
Принц дикарей

Под вечеревшим небом через мертвый сосновый лес, где ветер устраивал заносы высотой до пяти футов, пробирались двое.
Сестра внимательно наблюдала за стрелкой компаса и постоянно держала курс на юго-запад. В нескольких шагах позади шел Пол с походной сумкой, переброшенной через плечо. Он следил за тем, что делается у них за спиной и по сторонам, чтобы не попасться в когти зверей. Он знал, хищники идут по их следам от самой пещеры. Он видел только быстрые мелькания и не мог сказать, сколько преследователей и какие они, но по запаху чувствовал их присутствие. В руке, одетой в перчатку, он сжимал револьвер девятимиллиметрового калибра, держа большой палец на курке.
Сестра определила, что до темноты остается еще час. Они провели в пути почти пять часов, если верить наручным часам, которые дал им Робин. Сестра не знала, сколько миль они прошли, но прогулка была мучительной, и ноги ее словно налились свинцом.
При переходе через скалы и снежные заносы она вспотела от усилий, и треск ледяной корки, образовавшейся на одежде, навеял мысли о рисовых хлопьях — похрустывание и хлопки! Она вспомнила, как ее дочь любила такие хлопья: «Мама, они словно разговаривают!»
Усилием воли Сестра прогнала призраки прошлого. Путники не видели никаких признаков жизни, кроме голодных тварей, рыскающих вокруг и следящих за двумя людьми в сгущавшихся сумерках. Когда станет темно, звери осмелеют…
«Один шаг, — говорила она себе. — Шаг, потом другой — только так ты сможешь дойти туда, куда нужно».
Сестра снова и снова повторяла это про себя, а ноги несли ее вперед. Она крепко держала свою походную сумку, судорожно сжимая ее левой рукой, и ощущала сквозь материал очертания стеклянного кольца. Она черпала в этом силы, как будто кольцо было ее вторым сердцем.
«Сван, — подумала она. — Кто ты? Откуда ты? И почему меня привело к тебе?»
Если прогулки во сне действительно вели ее к девушке по имени Сван, то Сестра не имела представления о том, что скажет ей при встрече.
«Привет, — пыталась она репетировать, — ты меня не знаешь, но я прошла полстраны, чтобы найти тебя. И надеюсь, что ты этого достойна, потому что, боже мой, я так хочу прилечь и отдохнуть!»
Но вдруг в Мериз-Ресте нет девушки по имени Сван? Что, если Робин ошибся? Или эта девушка только прошла через Мериз-Рест и к тому времени, как они попадут туда, уже, может быть, уйдет?
Сестра хотела ускорить шаг, но ноги не слушались ее. «Один шаг. Один шаг, потом следующий — только так ты сможешь дойти туда, куда нужно».
От резкого визга в лесу душа у Сестры ушла в пятки. Она обернулась на шум, услышала, как визг перешел в пронзительный звериный вой, а потом в хихикающее бормотание, свойственное гиене. Она подумала, что видит в темноте пару жадных глаз. Они зловеще блеснули и скрылись в лесу.
— Скоро стемнеет, — сказал ей Пол. — Надо найти место для привала.
Она пристально посмотрела на юго-запад. Ничего, кроме искореженной земли с мертвыми соснами, скал и снежных наносов. Это походило на замерзший ад. Где бы ни находился Мэриз-Рест, сегодня они туда не доберутся. Сестра кивнула, и они начали искать убежище.
Лучшее, что им удалось найти, было углубление, окруженное валунами. Они возвели снежную стену высотой в три фута, а потом вместе стали собирать сухие ветки для костра. В лесу раздавались пронзительные крики: это стали собираться звери, точно гости к праздничному столу.
Путники обложили камнями небольшую кучку веток, и Пол капнул сверху бензином. Первая спичка, которой он чиркнул по камню, вспыхнула, зашипела и потухла. Осталось всего две. Быстро темнело.
— Ну началось, — сквозь зубы сказал Пол.
Он чиркнул второй спичкой по камню, на котором стоял на коленях, готовый другой рукой мгновенно прикрыть пламя. Спичка вспыхнула, зашипела и сразу же стала гаснуть. Пол быстро поднес слабеющее пламя к хворосту и склонился над ним, как первобытный человек, молящийся духу огня.
— Гори, сволочь! — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Давай гори!
Огонь почти угас, только маленький язычок плясал в темноте. А потом вдруг — хлоп! — занялось несколько капель бензина, и пламя, как кошачий язык, лизнуло ветку. Огонь затрещал, зашумел и стал разгораться. Пол добавил еще немного бензина. Взвился язык пламени, огонь запрыгал от ветки к ветке. Через минуту у людей появились свет и тепло, и они протянули окоченевшие руки к костру.
— Утром будем на месте, — сказал Пол, когда они жевали сушеное беличье мясо, вкусом напоминавшее вареную кожу. — Держу пари, осталось около мили.
— Возможно.
Сестра открыла ножом банку с печеными бобами и принялась вытаскивать их оттуда пальцами. Бобы были маслянистые, с металлическим привкусом, но казались вкусными. Она передала банку Полу.
— Надеюсь, этот детский компас работает. Если это не так, то мы шли по кругу, — пояснила она.
Он уже думал об этой возможности, но теперь пожал плечами и стал набивать рот бобами. Если стрелка компаса отклоняется хоть на волосок, сознавал он, то они уже могли пропустить Мериз-Рест.
— Мы еще не прошли семи миль, — сказал он ей, хотя совсем не был в этом уверен. — Завтра узнаем.
— Правильно, завтра.
Она первая осталась сторожить в эту ночь, пока Пол спал у огня, и села спиной к валуну, держа с одной стороны от себя «магнум», а с другой — дробовик.
Под тяжелой маской Иова лицо Сестры горело от боли. Скулы и челюсть пульсировали. Жестокая мука обычно проходила за несколько минут, но на этот раз она усилилась до того, что Сестра вынуждена была опустить голову, подавляя стон. В седьмой или восьмой раз за последние несколько недель она почувствовала резкие разламывающие толчки, которые, казалось, проникали глубоко под маску Иова, в кости лица. Все, что она могла сделать, — это стиснуть зубы и терпеть, а когда боль наконец ушла, Сестра дрожала, несмотря на огонь.
Это плохо, подумала она. Боли становились все сильнее. Женщина подняла голову и пробежала пальцами по маске Иова. Узловатая поверхность была холодной, как лед на склонах спящего вулкана, но под ней чувствовалась горячая и чувствительная плоть. Голова нестерпимо зудела, и Сестра сунула руку под капюшон, чтобы добраться до массы тех образований, которые полностью покрыли ее череп и спустились по шее. Ей хотелось проткнуть пальцами коросту и чесать до тех пор, пока кожа не начнет кровоточить.
«Если на мою лысую голову натянуть парик, — подумала она, — то я все равно сойду за выпускницу школы горгулий!»
В течение нескольких минут ее настроение неустойчиво балансировало между слезами и смехом, но смех победил.
— Уже моя очередь? — проснулся Пол.
— Нет. Часа через два.
Он кивнул, снова лег и почти сразу же уснул.
Сестра продолжала прощупывать маску Иова. Казалось, кожа под ней горит. Какая бы кожа там ни оставалась.
Порой, когда боль бывала особенно острой и плоть под наростами будто кипела, Сестра готова была поклясться, что ее кости приходят в движение, как фундамент шаткого дома. Она была уверена, что чувствует, будто черты ее лица меняются.
Заметив мельком движение справа, она снова сосредоточилась на мыслях о выживании. Кто-то в отдалении издал глубокий гортанный лай, и другой зверь ответил ему криком, похожим на плач ребенка.
Она положила дробовик на колени и посмотрела на небо. Там не было ничего, кроме темноты, только гнетущее чувство нависших низких облаков, похожих на черный потолок в кошмарах клаустрофоба. Она не могла припомнить, когда в последний раз видела звезды, — может быть, теплой летней ночью, когда жила в картонном доме в Центральном парке. Или, может, она перестала замечать их задолго до того, как небо закрыли тучи?
Она скучала по звездам. Небо без них было мертво. И как загадывать желания — без звезд?
Сестра протянула руку к костру и поерзала, чтобы поудобнее устроиться у валуна. Здесь, конечно, не гостиничный номер, но ноги уже не так болели. Она поняла, как сильно устала, и усомнилась, что сможет пройти еще пятьдесят ярдов. Но огонь горел ровно, на коленях у нее лежал дробовик, и она к чертям разнесла бы любую тварь, которая посмела бы приблизиться. Сестра положила руку на сумку и погладила стеклянное кольцо. Завтра, подумала она. Завтра все выяснится.
Она прислонила голову к скале и стала смотреть на спящего Пола.
«Удачи тебе, — подумала она. — Ты ее заслуживаешь».
Мягкое тепло костра успокаивало. В лесу было тихо. Сестра закрыла глаза.
«Всего минутку, — сказала она себе. — Не будет никакого вреда, если я отдохну…»
И резко выпрямилась. Огонь перед ней превратился в горстку красных угольков, холод пробирался сквозь одежду. Пол все еще спал.
«О боже! — подумала Сестра, и ее охватила паника. — Сколько я проспала?»
Она дрожала, ее суставы ломило от холода. Она встала, чтобы подложить в костер веток. Осталось только несколько маленьких. Когда она, опустившись на колени, разложила их среди углей, то почувствовала за спиной быстрое кошачье движение — и напряглась.
Женщина с ужасом поняла: они с Полом не одни. Сзади кто-то притаился на камне, а она оставила оружие там, где сидела. Сестра глубоко вздохнула, решилась передвинуться, повернулась и кинулась за дробовиком. Она схватила его и развернулась, готовая стрелять.
Тот, кто сидел, скрестив ноги, на верхушке валуна, поднял руки в перчатках в притворной капитуляции. На коленях у него лежала винтовка, а сам человек был одет в знакомое коричневое пальто с заплатками и капюшоном, защищавшим лицо.
— Надеюсь, ты поспала всласть, — сказал Робин Оукс.
— Что-что? — моргая, поднялся Пол. — А?
— Молодой человек, — хрипло сказала Сестра, — еще секунда — и я отправила бы вас в гораздо более жаркое место, чем это. И давно ты тут сидишь?
— Достаточно давно. Тебе надо радоваться, что у меня не четыре ноги. Если один спит, другому нужно сторожить, иначе погибнут оба. — Робин посмотрел на Пола. — Пока ты проснешься, уже станешь кормом для рыси. Я думал, вы оба знаете, что делаете.
— С нами все в порядке. — Сестра убрала палец со спускового крючка и отложила дробовик. Внутри у нее все колыхалось, как студень.
— Конечно. — Робин оглянулся через плечо и крикнул в лес: — Эй, порядок, идите сюда!
Из леса возникли три закутанные фигуры и вскарабкались на валун к Робину. Все мальчишки были вооружены винтовками, а один из них тащил брезентовую сумку, которую разбойники Робина забрали у Сестры.
— Вы двое не так уж далеко ушли, верно? — спросил Робин.
— Но черт побери, мы прошли немало! — Пол стряхнул последние крупицы сна. — Я рассчитывал, что на утро нам осталось еще около мили.
Робин пренебрежительно хмыкнул.
— Вероятнее всего, около трех. Я сел и подумал еще в пещере, что вам придется где-то сделать привал, может, даже соорудить нечто подобное. — Он оценивающе посмотрел на валуны и стену из снега. — Вы устроили себе ловушку. Когда костер погаснет, лесные звери набросятся на вас со всех сторон. Мы видели их много, но останавливались с подветренной стороны и низко у земли, так что нас-то они не заметили.
— Спасибо за предупреждение, — поблагодарила Сестра.
— Мы пришли не для того, чтобы предупредить вас. Мы шли за вами, чтобы не дать им убить вас.
Робин спустился с валуна. Мальчишки стояли вокруг костра, грея руки и лица.
— Это было нетрудно, — сказал он. — Вы оставили такой след, будто плуг прошел. Кроме того, вы кое-что забыли.
Он открыл другую походную сумку, залез в нее и вытащил вторую банку самогона, которую Хью дал Полу.
— Вот. — Он бросил ее Сестре. — Думаю, здесь хватит на всех.
Так и вышло, и в животе у Сестры стало тепло от спирта. Робин выставил троих ребят на посты вокруг лагеря.
— Хитрость в том, чтобы производить как можно больше шума, — сказал Робин, после того как часовые ушли, — и стрелять надо так, чтобы не попасть: кровь взбесит всех остальных зверей в лесу.
Он сел около костра, стащил капюшон и снял перчатки.
— Если хочешь спать, Сестра, то лучше ложись сейчас. Их нужно сменить перед рассветом.
— Кто назначил тебя главным?
— Я сам.
Свет костра отбрасывал тени на его лицо, вспыхивал отблесками в тонких волосках бороды. Длинные волосы Робина, все еще полные перьев и костей, делали его похожим на принца дикарей.
— Я решил помочь вам добраться до Мериз-Реста.
— Почему? — спросил Пол. Он настороженно относился к парню и не доверял ему. — Зачем тебе это?
— Может, мне захотелось прогуляться по свежему воздуху. Пришла охота попутешествовать. — Его взгляд скользнул к сумке Сестры. — Может, я хочу посмотреть, найдете ли вы того, кого ищете. В любом случае я плачу свои долги. Вы, ребята, помогли нашему товарищу, и я ваш должник. Так что утром я доставлю вас в Мериз-Рест, и будем считать, что мы квиты.
— Ладно, — согласилась Сестра. — Спасибо тебе.
— Кроме того, если вас завтра убьют, я хочу забрать стеклянное кольцо. Вам оно больше не понадобится. — Он прислонился к валуну и закрыл глаза. — Вы бы лучше поспали, пока есть возможность.
Из леса эхом долетел винтовочный выстрел, а следом еще два. Сестра и Пол озабоченно посмотрели друг на друга, но молодой разбойник лежал спокойно и неподвижно. Выстрелы продолжались с перерывами еще около минуты, затем послышались сердитые взвизгивания, казалось, нескольких животных, но с каждым разом все тише, словно звери уходили. Пол потянулся за самогоном допить последние капли, а Сестра прислонилась спиной к валуну, чтобы отдохнуть и подумать о завтрашнем дне.

Глава 63
Борись с огнем с помощью огня

— Огонь!.. Огонь!
Снова падали бомбы, земля извергала пламя, люди горели, как факелы, под кроваво-красным небом.
— Огонь!.. Что-то горит!

Джош стряхнул кошмар. Он слышал, как с улицы кто-то кричит: «Огонь!» Он тут же вскочил на ноги и бросился к двери; распахнув ее, выглянул и увидел оранжевое зарево, отражавшееся от облаков. Улица была пуста, но Джош слышал далекий мужской голос: «Огонь! Что-то горит!»
— В чем дело? Что горит?
В дверь выглянула удивленная Глория. Аарон, которого нельзя было оторвать от Плаксы, протиснулся между ними, чтобы посмотреть.
— Я не знаю. Что там, в том направлении?
— Ничего, — сказала она. — Только яма и… — Она внезапно замолчала, потому что они оба это знали.
Горел сарай, в котором они оставили Мула.
Джош натянул ботинки, надел перчатки и тяжелое пальто. Глория и Аарон тоже наперегонки собирались. На решетке печки тлели красные угли. Расти удивленно сел на постели из листьев. К лицу и ране на плече были приложены повязки из тряпочек.
— Джош, что происходит? — спросил он.
— Сарай горит! Я запер дверь, Расти! Мулу не выбраться!
Расти встал, но от слабости его повело, и он прислонился к стене. Он чувствовал себя как загнанный бык и злился на себя. Он снова попытался встать, но у него не было сил даже надеть ботинки.
— Нет, Расти! — сказал Джош и указал на Сван, лежавшую на полу под тонким одеялом, которое уступил ей Аарон. — Оставайся с ней!
Витерс знал, что свалится, не сделав и десяти шагов. Он чуть не плакал от разочарования, но понимал, что за Сван необходимо приглядывать, поэтому кивнул и устало опустился на колени.
Аарон помчался вперед, а Глория и Джош поспешили следом за ним. Пробежав две сотни ярдов от хижины до сарая, Джош набрал почти такую же скорость, какую когда-то развивал на футбольном поле в Обернском университете.
Другие люди тоже бежали к месту пожара — не для того, чтобы тушить, а чтобы погреться. Сердце у Джоша почти разрывалось. Сквозь рев пламени, охватившего все, кроме крыши, он слышал ржание обезумевшего Мула.
Глория пронзительно закричала:
— Нет! Джош!
Но он бросился в дверь.

Сван что-то тихо сказала, но Расти Витерс не расслышал. Она пыталась сесть, и он положил руку ей на плечо, чтобы удержать. Касаться ее было все равно что трогать печь.
— Держись, — сказал он. — Тише, успокойся.
Девушка снова заговорила, но слов было не разобрать. Расти подумал, она говорит что-то о зерне, хотя не понял и половины. Отверстие для глаза в маске наростов почти совсем закрылось. С тех пор, когда на рассвете Джош принес ее с поля, Сван то приходила в себя, то снова впадала в забытье и попеременно то дрожала, то сбрасывала одеяло.
Глория обмотала ее израненные руки повязками из тряпочек и попробовала накормить каким-то водянистым супом, но никто из них не мог ничего для нее сделать — только устроить поудобнее. Она была так далеко отсюда, что даже не знала, где находится.
«Она умирает, — думал Расти. — Умирает у меня на руках».
Он уложил ее на постель поудобнее и услышал, что она бормочет слово «Мул».
— Не волнуйся, — сказал ей Расти, тоже с трудом шевеля распухшей челюстью. — Ты отдыхай, утром все будет в порядке.
Хотел бы он сам в это верить! Ему было слишком тяжело видеть, как она тает и уходит, и он проклинал собственную слабость. Он чувствовал себя мокрой губкой, а ведь его мама наверняка вырастила его не на супе из крысятины. Глотать эту дрянь ему удавалось, только убедив себя, что суп сварен из костей совсем еще крохотных бычков.
На крыльце хижины, за закрытой дверью хлопнула оторванная доска. Расти посмотрел туда. Он ждал, что войдет Глория, или Аарон, или Джош… Но как это могло быть? Они только что ушли, всего несколько минут назад.
Дверь не открывалась. Стукнула и скрипнула другая доска.
— Джош? — позвал он.
Ответа не было. Но Расти знал: там кто-то стоит. Ему слишком хорошо был знаком треск, который производят оторванные доски, когда по ним идут, и он поклялся, что, когда достаточно окрепнет, найдет молоток и гвозди и прибьет эти чертовы доски, пока они не свели его с ума.
— Кто там? — крикнул Расти. Он понимал, что кто-нибудь мог нагрянуть за скудным имуществом Глории, чтобы утащить ее иголки, одежду или даже мебель. А то и печатный пресс с ручкой, который занимал целый угол комнаты. — У меня здесь ружье, — соврал он и поднялся на ноги.
За дверью больше не раздавалось ни звука. На нетвердых ногах Расти подошел к ней. Она была не заперта. Он дотянулся до защелки и почувствовал пронизывающий холод по ту сторону двери. Ужасный холод. Он постарался задвинуть защелку.
— Расти, — шепнула Сван.
Вдруг дверь целиком упала внутрь, сорвавшись с петель, и ударила Расти прямо по больному плечу. Он закричал от боли и, пролетев почти полкомнаты, свалился на пол. В дверном проеме стояла какая-то фигура. Первым побуждением Расти было вскочить на ноги, чтобы защитить Сван. Он сумел встать на колени, но сильнейшая боль во вновь открывшихся ранах заставила его тут же ткнуться лицом в пол.
Вошел какой-то мужчина, тяжело стуча по полу грязными походными башмаками. Взгляд его обшарил комнату, заметил раненого, лежавшего в луже крови, худенькую дрожащую фигурку, свернувшуюся калачиком, очевидно, при смерти. Ага, вот он, там, в углу.
Печатный станок.
«Это нехорошо, — решил он, когда мухи вновь дали ему возможность воспринимать образы и голоса всего Мериз-Реста. — Нет, совсем нехорошо! Сначала станок, потом газета, а после у людей появится собственное мнение, и они начнут думать и захотят что-то делать, а потом… А потом повторится ситуация, в которой сейчас оказался мир. Нет, совсем ничего хорошего. Их нужно спасти от повторения той же ошибки. Нужно спасти их от себя самих».
Он решил разломать станок, прежде чем на нем что-нибудь будет напечатано… Это такая же опасная вещь, как бомба, а они этого даже не понимают! И лошадь тоже опасна, рассудил он, лошадь заставляет людей думать о путешествиях, колесах, автомобилях — а это ведет прямиком к загрязнению воздуха и авариям. Они еще поблагодарят его за поджог сарая, потому что некоторое время смогут есть конину.
Он был рад, что пришел в Мериз-Рест. Как раз вовремя.
Он видел, как они въехали в город на своем фургоне «Странствующее шоу», слышал, что великан кричал, искал врача.
«У некоторых нет никакого уважения к тихому, мирному городу. Ладно… Будем учить уважению. Немедленно».
Ботинки зашагали к Сван.

Джош со всего маху ударил в дверь горящего сарая всеми своими двумястами пятьюдесятью фунтами. Крик Глории еще звенел у него в ушах.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он снова на футбольном поле и врезался в одного из огромных полузащитников. Он подумал, что дверь не поддастся, но дерево раскололось, и дверь упала внутрь, внося его в самое пекло.
Он откатился от горящих деревяшек и вскочил на ноги. Перед лицом у него клубился дым, ужасный жар почти скрючил его.
— Мул! — закричал Джош.
Он слышал удары копыт и пронзительное ржание, но не видел коня. Пламя летело на него, как копья, огонь падал с крыши, как оранжевые конфетти. Джош кинулся к стойлу Мула. Пальто великана затлело, его окутал дым.

— Ну и ну, вот это да, — тихо сказал непрошеный гость.
Он остановился около тоненькой фигурки на полу. Его внимание привлек предмет на сосновом столике. Он протянул тощую руку и поднял зеркало с вырезанными на ручке двумя лицами, глядевшими в разные стороны. Он собирался полюбоваться своим новым обликом, который у него получился, но зеркало оставалось темным. Он провел пальцем по вырезанным лицам. Что это за черное стекло, хотел бы он знать. Его новый рот чуть дрогнул.
Зеркало вызвало у него те же ощущения, что и стеклянное кольцо. Это вещь, которой не должно существовать. Зачем оно и что здесь делает? Оно ему не понравилось. Совсем. Он поднял руку и вдребезги разбил его о стол, затем согнул ручку с двумя лицами и отшвырнул прочь. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.
Но на столе лежал еще один предмет. Небольшой кожаный мешочек. Мужчина поднял его и вытряс содержимое себе на ладонь. Выпало маленькое зернышко кукурузы, испачканное запекшейся кровью.
— Что это? — прошептал он.
В нескольких футах от него с пола послышался тихий стон. Он сжал рукой зернышко и медленно повернулся на звук. В его красных глазах отражались отблески огня.
Его взгляд задержался на забинтованной фигуре. Вихрь жара забился в его правом кулаке, и оттуда послышался приглушенный хлопок. Он открыл рот, засунул в него кукурузное зернышко и задумчиво разжевал.
Он приметил вчера эту фигуру, когда наблюдал, как разворовывают фургон. Вчера руки не были забинтованы. Почему они забинтованы сейчас? Почему?
В углу Расти поднял голову, стараясь прийти в себя. Он увидел высокого стройного мужчину в коричневой парке, приближавшегося к Сван. Увидел, как тот встал над ней.
«Опять теряю сознание, — понял Расти. — Двигайся, ну давай же!»
И он пополз через лужу своей крови.

Здоровым глазом, почти ослепшим от дыма, Джош увидел впереди какое-то движение. Это был Мул, — вздыбившись, он в панике бил копытами, не в силах выбраться наружу. Одеяло у него на спине дымилось, готовое вот-вот загореться.
Джош подбежал к лошади и едва не был растоптан копытами: обезумевший Мул встал на дыбы и снова опустился, крутясь то в одну сторону, то в другую. Джош сумел придумать только одно: он поднял руки перед мордой лошади и хлопнул в ладоши как можно громче, как когда-то сделала Сван на ферме Джаспина.
Напомнил ли этот звук о Сван или на секунду просто рассеял панику, но Мул перестал метаться и замер, его расширенные от ужаса глаза слезились. Джош, не теряя ни минуты, схватил Мула за гриву и выволок из стойла, стараясь подвести коня к двери. Мул упирался.
— Пойдем, дурак проклятый! — завопил Джош, глотая обжигающий воздух.
Упираясь ботинками в горящую солому, он изо всех сил тащил Мула вперед. Сверху падали огненные обломки бревен и били его по плечам, а Мула по бокам. Вокруг осами вились искры.
А потом Мул, должно быть, почуял дуновение свежего воздуха, потому что рванулся так, что Джош только успел обхватить руками шею коня. Ботинки волочились по полу, когда Мул прорывался сквозь пламя.
Они выскочили на холодный ночной воздух. От горевшего пальто Джоша летели искры, в гриве и хвосте у Мула плясали огоньки.

Человек в коричневой парке стоял, глядя на забинтованные руки девушки.
— Что же случилось, пока я не следил за ними? — спросил он с тягучим южным акцентом.
На мгновение станок был забыт. Зеркало, в котором ничего не отражалось, единственное зернышко кукурузы, забинтованные руки — все это беспокоило его так же, как и стеклянное кольцо, потому что он их не понимал.
Было и еще что-то, связанное с фигуркой на полу. Что же это?
Ничто, подумал он. Меньше чем нуль.
Но почему он чувствовал при виде этой фигурки что-то еще? Что-то… угрожающее.
Он поднял правую руку. В пальцах пульсировало тепло, на одном пальце загорелся огонь и распространился по всей ладони. Через несколько секунд его рука оделась в огненную перчатку.
Ко всему, чего он не понимал, он относился просто. Уничтожить.
Он потянулся к голове, покрытой коркой наростов.
— Нет.
Шепот был слабый. Но рука, схватившая его лодыжку, еще сохраняла какую-то силу.
Человек в коричневой парке посмотрел недоуменно. При свете горящей руки Расти увидел его лицо, обветренное, изборожденное глубокими морщинами, с густой седой бородой и такими бледно-голубыми глазами, что они казались почти белыми.
От прикосновения к мужчине по костям Расти пошли волны озноба. Больше всего на свете ему захотелось отдернуть руку, но холод сковал его и не позволил потерять сознание.
— Нет… Не трогай Сван, сволочь! — сказал Расти.
Он увидел, что мужчина слабо улыбнулся. Это была улыбка сожаления, но оно сразу прошло.
Мужчина горящей рукой схватил заступника за горло. Шея Расти оказалась в огненной петле. Он закричал, пытаясь отбиться ногами. Мужчина приподнял его с пола. Огонь хлынул из руки незнакомца, обжигая, как напалм, опаляя Расти волосы и брови. Одежда ковбоя занялась, и внутри его, в холодной сердцевине боли и паники, шевельнулось понимание: он превращается в живой факел — ему осталось жить несколько секунд.
А потом настанет очередь Сван.
Тело Расти боролось, дергалось и билось, но он знал, что с ним все кончено. Запах собственного горящего тела заставлял его вспомнить о жирном мясе по-французски на ярмарке в Оклахоме. Пламя уже дошло до костей, и Расти перестал воспринимать боль, будто уже миновал точку невозврата.
«Мама что-то говорила, — подумал Расти, — говорила… говорила… Мама говорила: борись с огнем с помощью огня».
Горящими ветками рук Расти обнял мужчину и сплел пальцы у него за спиной. Пальцы держали, как цепи, а Расти ткнулся горящим лицом в бороду этому человеку.
Борода загорелась. Лицо покрылось пузырями, стало плавиться и потекло, как пластиковая маска, обнажая более глубокий слой цвета модельной глины.
Расти с мужчиной закружились по комнате, точно танцоры в каком-то причудливом балете.
— Господи боже! — вскрикнул кто-то, заглянувший внутрь по дороге к горящему сараю.
— Боже милостивый! — воскликнул другой, отскочил и плюхнулся в грязь.
Подбегали зеваки посмотреть, что случилось, а человек в горевших лохмотьях коричневой парки не мог сбросить с себя полыхавшего мертвеца. Его новая личина была разрушена, и они вот-вот могли увидеть его истинное лицо.
Он издал нечленораздельный рев, от которого чуть не рассыпались стены хижины, и выбежал в толпу. Продолжая выть, он кинулся прочь по улице на плавящихся ногах, стараясь освободиться от объятий обугленного ковбоя.

Глория помогла Джошу выбраться из пальто. Его маска тоже дымилась, и Глория, недолго думая, сдернула ее.
Темно-серые наросты, некоторые величиной с кулак Аарона, почти полностью закрывали голову и лицо Джоша. Вокруг его рта смыкались усики, а единственным чистым участком, кроме губ, оставался левый глаз, теперь налитый кровью из-за попавшего в него дыма. Джош находился в лучшем состоянии, чем Сван, но все же при виде его Глория задохнулась и отступила назад.
У него не было времени извиняться за то, что он не красавец. Он подбежал к Мулу, который отчаянно брыкался. Остальные зрители тем временем наблюдали. Набрав полную пригоршню снега, он ухватил Мула за шею и стал руками гасить огоньки в его гриве. Глория тоже начала растирать снегом Мулу хвост. Аарон и многие другие мужчины и женщины зачерпывали снег и терли им бока Мула. Худой темноволосый мужчина с синим шрамом гладил шею Мула напротив Джоша, и через минуту им удалось успокоить коня: он перестал брыкаться.
— Спасибо, — сказал Джош мужчине.
А затем послышался шум, пахнуло жаром: рухнула крыша.
— Эй! — крикнула женщина, стоявшая ближе к дороге. — Там что-то случилось!
Она указала на лачуги, и оба — и Глория, и Джош — увидели на улице народ. До них донеслись крики о помощи.
«Сван! — подумал Джош. — Боже, я оставил Сван и Расти одних».
Он было побежал, но ноги подвели его, и он упал, задыхаясь. Перед глазами мелькали черные точки. Кто-то взял его за руку, помогая подняться. Еще один человек подхватил его с другой стороны, вместе они поставили Джоша на ноги. Он понял, что рядом с ним стоит Глория, а с другой стороны — старик, чье лицо напоминало потрескавшуюся кожу.
— Я в порядке, — сказал он им, но вынужден был тяжело опереться на Глорию. Она уверенно повела его по дороге.
Примерно в тридцати футах от хижины Глории на земле валялось одеяло. Из-под него вился дымок. Вокруг, переговариваясь и жестикулируя, толпились люди. Другие сгрудились у дверей швеи. Джош почувствовал запах горелого мяса, и у него скрутило живот.
— Оставайся здесь, — сказал он Аарону.
Мальчик остановился, зажав в руке Плаксу.
Глория вместе с Джошем вошла в хижину. Она зажала рукой рот и нос. От стены к стене еще бродили горячие потоки, а потолок был покрыт копотью дочерна.
Джош встал над Сван, дрожа как ребенок. Девушка лежала без движения, подтянув колени к груди. Он нагнулся над ней и взял за запястье, чтобы проверить пульс. Рука была холодная.
Но пульс был — слабый, но постоянный, как незатихающий ритм метронома.
Сван попыталась поднять голову, но у нее не было сил.
— Джош? — Ее голос прозвучал едва слышно.
— Да, — ответил он и прижал Сван к себе, положив ее голову к себе на плечо. Слеза обожгла ему глаз и покатилась по наростам на щеке. — Это старина Джош.
— Мне… снился кошмар… Я не могла проснуться. Он был здесь, Джош. Он… он нашел меня.
— Кто тебя нашел?
— Он… Человек с алым глазом… из колоды Леоны.
В стороне на полу лежали осколки темного стекла — волшебное зеркало, понял Джош. Он увидел ковбойские ботинки Расти и молил Бога, чтобы ему не пришлось выходить на улицу и смотреть, что там дымится в грязи под одеялом.
— Сван! Мне нужно выйти на минутку, — сказал он. — Ты полежи спокойно, хорошо?
Джош уложил ее и быстро взглянул на Глорию, которая заметила лужу крови на полу. Затем он встал и заставил себя выйти.
— Мы бросали на него снег, — сказал один из зрителей, когда Джош приблизился, — но не могли погасить огонь.
Великан опустился на колени и поднял одеяло. Смотрел долгим и тяжелым взглядом. Труп шипел, как будто шептал какую-то тайну. Обе руки были оторваны у плеч.
— Я видел его! — возбужденно воскликнул кто-то. — Я заглянул в дверь и увидел, что по комнате кружится дьявол с двумя головами! Боже милостивый, я никогда не видел ничего подобного! Тогда мы с Перри начали орать, а он выбежал прямо на нас! Как будто боролся сам с собой! Потом он разбился надвое, и один убежал вон туда! — Он показал в противоположную сторону.
— Второй тоже горел, — объяснил третий свидетель более спокойным голосом. У него был крючковатый нос и темная борода, и говорил он с северным акцентом. — Я хотел ему помочь, но он свернул в проулок. Он бежал слишком быстро. Не знаю, куда он побежал, но он не мог уйти далеко.
— Да! — Второй энергично кивнул. — Кожа на нем прямо плавилась!
Джош опустил одеяло и встал.
— Покажите мне, куда он побежал, — сказал он северянину.
След от горелой одежды поворачивал в проулок, тянулся примерно сорок футов, уводил налево, в другой проулок, и заканчивался у кучки обгорелых тряпок за хижиной. Трупа не было, а следы затерялись в опустошенной земле.
— Может, он заполз под одну из этих лачуг, чтобы умереть? — сказал какой-то мужчина. — Невозможно, чтобы человек мог это пережить! Он напоминал факел.
Они еще минут десять осматривали местность, даже влезли под некоторые из лачуг, но нигде не обнаружили никаких признаков тела.
— Скорее всего, он куда-нибудь спрятался и там умер голым, — сказал мужчина, когда они бросили поиски и вернулись на улицу.
Джош снова посмотрел на Расти.
— Храбрый ковбой, — прошептал Джош, — ты, конечно, устроил какой-то трюк?
«Он был здесь, — сказала Сван. — Он нашел меня».
Джош завернул останки Расти в одеяло, поднял и встал на ноги.
— Отнесите его в яму! — сказал один из мужчин. — Туда отправляют все тела.
Хатчинс подошел к тому, что осталось от фургона «Странствующее шоу», и положил туда Расти.
— Эй-эй, мистер! — возмутилась коренастая женщина с красным шрамом, шедшим по лицу и голове. — Это соберет диких зверей со всей округи!
— Ну и пусть приходят, — ответил Джош. Он повернулся к людям, окинул их взглядом и остановился на Глории. — Я собираюсь на заре похоронить своего друга.
— Похоронить? — Хрупкая девочка-подросток с коротко стриженными темными волосами покачала головой. — Теперь никто никого не хоронит!
— Я похороню Расти, — сказал Джош Глории. — Как только рассветет, на том поле, где мы нашли Сван. Это будет трудная работа. Вы с Аароном можете мне помочь, если хотите. А если нет, то ничего страшного. Но будь я проклят, если… — Голос у него дрогнул. — Будь я проклят, если я брошу его в яму! — Он сел на остов повозки рядом с телом.
Наступила долгая тишина. Затем северянин сказал Глории:
— Вы сами можете как-нибудь укрепить дверь?
— Нет.
— Ну… У меня в хижине есть кое-какие инструменты. Их немного. Некоторое время я ими не пользовался, но… если хотите, попробую починить вам дверь.
— Спасибо. — Глория поразилась такому великодушию. Уже очень давно никто в Мериз-Ресте не предлагал никому никакой помощи. — Я буду признательна, что бы вы ни сделали.
— Если вы собираетесь остаться здесь на холоде, — сказала Джошу женщина с красным шрамом, — то разведите костер. Лучше прямо здесь, на дороге. — Она фыркнула: — Похоронить! Ничего глупее я в жизни не слышала!
— У меня есть тачка, — предложил другой. — Я мог бы съездить и привезти из пожара горящих углей… Мне, конечно, есть чем заняться, но будет жаль, если угли с пожара пропадут зря.
— Я бы с удовольствием разжег костер! — вмешался коротышка с одним глазом. — У меня в хижине чертовски холодно! Послушайте… У меня есть кофейная гуща, которую я берег. Если у кого-то есть жестянка и горячая печка, мы можем сварить кофе.
— Тоже можно. Сколько волнений! Я себя чувствую как блоха на сковородке. — Женщина с красным шрамом достала из кармана пальто небольшие золотые часы и, держа их с любовным почтением, внимательно всмотрелась в циферблат. — Четыре двенадцать. До рассвета еще пять часов. Если вы собираетесь бодрствовать у тела этого несчастного, вам нужен костер и горячий кофе. У меня есть кофейник. Давненько им не пользовались. — Она посмотрела на Глорию. — Если вы хотите, мы могли бы сделать это прямо сейчас.
Глория кивнула:
— Да. Мы можем сварить кофе у меня на печке.
— У меня есть кирка и лопата, — сказал Джошу седобородый человек в клетчатом пальто и рыжей шерстяной шапке. — Лопата сломана, но она сгодится, чтобы похоронить вашего друга.
— Я был резчиком по дереву, — сказал кто-то. — Если вы хотите похоронить его, вам нужна будет доска. Как его звали?
— Расти. — У Джоша перехватило горло. — Расти Витерс.
— Ну? — Бойкая женщина уперла руки в бока. — Похоже, нам есть что делать! Хватит лениться, за работу!

Почти в трех милях от Мериз-Реста у костра стоял Робин Оукс, рядом спали трое мальчиков. Робин был вооружен винтовкой и внимательно следил за хищниками, слишком близко подходившими к костру. Он всмотрелся в горизонт и позвал:
— Сестра! Сестра, подойди-ка сюда!
Спустя почти минуту она подошла к нему с другой стороны костра:
— Что?
— Вон там. — Он показал, и женщина проследила за его пальцем — над бесконечным лесом в небе появился слабый оранжевый отблеск. — Я думаю, это Мериз-Рест. Ха, с их стороны было весьма любезно устроить пожар и показать нам дорогу.
— Конечно.
— Когда рассветет, пойдем в ту сторону. Если идти быстрым шагом, то можно дойти за пару часов.
— Хорошо. Я хочу попасть туда как можно скорее.
— Я позабочусь об этом. — Его озорная улыбка обещала марш-бросок.
Сестра хотела вернуться на свой пост, но неожиданная мысль остановила ее у костра. Женщина вынула из кармана компас, повернулась лицом к зареву и проверила, куда указывает стрелка. Оказалось, они довольно сильно отклонились от верного направления. Сестра поняла, что они непременно заблудились бы, если бы Робин не увидел зарево. Что бы это ни было, она была ему благодарна.
Она вернулась на свой пост, обшаривая глазами темноту в поисках затаившихся зверей, но мысли ее были заняты девушкой по имени Сван.

Часть одиннадцатая
Дочь льда и пламени

Глава 64
Мы все здесь недолгие гости

С рассветом в переулках Мериз-Реста осел плотный туман. Тихо двигалась похоронная процессия.
Впереди шел Джош, неся на руках Сван. От холода ее защищали теплый свитер и пальто, голова лежала у Джоша на плече. Он решил больше не оставлять ее без присмотра, опасаясь того, кто превратил Расти в пылающий факел. Человек с алым глазом, дьявол или демон — кем бы он ни был, Джош собирался защищать Сван до последнего вздоха.
Но девушка дрожала и горела в лихорадке, и Хатчинс не знал, сможет ли уберечь ее от того, что убивало ее изнутри. Он молил Бога, чтобы ему не пришлось вскоре копать вторую могилу.
За Джошем шли Глория и Аарон, а сразу за ними мастер-северянин по имени Захиэль Эпштейн и седобородый мужчина в клетчатом пальто — Джин Скалли — несли грубо сколоченный сосновый ящик, напоминавший детский гроб. В нем поместилось то, что осталось от Расти Витерса. Прежде чем заколотили крышку, Джош положил туда ковбойские ботинки Расти.
Провожали Витерса и другие, кто бодрствовал над его телом ночью, среди них — женщина со шрамом на лице, по имени Анна Макклэй, из Арканзаса, и мужчина, что угостил всех кофейной гущей, Джон Гэллахер, бывший полицейский из Луизианы. Стриженая девочка-подросток забыла свою фамилию и потому звалась теперь просто Кэти. Молодого человека, который работал в прошлом резчиком по дереву в Джефферсон-Сити, звали Рой Крил, он прихрамывал на левую ногу — когда-то сломал ее, и она неправильно срослась. В руках плотник держал сосновую доску, на которой буквами с завитками вырезал: «Расти Витерс». Позади вели Мула. Каждые несколько шагов конь останавливался, нюхал воздух и бил копытом в твердую землю.
Туман окутал поле. Ветер стих. Зловоние пруда сегодня казалось не таким сильным, подумал Джош. Или, может быть, это означало, что он начинает к нему привыкать? Прогулка в тумане походила на движение через призрачный мир, где время остановилось, а поселок мог быть предместьем средневекового города шестьсот лет назад. Единственными звуками были хруст снега под башмаками, напряженное дыхание, паром вылетающее из ноздрей и ртов, и карканье ворон вдалеке.
Джош едва видел в десяти футах от себя. Он шел вперед сквозь низкий туман. Еще ярдов сорок-пятьдесят. Место не хуже любого другого, решил он, и куда лучше ямы.
— Вот здесь, — сказал он и осторожно уложил Сван в стороне.
Анна Макклэй несла инвентарь. Джош взял у нее лопату и расчистил от снега прямоугольную площадку размером чуть больше гроба. Затем взял кирку и стал рыть могилу для Расти. Женщина присоединилась к работе, лопатой перетаскивая землю, которую он выкапывал. Первые шесть-восемь дюймов оказались промерзшими и глинистыми, с перепутанными толстыми корнями, которые не поддавались кирке. Анна вытаскивала корни и отбрасывала в сторону, чтобы потом сварить из них суп. Под верхним слоем земля была темнее и поддавалась легче. Ее сочный запах, как ни странно, напомнил Джошу пирог, который пекла его мать и ставила остывать на подоконник в кухне.
Когда Джош устал, кирку взял Джон Гэллахер, а Глория принялась относить землю в сторону. Так они менялись в течение следующего часа, копая достаточно глубокую могилу, чтобы ее не смогли разрыть дикие звери. Когда все было готово, Джош, Джон и Захиэль опустили гроб в вырытую яму.
Джош посмотрел на сосновый ящик.
— Ладно, — тихо и смиренно сказал он, — я все понимаю. Жаль, что здесь нет дерева, чтобы похоронить тебя под ним, но теперь все равно недостаточно солнца, чтобы оно могло отбрасывать тень. Я помню, ты рассказывал мне, как копал могилы для всех своих друзей. Я считаю, это самое малое, что теперь может сделать твой друг для тебя. Думаю, прошлой ночью ты спас Сван, не знаю, от кого или от чего, но я узнаю это. Обещаю. — Джош поднял глаза на остальных. — Думаю, это все, что я хотел сказать.
— Джош! — Глория, которая до их ухода заходила в хижину, чтобы взять что-то из-под матраса, вытащила это из складок пальто. — Это Библия Джексона, — сказала она и открыла потрепанную книгу с загнутыми уголками страниц. — Можно мне почитать?
— Да, пожалуйста.
В измятой книге, где едва возможно было что-то прочитать, Глория нашла то место, которое искала.
— «Скажи мне, Господи, — начала она, — кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета всякий человек живущий. Подлинно, человек ходит подобно призраку. Напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то».
Она положила руку на плечо Аарону.
— «И ныне чего ожидать мне, Господи? — читала она. — Надежда моя на Тебя. От всех беззаконий моих избавь меня, не предавай меня на поругание безумному. Я стал нем, не открываю уст моих, потому что Ты соделал это. Отклони от меня удары Твои, я исчезаю от поражающей руки Твоей. Если Ты обличениями будешь наказывать человека за преступления, то рассыплется, как от моли, краса его. Так суетен всякий человек!»
В отдалении Джош слышал карканье ворон. Ветер не рассеивал тумана, и Хатчинс видел только то, что находилось около самой могилы Расти.
— «Услышь, Господи, молитву мою, и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться прежде, нежели отойду и не будет меня».
Несколько секунд Глория молчала, понурив голову, потом закрыла Библию.
— Это был Тридцать девятый псалом, — сказала она Джошу. — Джексон любил, чтобы я читала ему.
Джош кивнул и еще на мгновение задержал пристальный взгляд на могиле с опущенным в нее гробом — затем первым зачерпнул лопатой землю и бросил ее вниз.
Когда могила была зарыта, а земля плотно утрамбована, Джош установил сосновое надгробие. Молодой резчик по дереву хорошо поработал над ним, и некоторое время оно наверняка продержится.
— Что-то здесь холодновато, — сказала Анна Макклэй. — Пора возвращаться.
Джош отдал кирку и лопату Джону Гэллахеру и подошел туда, где спала закутанная в пальто Сван. Он наклонился, чтобы поднять ее, и почувствовал, как мимо пронеслось холодное дуновение. Стена тумана двигалась и клубилась.
Он расслышал в ветре какой-то шелест.
Словно шорох листьев где-то в тумане справа от него.
Ветер дрогнул и затих, и звук пропал. Джош стоял, всматриваясь туда, откуда он пришел. Там ничего нет, подумал он. Пустое поле.
— В чем дело? — спросила рядом с ним Глория.
— Послушай, — сказал он тихо.
— Я ничего не слышу.
— Пойдем! — позвала Анна. — Задницы отморозите!
Воздух снова шевельнулся, дыхание ветра пришло с поля с другой стороны. И опять и Джош, и Глория услышали шелестящий звук. Джош посмотрел на нее и шепнул:
— Что же там?
Она не знала.
Джош понял, что уже некоторое время не видел Мула. Конь мог быть где-нибудь на поле, скрытый туманом. Он шагнул в направлении шелестящего звука. Когда ветер слабел, звук затихал. Но Джош продолжал идти. Он услышал, как Захиэль кричит: «Пойдем, Джош!» — но не остановился. За ним шли Глория с Аароном.
Ветер изменил направление. Шелест приближался. Джош припомнил жаркий летний день, когда он, еще мальчишка, лежал на спине в поле среди высокой травы, жевал травинки и слушал, как, подобно арфе, поет ветер.
Туман расползался, словно ветхая ткань. Сквозь него Джош смутно различил силуэт Мула примерно в пятнадцати-двадцати футах впереди. Он услышал ржание — и резко остановился, потому что прямо перед собой увидел нечто удивительное.
Это был ряд растений. Все примерно два фута высотой; и когда туман сносило ветром, длинные тонкие листья качались и шелестели.
Джош нагнулся и осторожно провел пальцами по нежному стеблю. Растение было бледно-зеленым, но по листьям были рассыпаны темно-красные точки, очень напоминавшие пятна крови.
— Боже мой! — выдохнула Глория. — Джош, это же молодая кукуруза!
И Джош вспомнил сухое зернышко, присохшее к окровавленной ладони Сван. Он понял, что она делала на поле в темноте и холоде.
Ветер набирал силу, гудел над головой Джоша, заставляя плясать молодые кукурузные стебли и пробивая окна в серой стене дымки. Потом туман стал рассеиваться, и в следующий миг Джош и Глория увидели почти все поле.
Они стояли среди неровных волнистых рядов бледно-зеленых стебельков примерно два фута высотой, усыпанных пятнышками, которые, как понял Джош, вполне могли быть каплями крови Сван, поглощенными почвой и спящими корешками, как топливо — жадным мотором.
При виде зеленеющей жизни в опустошенном заснеженном поле Джош едва не упал на колени. Это было все равно что после долгой слепоты снова увидеть цвета. Мул осторожно, на пробу, пощипывал одно из растений, а над его головой, негодующе каркая, кружилось несколько ворон. Конь заржал на них, потом с резвостью жеребенка погнался за ними между рядами.
«Я не знаю, что за удивительная способность у этой девушки, — припомнил Джош слова Слая Моуди, — но она обладает силой жизни!»
Он покачал головой, не в состоянии подобрать слова. Наклонившись к стебельку, стоявшему перед ним, он дотронулся до зеленого узелка, который, как он знал, со временем станет кукурузным початком. На одном-единственном стебельке таких узелков было еще четыре-пять.
«Мистер, — говорил Слай Моуди, — эта Сван может снова пробудить всю страну».
«Да, — подумал Джош, чувствуя, как колотится его сердце. — Может».
Теперь он наконец понял смысл приказания, слетевшего с губ мертвого Поу-Поу в темном канзасском подвале.
Он услышал возгласы и крики, оглянулся и увидел, что к ним бежит Джон Гэллахер, а за ним — Захиэль и Джин Скалли. Анна с открытым ртом стояла рядом с девочкой-подростком. Джон упал на колени перед одним из стебельков и коснулся его дрожащими руками.
— Он живой! — сказал он. — Земля еще жива! Господи Исусе, у нас будет еда!
— Джош… как это… могло случиться? — спросила его Глория, пока Аарон строил рожи и тыкал в стебелек Плаксой.
Великан вдохнул воздух, который казался свежее, чище, напоен электричеством. Джош посмотрел на Глорию и улыбнулся обезображенным ртом.
— Я хочу рассказать тебе о Сван, — проговорил он, и его голос задрожал. — Я хочу рассказать о ней всем в Мериз-Ресте. Глория, в ней заключена сила жизни. Она может снова пробудить целую страну!
Он побежал через поле к Сван, склонился, поднял ее на руки и прижал к себе.
— Она может! — крикнул он. Голос его громом раскатился над хижинами Мериз-Реста. — Может!
Сван в полусне зашевелилась. Щель ее рта приоткрылась, и она спросила тихим трепетным голосом:
— Может что?

Глава 65
Императрица

Ветер усиливался. Он дул с юго-запада и нес запах горящего дерева, смешанный с горьковатым запахом серы, напоминавшим Сестре вонь тухлых яиц. А потом она, Пол, Робин Оукс и трое маленьких разбойников вышли из леса на широкое поле, покрытое пепельным снегом. Перед ними в дымке от сотен печных труб виднелись тесно сгрудившиеся хижины и переулки.
— Это Мериз-Рест, — сказал Робин. Он остановился, оглядывая поле. — По-моему, это здесь я видел Сван и здоровяка. Да. Думаю, здесь.
Сестра знала, что это так. Они были уже близко, очень близко. Ее охватила нервная дрожь, ей хотелось побежать к хижинам, но усталые больные ноги не позволяли.
«Шаг за шагом, — подумала она. — Шаг, потом другой — и ты там, куда шла».
Они приблизились к яме, полной скелетов. Оттуда исходил сернистый запах, и они обошли ее, держась как можно дальше от края. Но Сестра не возражала даже против этого запаха; ей казалось, что она и сейчас в самом деле идет как во сне, бодрая и сильная, пристально глядя вперед, на окутанные дымом лачуги. А потом она поняла, что и впрямь грезит, ибо ей почудился едва слышный голос скрипки.
— Посмотри туда, — сказал Пол, указывая пальцем.
Слева от них человек тридцать-сорок, а то и больше, танцевали на снегу, делая старомодные шажки и повороты вокруг костра. Сестра увидела музыкантов: старика в вылинявшей старой шапке и шерстяном пальто, пиликавшего на скрипке, седобородого негра, который сидел на стуле и водил камнем по стиральной доске, зажатой у него между коленями, мальчика, перебирающего струны гитары, и коренастую женщину, бившую по картонной коробке, как по бас-барабану. Музыка была резкая, но она разносилась по полю, приглашая танцоров самозабвенно топать и вертеться. От каблуков отскакивал снег, и сквозь музыку долетали веселые крики и возгласы. Сестра давно не слышала музыки и никогда раньше не видела подобного зрелища: деревенские танцы посреди пустыни.
Потом она поняла, что это не совсем пустыня, потому что позади костра и танцоров виднелось несколько рядов невысоких бледно-зеленых растений. Сестра услышала, как Пол с благоговением сказал:
— Боже мой! Что-то снова растет!
Они шли через поле к празднующим и по дороге миновали, как им показалось, свежую могилу. На ней была сосновая доска с именем — «Расти Витерс».
«Спи спокойно», — подумала Сестра.
Потом они направились к костру, и кое-кто перестал танцевать, наблюдая за их приближением. Музыка стала стихать и прекратилась с последним звуком скрипки.
— Здрасте, — сказал мужчина в темно-зеленом пальто, на шаг отступая от женщины, с которой танцевал. На нем была бейсболка, а почти все его лицо покрывал ужасный коричневый шрам, но человек улыбался, и глаза у него блестели.
— Привет, — ответила Сестра.
Здесь лица людей отличались от тех, которые они видели раньше. Это были лица, полные радости и надежды, несмотря на рубцы и шрамы, портившие их, несмотря на выступающие скулы и ввалившиеся глаза, которые говорили о долгом голоде, несмотря на мертвенно-бледную кожу, не ощущавшую солнца уже семь лет. Сестра пристально смотрела на бледно-зеленые растения, качавшиеся на ветру, загипнотизированная их движением. Пол прошел мимо нее, наклонился и потрогал дрожащей рукой одно из них, как будто боялся, что это нежное чудо может испариться как дым.
— Она не велит их трогать, — сказал негр, который играл на стиральной доске. — Она говорит: их нужно оставить в покое и они сами о себе позаботятся.
Пол отдернул руку.
— Прошло уже много времени с тех пор, как я видел, чтобы что-то росло, — сказал он. — Я думал, земля умерла. Что это?
— Кукуруза, — ответил ему другой мужчина. — Стебельки взошли только вчера ночью. Я раньше был фермером и думал, что эта грязь не годится для того, чтобы в нее что-то сажать. Думал, радиация и холод с ней покончили. — Он пожал плечами, восхищаясь зелеными стебельками. — Я рад, что ошибся. Конечно, они еще не очень сильны, но все, что растет в этой грязи, — это просто чудо.
— Она говорит, их не нужно трогать, — продолжал черный музыкант. — Она говорит, что сможет засадить все поле, если мы позволим вызреть этим первым растениям, и мы сторожим и отгоняем ворон.
— Хотя она больна, — сказала коренастая женщина с ярко-красным шрамом на лице и отложила в сторону картонную коробку, в которую била перед этим. — Горит в лихорадке, а лекарств нет.
— Она? — повторила Сестра и осознала, что говорит как во сне. — Это вы о ком?
— О девушке, — сказала Анна Макклэй. — Ее зовут Сван. Она очень плоха. Эти штуки у нее на лице еще хуже, чем у вас, да в придачу она ослепла.
— Сван. — У Сестры подкашивались колени.
— Это она сделала. — Черный музыкант жестом указал на молодые стебельки. — Посадила их своими руками. Все это знают. Это здоровяк Джош рассказал всему городу. — Он посмотрел на Сестру, ухмыльнулся и показал свой единственный золотой зуб. — Разве это ничего не значит? — гордо спросил он.
— Откуда вы пришли? — спросила Анна.
— Издалека, — ответила Сестра, чуть не плача. — Издалека.
— Где сейчас эта девушка? — Пол сделал несколько шагов к Анне Макклэй. Сердце его отчаянно билось, а слабый плодородный запах стеблей казался слаще, чем запах любого виски, какой он когда-либо наливал себе.
Анна махнула в сторону Мериз-Реста:
— Там. В хижине Глории Бауэн. Это не слишком далеко.
— Отведите нас туда, — попросил Пол, — пожалуйста.
Женщина засомневалась, стараясь прочитать в их глазах, что у них на уме, как делала это с простаками, подлизывавшимися к ней на карнавалах. Оба они сильные и крепкие, решила она, а кроме того, явно не сделают дурного. Тощий парень с длинными волосами, в которых было полно перышек и косточек, казался настоящим разбойником, да и другие ребята тоже были хороши. Все они, вероятно, умели очень здорово пользоваться своими винтовками. Она уже заметила, что у мужчины за пояс брюк был засунут пистолет, да и женщина, скорее всего, тоже имела оружие. Но в их глазах светилась непонятная настойчивость, как отблеск огня, горевшего глубоко внутри. Джош велел ей остерегаться посторонних, которые хотели видеть Сван, но она знала, что не сможет отказать этим людям.
— Тогда пойдем, — сказала она и повела их к хижинам.
Позади них скрипач отогрел руки у костра и снова заиграл. Черный мужчина весело затарахтел по стиральной доске, и жители пустились в пляс.
Путники шли вслед за Анной Макклэй по переулкам Мериз-Реста. И когда Сестра поворачивала за угол, из другого переулка что-то метнулось наперерез. Ей пришлось резко остановиться, чтобы не споткнуться и не упасть, и внезапно у нее появилось ощущение цепенящего холода, который стиснул ей грудь. Она инстинктивно выдернула дробовик из кобуры под пальто и ткнула им в злобное лицо человека, сидевшего в красной детской коляске. Он вгляделся в нее глубоко посаженными глазами и протянул руку к сумке, висевшей у Сестры на плече.
— Добро пожаловать, — сказал он.
Сестра услышала какие-то щелчки, и непроницаемые глаза мужчины уставились ей за плечо. Она оглянулась и увидела в руке Пола «магнум». Робин наставил винтовку, другие ребята тоже. Все они целились в мужчину в красной коляске.
Сестра всматривалась в его глаза. Он склонил голову к плечу, показав в широкой ухмылке рот, полный сломанных зубов, медленно отвел руку и положил ее на культи ног.
— Это мистер Добро Пожаловать, — сказала Анна. — Он сумасшедший. Просто оттолкните его в сторону.
Взгляд мужчины перебегал от лица Сестры к сумке и обратно. Инвалид кивнул.
— Добро пожаловать, — прошептал он.
Ее палец замер на спусковом крючке. Щупальца холода, казалось, обвили ее, теснили, проникали под одежду. Дуло дробовика находилось примерно в восьми дюймах от головы мужчины, и Сестру охватило горячее желание разнести вдребезги это отвратительное лицо. Но что окажется под ним? Кости и ткани — или другое лицо?
Ей показалось, она узнала хитрый блеск в этих глазах, как у зверя, выжидающего момент для нападения. Она подумала, что увидела в них что-то от того чудовища, которое называло себя Дойлом Хэлландом.
Палец ее подрагивал, готовый нажать на спуск. Сорвать маску.
— Пойдем, — сказала Анна. — Он вас не укусит. Парень слоняется здесь уже два дня. Он сумасшедший, но не опасен.
Человек в красной коляске вдруг набрал полную грудь воздуха и с тихим шипением выпустил его сквозь сжатые зубы. Он поднял кулак и на несколько секунд задержал его перед лицом Сестры, затем высунул один палец, изобразив ствол воображаемого оружия, нацеленного ей в голову.
— Ружье стреляет, — сказал он.
— Видишь! Он помешанный! — засмеялась Анна.
Сестра заколебалась.
«Пристрелить его, — подумала она. — Нажать на спуск не так уж трудно. Ты знаешь, кто это. Пристрели! Но что если я ошибаюсь?»
Ее рука с дробовиком дрогнула. Шанс был упущен.
Человек хихикнул, забормотал что-то похожее на песенку и, отталкиваясь руками, двинулся мимо нее. Он въехал в переулок слева. Сестра стояла и смотрела вслед сумасшедшему инвалиду. Он не оглянулся.
— Холодает. — Анна, дрожа, запахнула ворот и указала вперед. — Хижина Глории Бауэн — здесь.
Человек в красной коляске завернул в другой переулок и скрылся из виду. Сестра наконец перевела дух. Затем она убрала дробовик в кожаный футляр и снова пошла следом за женщиной, чувствуя, однако, как напряжены ее нервы.
На главной улице Мериз-Реста горел еще один костер. Он давал свет и тепло двенадцати-пятнадцати стоявшим вокруг него людям.
К столбу у крыльца одной из хижин была привязана безобразнейшая старая лошадь с провисшей спиной. Лошадь покрыли ворохом одеял, чтобы она не замерзла, а голова у нее покачивалась, как будто она вот-вот уснет. Около животного чернокожий мальчик старался удержать в равновесии на кончиках пальцев изогнутую палку.
Двое мужчин, вооруженных винтовками, сидели на ступеньках, разговаривали и прихлебывали кофе из глиняных кружек. Внимание их переключилось с тихой беседы на Анну.
— Эти люди говорят, что хотят увидеть девушку, — сказала Анна одному из них, мужчине в клетчатом пальто и рыжей шапке. — Думаю, им можно.
Тот, увидев оружие незнакомцев, положил винтовку себе на колени.
— Джош сказал, нельзя пускать никого чужого.
Сестра вышла вперед:
— Меня зовут Сестра. Это Пол Торсон и Робин Оукс. Я могу поручиться и за других ребят. Теперь, если вы скажете, как вас зовут, мы больше не будем чужими.
— Джин Скалли, — ответил он. — Ваши люди из здешних мест?
— Нет, — сказал Пол. — Послушайте, мы не причиним Сван вреда. Мы просто хотим поговорить с ней. Нам нужно ее увидеть.
— Она не может разговаривать, она больна, — объяснил Скалли. — И мне не велено пускать в эту дверь никого чужого.
— Мистер, вам нужно прочистить уши? — Между Сестрой и Полом стоял Робин и улыбался с холодной угрозой. — Мы пришли издалека. Мы сказали, что хотим увидеть девушку.
Скалли поднялся на ноги, готовый всадить в наглеца пулю из винтовки. Захиэль Эпштейн тоже нервно вскочил. Молчание затянулось. А потом Сестра, скрипнув зубами, стала подниматься по ступенькам. Если мужчины попытаются остановить ее, подумала она, она разнесет их обоих к чертовой матери.
— Эй, Анна! — вдруг позвал Аарон. — Посмотри на чудо!
Она взглянула на него. Он все еще играл со своей палочкой.
— Потом, — ответила она ему.
Аарон пожал плечами и стал крутить Плаксу как воображаемый меч.
— Послушайте, нам здесь не нужно никаких чертовых скандалов, — сказала Анна. — Никому неохота ни ругаться, ни драться. Джин, почему бы тебе просто не сходить и не попросить Джоша выйти поговорить с этими людьми?
— Мы хотим поговорить со Сван. — Лицо Пола покраснело от гнева. — Мы не собираемся уходить отсюда, леди!
— Кто такой Джош? — спросила Сестра.
— Тот парень, который приехал вместе с ней. Заботится о ней. Думаю, вы бы сказали — ее страж. Ну? Вы хотите изложить ему свое дело или нет?
— Пусть он выйдет.
— Сходи за ним, Джин.
Анна взяла у Скалли винтовку и сразу же направила ее на пришедших.
— А теперь, если вам не трудно, валите-ка свои железки аккуратненько в кучку у ступенек. Вы, ребятки, тоже — я вам не мамочка. Бросайте!
Скалли направился к хижине, но Сестра окликнула его:
— Подожди!
Она открыла походную сумку, вызвав движение винтовки в руках другой женщины. Но Сестра двигалась очень медленно, без всякой угрозы. Она вытащила со дна то, что хотела, и протянула Анне:
— Вот. Отдай это Джошу. Может, это для него что-то значит.
Анна посмотрела, нахмурилась и передала предмет Скалли, который взял его и вошел в хижину.
Они ждали.
— Прекрасный у вас городишко, — сказал Робин. — Какой налог здесь платят крысы?
Анна улыбнулась:
— Милый, после того как ты попробуешь жаркое из них, ты будешь рад, что у нас много крыс.
— Лучше бы мы вернулись обратно в пещеру, — сказал парнишка Сестре. — По крайней мере, там свежий воздух. Здесь такая вонь, будто накидали дерьма.
Дверь открылась, и вышло чудовище. За ним следовал Джин Скалли. Робин так и замер, разинув рот, потому что раньше никогда не видел такого уродства. Громадный парень ростом с троих обычных людей.
— Господи, — прошептал Пол, не в силах сдержать отвращение.
Единственный глаз этого человека на несколько секунд задержался на нем, затем посмотрел на Сестру.
Она шевельнулась. Чудовище он или нет, решила она, никто не сможет помешать ей увидеть Сван.
— Где вы это нашли? — спросил Джош, держа предмет, который передал ему Джин Скалли.
— На стоянке, там, где раньше был «Торговый дом К». Это было в канзасском городке, который назывался…
— Мэтсон, — прервал ее Джош. — Я знаю это место с давних времен. То, что вы принесли, принадлежало одному моему другу. Но… Я вас знаю?
— Нет. Мы с Полом несколько лет провели в поисках. Думаю, что человек, к которому нас вело, находится в этом доме. Вы позволите нам повидать ее?
Джош снова посмотрел на то, что держал в руке. Это была одна из гадальных карт Леоны Скелтон. Краски поблекли, края обтрепались и загнулись. Надпись на карте гласила: «Императрица».
— Да, — сказал Джош, — но только вас и этого мужчину. — И он открыл дверь, чтобы впустить их внутрь.

Глава 66
То, что могло быть

— Ты не ошибся? — спросила Глория, когда Джош закрыл дверь. Она помешивала суп из корешков в горшке, стоявшем на печке, и пристально следила за гостями. — Мне не нравится их вид.
— Простите, — сказал Пол. — Я сегодня оставил свой смокинг в чистке.
В хижине пахло травами, от печки исходило тепло. В комнате поставили два фонаря, и при их дымном свете и Пол, и Сестра увидели на полу то, что приняли за пятна крови.
— У нас ночью случилась беда, — объяснил Джош, — поэтому мы вынуждены опасаться незнакомцев, которые хотят повидать Сван.
Сестре стало холодно, несмотря на уютное тепло в комнате. Она думала об ухмылявшемся калеке в красной детской коляске. Если это был он, у него могло быть любое лицо. Вообще любое. Ей хотелось бы вернуть тот миг, чтобы сорвать с идиота маску и посмотреть, что за ней прячется.
Джош подкрутил фитиль лампы и снова взглянул на гадальную карту.
— Так вы нашли это в Мэтсоне? Ладно. Но как эта карта привела вас сюда?
— Нас привела сюда не карта. Скажите, есть ли где-нибудь цветущее дерево, у которого на стволе выжжено имя «Сван»? Я припоминаю запах яблок. Есть яблоня в цвету?
— Да. Но это в пятидесяти или шестидесяти милях отсюда! Вас послал за нами Слай Моуди?
Она покачала головой и полезла в дорожную сумку.
— Сюда нас привело вот это, — сказала она и вытащила стеклянное кольцо.
Краски переливались и пульсировали. Глория задохнулась, уронив ложку, ее рука задрожала у рта. По стенам замелькали огоньки. Джош уставился на кольцо, пораженный его красотой, а потом положил на стол карту с Императрицей.
— Кто вы? — спросил он тихо. — Почему вы ищете Сван и где вы нашли это?
— Я думаю, нам есть о чем поговорить, — ответила Сестра. — Я хочу знать о вас все, о вас и о Сван. Я хочу услышать обо всем, что случилось с вами, и хочу рассказать вам наши истории. Но сперва мне нужно увидеть ее. Пожалуйста.
Джош с усилием отвернулся от стеклянного кольца, посмотрел в лицо Сестре долгим глубоким взглядом и увидел и несчастья, и тяготы, но и стойкость, и железную волю. Он кивнул и повел Пола и Сестру в соседнюю комнату.
На стене, прикрытый блестящим куском жести, висел единственный фонарь, отбрасывая приглушенный золотистый свет. Отвернувшись от света, Сван лежала на железной койке Глории, на матрасе, набитом тряпками и бумагой. Она была укрыта несколькими одеялами, которые пожертвовали разные люди.
Джош подошел к кровати, приподнял одеяла и мягко дотронулся до плеча Сван. Она все еще горела в лихорадке, дрожала и придерживала покрывала.
— Сван! Ты меня слышишь?
Девушка тяжело дышала. Рука Сестры нашла руку Пола и сжала ее. В другой ее руке серебром и золотом переливалось стеклянное кольцо.
— Сван, — прошептал Джош, — к тебе пришли.
Она услышала его голос, вызывавший ее из кошмара, в котором на человеческом поле снимал урожай скелет на лошади-скелете. Боль терзала все нервы и кости ее лица.
— Джош? — ответила она. — Расти… Где Расти?
— Я же тебе рассказывал. Мы похоронили его сегодня утром в поле.
— Да, теперь я вспоминаю. — Голос у нее был слабый, словно она снова теряла сознание. — Скажи им… чтобы следили за кукурузой. Отгоняли ворон. Но… пусть пока не трогают ее, Джош. Скажи им.
— Я уже сказал. Они сделают все, что ты просишь.
Он подал знак, чтобы Пол и Сестра подошли поближе.
— Кое-кто здесь хочет тебя увидеть. Они говорят, что пришли издалека.
— Кто… они?
— Мужчина и женщина. Они сейчас здесь. Ты можешь с ними поговорить?
Сван постаралась сосредоточиться на том, что говорил Джош. Она чувствовала, что в комнате есть кто-то другой и ожидает ее. И было еще что-то. Сван не знала, что это, но чувствовала, как у нее покалывает кожу, словно в предчувствии прикосновения. Она снова казалась себе ребенком, зачарованно глядящим на огоньки светлячков на фоне окна.
— Да, — решила она. — Ты поможешь мне сесть?
Джош посадил ее, подложив под спину пару подушек. Когда он отошел от койки, Пол и Сестра впервые увидели голову Сван, покрытую наростами. Закрылись уже обе глазницы, остались только маленькие щелочки над ноздрями и ртом. Это была самая ужасная из масок Иова, какую когда-либо видела Сестра, гораздо страшнее, чем у Джоша, и ей пришлось побороть дрожь. Пол вздрогнул при мысли о том, как она дышит или ест сквозь эту ужасную корку.
— Кто там? — прошептала Сван.
— Меня зовут… — У Сестры вдруг пропал голос.
Она была испугана до смерти. Затем она выпрямилась, глубоко вздохнула и шагнула к койке.
— Можешь называть меня Сестрой, — начала она, — а со мной мужчина по имени Пол Торсон. Мы…
Сестра быстро взглянула на Джоша, затем снова на девушку. Сван повернула голову набок, слушая через маленькое отверстие около уха.
— Мы долго тебя искали. Семь лет. Мы упустили тебя в Мэтсоне, в Канзасе. Думаю, что мы упустили тебя еще во многих местах, сами не зная того. Я нашла твою куклу. Ты ее помнишь?
Сван помнила.
— Мой Коржик. Я потеряла его в Мэтсоне. Я любила его, когда была маленькая.
Сестре пришлось прислушиваться, чтобы понять все, что говорила Сван.
— Я бы привезла его тебе, но он не перенес путешествия.
— Ничего страшного, — сказала Сван. — Теперь я уже не ребенок.
Она вдруг подняла забинтованную правую руку, чтобы найти в воздухе лицо женщины. Сестра отпрянула, но потом поняла, что Сван хочет узнать, как она выглядит. Женщина мягко взяла ее за тонкое запястье и провела ее рукой по своему лицу. Прикосновение Сван было нежным, как дым. Ее пальцы замерли, нащупав наросты.
— И у тебя тоже. — Пальцы Сван передвинулись к левой щеке, потом вниз, к подбородку. — Похоже на дорогу, вымощенную булыжником.
— Думаю, да. Наш друг, доктор, называет это маской Иова. По его мнению, у некоторых кожа покрывается такой коркой из-за воздуха. Но черт возьми, я не могу понять, почему эта дрянь скручивает именно голову и лицо.
Она коснулась лба девушки и быстро отдернула руку. Под маской Иова Сван так горела, что Сестра чуть не обожгла пальцы.
— Больно? — спросила Сестра.
— Да. Раньше так не болело, а сейчас все время.
— Ага, у меня тоже. Тебе сколько лет?
— Шестнадцать. Джош следит за моим возрастом. А сколько тебе?
— Мне…
Она не могла вспомнить. Она не следила за этим.
— Давай посчитаем. Думаю, мне около пятидесяти или немного за пятьдесят. Хотя чувствую я себя так, будто мне скоро восемьдесят.
— Джош сказал, вы пришли издалека, чтобы повидаться со мной. — Голова у Сван была очень тяжелая, и девушка снова очень устала. — Зачем?
— Точно не знаю, — сказала Сестра. — Но мы искали тебя семь лет — из-за этого. — И она поднесла сверкающее кольцо с единственным оставшимся шипом прямо к лицу Сван.
Кожу Сван стало покалывать. Она чувствовала яркий свет, пробивавшийся в ее закрытые глазницы.
— Что это?
— По-моему, много всякого разного, заключенного в прекрасное стеклянное кольцо, полное драгоценностей. Я нашла его семнадцатого июля в Нью-Йорке. Я думаю, что это волшебное кольцо, Сван. Думаю, что это дар… как волшебный набор для выживания. Или спасательный круг. Может, его мог найти кто-нибудь еще, а может, я единственная. Не знаю. Но оно привело меня к тебе. И Пола. Хотела бы я понять почему. Все, что я могу сказать, — это… Думаю, ты необыкновенная, Сван. Я видела, что в поле, где уже все должно бы умереть, растет кукуруза. Я смотрела в стеклянное кольцо и видела дерево в цвету, на стволе которого выжжено твое имя. — Сестра наклонилась, сердце у нее колотилось. — Я думаю, у тебя впереди работа. Очень важная работа, которой хватит на всю жизнь. Я видела, как растут злаки, и, думаю, теперь знаю, что это.
Сван внимательно слушала. Она не чувствовала себя особенной, ощущала только огромную усталость. Лихорадка снова трепала ее, стараясь утащить обратно в то ужасное место, где кровавая коса срезала человеческое поле. И тут прояснилось то, что сказала ей Сестра: «Волшебное кольцо… много всякого, заключенного в прекрасное стеклянное кольцо, полное драгоценностей».
Она вспомнила магическое зеркало и фигуру, которая несла круг света, и поняла, что эта фигура — женщина, которая теперь стоит у ее кровати, а то, что она несла, теперь здесь. Сван протянула руки к свету:
— Можно мне… подержать его?
Сестра посмотрела на Джоша. Он стоял позади Пола, а Глория пришла из другой комнаты. Джош не знал, что происходит, и ничего не понял из разговора о чудесном кольце, но он доверял женщине и позволил себе кивнуть.
— Вот. — Сестра вложила кольцо в руки Сван.
Пальцы девушки обхватили его. Тепло от кольца проникало в ладони и дальше, в запястья и предплечья. Под повязками стала гореть и зудеть израненная кожа.
— Ох, — сказала она скорее от удивления, чем от боли.
— Сван! — Джош шагнул к ней, обеспокоенный этим вздохом. Стеклянное кольцо светилось все ярче и пульсировало все быстрее. — Ты…
Кольцо вспыхнуло, как золотое солнце. На несколько секунд все они ослепли. Комната сияла, как будто освещенная миллионом свечей. В голове у Джоша пронеслось воспоминание о белом взрыве возле лавки Поу-Поу.
Теперь руки Сван пронзила жгучая боль, и пальцы ее казались припаянными к кольцу. Боль стремительно растеклась по костям, и Сван вскрикнула, но в следующее мгновение мука прошла, и остались лишь пейзажи из прекрасных снов: поля золотой кукурузы и пшеницы; сады, где деревья клонились под тяжестью плодов; цветущие луга и свежие зеленые леса, качающиеся под ветром. Образы лились как из рога изобилия, такие яркие, что Сван чувствовала аромат ячменя, яблок, цветущей сливы и вишни. Она видела одуванчики, пух которых уносил ветер, дубовые рощи, роняющие желуди в мох, клены, истекающие соком, и подсолнухи, отталкивающиеся от земли.
«Да, — подумала Сван, пока эти яркие красочные образы потоком проносились в ее голове. — Моя работа. Теперь я знаю, в чем моя работа».
Джош опомнился первым. Он увидел, что руки Сван были охвачены золотым огнем, пламя лизало ей локти. «Она горит!» — понял он и, ужаснувшись, оттолкнул Сестру в сторону и схватился за огненное кольцо, чтобы отнять его у Сван.
Но едва его пальцы коснулись стекла, как его отбросило назад с такой силой, что он потерял равновесие и ударился о стену, чуть не сбив с ног Пола. Из груди Джоша вырвался мощный звук, точно взорвалась паровая труба, и он отлетел к двери, оглушенный самым сильным ударом, какой получал с тех пор, как Хейстек Малдун выбил его с ринга в Уинстон-Сейлеме одиннадцать лет назад.
«Эта проклятая штука отбросила меня», — подумал Джош, когда прояснилось в голове. Он попытался встать и осознал, что пылающее кольцо показалось его пальцам холодным.
Все еще полуслепая, Сестра тоже увидела странный огонь, увидела, как он расползается по рукам Сван. Щелкнув, как хлыст, он стал закручиваться вокруг головы девушки.
Огонь — бесшумный и не приносящий тепла — окутал лицо и голову Сван, прежде чем Джош смог подняться с пола. Девушка не издавала ни звука и лежала без движения, но сквозь чудесные сцены, которые проносились у нее в мыслях, слышала шипение.
Сестра хотела сама схватить кольцо, но, когда протянула за ним руку, Джош снова подскочил к койке, почти отбросил женщину к стене и, упершись ногами, чтобы противостоять толчку, взялся за кольцо. На этот раз оно довольно свободно вышло из пальцев Сван. Джош повернулся, чтобы разбить его о стенку, и услышал крик Сестры: «Нет!» Она, как рысь, набросилась на него.
— Подожди! — закричал Пол. — Посмотри на нее!
Джош задержал Сестру на расстоянии вытянутой руки и повернул голову к Сван.
Золотые языки пламени, покрывавшие ее руки, исчезли. Повязки почернели. Приглядевшись, все увидели, что огонь — или то, что казалось огнем, — впитался в маску Иова, как жидкость в сухую губку. Пламя струилось, вспыхивало, а потом исчезло.
Сестра вырвала у Джоша кольцо и отвела руку подальше, чтобы он не достал. Джош подошел к Сван, обнял ее за плечи и приподнял, одной рукой поддерживая ее голову.
— Сван! — Голос у него был безумный. — Сван! Ответь мне!
Она молчала.
— Вы убили ее! — закричала Глория на Сестру. — Милостивый Боже, вы убили ее этой проклятой штукой!
Она бросилась к кровати. Сестра попятилась к дальней стене. Голова ее кружилась, а ослепление от яркого света еще не прошло.
Но Джош чувствовал, что сердце у Сван бьется, как птичка в клетке. Он покачивал девушку в своих объятиях, молясь, чтобы это потрясение не стало для нее последним. Великан свирепо посмотрел на Сестру и Пола.
— Выгони их отсюда! — сказал он Глории. — Позови Анну! Вели запереть их где-нибудь! Выгони их, а то я их убью…
Рука Сван шевельнулась и легла ему на губы, чтобы он замолчал.
Сестра смотрела на стеклянное кольцо. Краски его поблекли, некоторые самоцветы стали черными, как сгоревшие угольки. Но цвета опять стали набирать яркость, как будто вытягивали силу из ее тела. Глория схватила Сестру за руку, чтобы вытащить из комнаты, но та вырвалась. Тогда Глория побежала за Анной Макклэй, которая пришла с винтовкой, готовая действовать.
— Уберите их! — кричал Джош. — И отнимите у нее эту штуку!
Анна потянулась к кольцу. Но кулак Сестры оказался проворнее, она ударила женщину — бац! — как молотком по дереву, и Анна Макклэй упала с разбитым носом. Она попыталась подняться на ноги и наставила винтовку прямо в голову Сестре.
— Перестаньте! — вдруг сказала Сван хрупким голосом.
Она услышала их крики, шум драки, ударов. Волшебные сцены, встававшие перед ее воображением, стали меркнуть.
— Перестаньте, — повторила она. Сила возвращалась в ее голос. — Больше никаких драк.
— Они пытались убить тебя с помощью этой штуки! — сказал Джош.
— Нет! — запротестовал Пол. — Мы пришли сюда повидаться с ней, и все! Мы не пытались убить ее!
Джош не обращал на него внимания.
— С тобой все в порядке? — спросил он у девушки.
— Да. Просто я устала. Но, Джош… когда я его держала… я видела чудесные вещи. Замечательные вещи.
— Что ты видела?
— То, что может быть, — ответила она. — Если бы я хотела, чтобы так было… если бы я достаточно хорошо поработала.
— Джош! — Анне не терпелось всадить пулю в тощую старуху, которая свалила ее. Она вытерла нос тыльной стороной руки. — Ты хочешь, чтобы я где-нибудь их заперла?
— Нет! — сказала Сван. — Оставьте их в покое. Они не пытались причинить мне вред.
— Ну, эта стерва определенно причинила мне вред! — проговорила Анна. — Скорее всего, мой проклятый шнобель сломан!
Джош опустил голову Сван на подушку. Он почувствовал на лице нечто странное — зуд и жжение там, где его коснулись пальцы Сван.
— С тобой действительно все в порядке? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты… — Он поглядел на ее руку, и голос у него пропал. — Не пытайся скрыть, если ты…
Повязки, черные, закопченные, ослабли. Джош увидел кусочек розовой плоти. Он бережно взял руку Сван в свою и стал разматывать повязки. Заскорузлая ткань отходила с треском. Сестра оттолкнула от лица дуло винтовки и прошла мимо Анны к кровати. Анна не пыталась остановить ее, потому что тоже подошла посмотреть.
Нервными пальцами Джош осторожно разматывал почерневшие повязки. Они отрывались вместе с прилипшими к ним кусочками поврежденной кожи Сван, а под ними виднелась чистая розовая кожа.
— Что там? — спросила Сван, нарушая молчание. — Что-то не так?
Джош оторвал кусок другой повязки. Та расползлась у него под пальцами, как пепел, и он увидел на ладони Сван розовую, чистую, неповрежденную кожу. Он знал: для того чтобы затянуться, рубцам понадобилась бы по меньшей мере неделя, а потом еще месяц, чтобы все зажило. Больше всего он беспокоился, что в раны проникнет инфекция и руки Сван останутся в рубцах, искалеченными на всю жизнь. Но теперь…
Джош нажал пальцем на розовую ладонь.
— Ой! — сказала Сван, отдергивая руку. — Больно!
Руки у нее болели, их покалывало, они были теплыми, как будто обгорели на солнце. Джош побоялся снять остальные повязки, не желая обнажать нежную кожу. Он посмотрел на Глорию, которая стояла рядом с ним, потом на Сестру. Его взгляд упал на стеклянное кольцо, сверкавшее у нее в руке.
Чудесное кольцо, говорила она.
И Джош поверил.
Он встал.
— Я думаю, нам о многом нужно поговорить, — сказал он.
— Да, — согласилась Сестра, — полагаю, что так.

Глава 67
Это мужской мир

Трейлер потряс крик. Женщина, которая лежала на голом матрасе, завернувшись в грубое одеяло, застонала в мучительном сне. Руди снова заполз к ней в кровать, он держал ребенка с разбитой головой. Она ударила его ногой, но Руди ухмылялся гнилым ртом.
— Ну же, Шейла, — пробурчал он. Голос его со свистом шел из глубокого разреза на горле. — Так-то ты встречаешь старого друга?
— Убирайся прочь! — закричала она. — Убирайся прочь… Убирайся прочь!
Но он, весь скользкий, снова подползал к ней. Глаза его ввалились глубоко внутрь, и на лице зияли гнилые дыры.
— Ах-х-х-х, — обиделся он, — не будь такой, Шейла. Мы с тобой забавлялись и были счастливы слишком много раз, чтобы ты пинком выгоняла меня из кровати. Других-то ты пускаешь?
Он протянул ей посиневшего младенца и сказал:
— Видишь? Я принес тебе подарок.
А потом на этой разбитой голове открылся маленький ротик, и из него вылетел вопль, от которого Шейла Фонтана окаменела. Она зажала уши, а из широко распахнутых застывших глаз потоком хлынули слезы.
Призраки появлялись и уносились, а Шейла оставалась наедине с собственным криком, который эхом отдавался в грязном трейлере. Обращенный к Богу стон непрерывно доносился из-за двери фургона.
— Заткнись, дура ненормальная! Чего разоралась? Пытаешься разбудить мертвецов? — завопил голос снаружи.
По лицу Шейлы текли слезы. Она чувствовала тошноту. Трейлер уже пропах рвотой и прогорклым дымом, а рядом с ее матрасом стояло ведро, куда она ночью справляла нужду. Она никак не могла унять дрожь и вдохнуть достаточно воздуха. Женщина потянулась за бутылкой водки, которая должна была стоять на полу у кровати, но не смогла ее найти и снова закричала — от разочарования.
— Ну же, открывай эту проклятую дверь! — Это был голос Джада Лоури, стучавшего в дверь прикладом ружья. — Он тебя хочет!
Она замерзла, пальцы ее наконец нашли горлышко бутылки, уже полупустой.
«Он хочет меня! — подумала она. Сердце у нее подпрыгнуло. — Он хочет меня!»
— Ты слышишь, что я сказал? Он послал меня за тобой. Давай пошевеливайся!
Она сползла с кровати и стояла с бутылкой в одной руке и одеялом в другой. В трейлере было холодно; от костра, пылающего снаружи, шел красный отсвет.
— Отвечай, если еще не разучилась разговаривать! — рявкнул Лоури.
— Да, — сказала Шейла, — я тебя слышу. Он хочет меня.
Ее трясло, и она бросила одеяло, пытаясь снять крышку с бутылки водки.
— Ну так идем! И он велел, чтобы от тебя сегодня хорошо пахло!
— Да. Он меня хочет. Он меня хочет.
Шейла снова отпила из бутылки, закрыла ее и стала искать фонарь и спички. Нашла их, зажгла фонарь и поставила его на туалетный стол, рядом с треснувшим зеркалом, висевшим на стене. Столик был сплошь завален высохшими пузырьками с косметикой, помадой, давно испорченными духами, банками с кремом и кисточками для туши. К зеркалу были прикреплены пожелтевшие картинки с молоденькими красотками из старых экземпляров «Гламур» и «Мадемуазель».
Шейла поставила бутылку водки рядом с фонарем и села на стул. В зеркале отразилось ее лицо. Глаза напоминали тусклые стекляшки, вставленные в болезненную, морщинистую развалину. Большая часть волос превратилась из черных в желтовато-седые, а на макушке стал просвечивать череп. Рот, обрамленный глубокими морщинами, был плотно сжат, как будто она постоянно сдерживала крик.
Шейла заглянула в глаза, смотревшие на нее. Макияж, решила она. Конечно. Нужно немного подкраситься. И она открыла одну из баночек, чтобы размазать ее содержимое по лицу, как целительный бальзам. Движения у нее были неуверенные — она хотела выглядеть в глазах полковника хорошенькой. В прошлый раз он хорошо к ней отнесся, звал ее несколько раз, даже дал ей немного бутылок драгоценного спиртного из заброшенного склада. «Он меня хочет, — говорила она себе, криво размазывая по губам помаду. Полковник раньше использовал еще двух женщин, которые жили в трейлере с Шейлой, но Кейти переехала к капитану, а Джина однажды взяла с собой в постель пистолет. Все это означало, что Шейла теперь самостоятельно вела свой пикап, тащивший трейлер, и сама добывала бензин, еду и воду для себя и машины. Она знала большинство других «ДР» — дам для развлечения, — которые шли за «Армией совершенных воинов», составляя собственный конвой из автомобилей и трейлеров. Многие женщины были больны, среди них попадались молодые девушки с глазами старух, которым нравилась их работа, но большинство гнались за золотой мечтой — чтобы их взял к себе офицер, у которого было бы много провианта и приличная постель.
«Это мужской мир», — подумала Шейла.
Никогда еще это не было так верно, как сейчас.
Но она была рада, потому что вызов в трейлер полковника означал, что ей теперь не придется спать одной, и по крайней мере несколько часов Руди не сможет заползти к ней в кровать со своим ужасным подарком.
При жизни Руди был просто прелесть. Но после смерти стал страшным занудой.
— Поторопись! — закричал Лоури. — Здесь холодно!
Шейла закончила макияж и прошлась щеткой по волосам. Она не любила это делать — волосы вылезали. Затем поискала среди множества пузырьков флакончик с подходящим запахом.
Большинство этикеток не сохранилось, но она нашла особый пузырек, который искала, и побрызгала шею духами. И вспомнила рекламу, которую давным-давно видела в журнале «Космо»: «Все настоящие мужчины любят „Шанель номер пять“».
Шейла торопливо натянула на отвисшую грудь темно-красный свитер, втиснулась в джинсы и надела ботинки. Было слишком поздно делать что-нибудь с ногтями, все они были искусаны. Она накинула на плечи шубу Джины. Еще один взгляд в зеркало, чтобы проверить макияж.
«Он хочет меня!» — подумала она, потом задула фонарь, подошла к двери, открыла замок и распахнула ее.
Джад Лоури, с обрезанной у самой челюсти бородой и в бандане, взглянул на нее и засмеялся.
— Хо-хо! — сказал он. — Слышала про фильм «Невеста Франкенштейна»?
Шейла не могла ответить ему, потому что искала в кармане ключ, чтобы запереть дверь. Джад всегда поддразнивал ее, и она его ненавидела. Когда бы она ни взглянула на него, ей слышался детский вопль и удар винтовочного приклада по голове невинного ребенка. Закрыв фургон, Шейла прошла мимо Лоури в направлении самого большого трейлера, командного пункта полковника Маклина, на западном краю места, которое было раньше городом Саттоном, штат Небраска.
— От тебя действительно хорошо пахнет, — сказал Лоури, идя за ней между припаркованных трейлеров, грузовиков, легковушек и палаток «Армии совершенных воинов». Отблески костра играли на стволе его М-16, подвешенного через плечо. — Воняешь, как загноившаяся рана. Когда ты в последний раз мылась?
Она не могла вспомнить. Для купания нужна вода, а она не так богата, чтобы тратиться на себя.
— Я не знаю, зачем ему понадобилась ты, — продолжал Лоури, идя за ней по пятам. — Он мог бы взять молоденькую дээр, хорошенькую, которая принимает ванну. А ты — двуногий питомник вшей.
Шейла не обращала на него внимания. Она знала, что он ненавидит ее, потому что она не позволила ему дотронуться до себя. Она принимала любого, кто мог заплатить ей бензином, едой, водой, красивыми безделушками, сигаретами, одеждой или спиртным, но никогда не приняла бы Джада Лоури, даже если бы у него из члена фонтаном било рафинированное масло. В этом мужском мире у женщины оставалась своя гордость.
Джад еще издевался над ней, когда Шейла прошла между двумя палатками и чуть не налетела на приземистый трейлер, выкрашенный черной как смоль краской. Она резко остановилась, и Лоури чуть не наскочил на нее и перестал ворчать. Оба знали, что творится в черном трейлере Роланда Кронингера — «допросном центре», и такое близкое столкновение с ним пробудило у них в памяти то, что они слышали о методах инквизиции капитана Кронингера. Лоури помнил, что сделал Кронингер несколько лет назад с Фредди Кемпкой, и знал: капитана лучше остерегаться.
К Шейле первой вернулось самообладание. Она прошла мимо трейлера, окна которого были запечатаны металлическим листом, и зашагала дальше, к командному пункту полковника. Лоури молча шел за ней.
Большой трейлер был прицеплен к кабине дизельного грузовика и окружен шестью вооруженными часовыми. Через равные интервалы горели костры в нефтяных банках. Когда Шейла приблизилась, один из часовых положил руку на пистолет под курткой.
— Все в порядке, — сказал Лоури. — Он ее ждет.
Часовой расслабился и пропустил их, и они стали подниматься по крутым ступенькам, которые вели к закрытой двери большого трейлера. У трехступенчатой лестницы имелись даже перила, на которых были вырезаны гротескные лица демонов с высунутыми языками, искаженные нагие человеческие фигуры и уродливые горгульи. Замысел был кошмарным, но художественное исполнение прекрасное: лица и фигуры были вырезаны рукой, мастерски владевшей резцом, затем отшлифованы и отполированы до блеска. К поверхности каждой ступеньки были прибиты красные бархатные подушечки, как перед императорским троном. Шейла раньше никогда не видела этой лестницы. Лоури знал, что ее недавно изготовил в подарок полковнику человек, вступивший в «АСВ» в Брокен-Боу. Лоури раздражало, что Альвина Мангрима уже сделали капралом, и ему хотелось знать, кто и как откусил резчику нос. Он видел Альвина — тот работал в механизированной бригаде, за ним повсюду таскался горбатый карлик, которого он называл Имп. Джад понимал, что Мангрим — еще один сукин сын, к которому не стоило поворачиваться спиной.
Лоури постучал в дверь.
— Войдите, — прозвучал скрипучий голос полковника Маклина.
Они вошли. Передняя комната была погружена в темноту, только на столе горела керосиновая лампа. Полковник сидел за ним, изучая карты. Его правая рука лежала поперек стола, почти как забытое приложение, но ладонь его новой правой руки в черной перчатке была повернута вверх, и свет лампы блестел на остриях множества гвоздей.
— Спасибо, лейтенант, — сказал Маклин, не поднимая скрытого кожаной маской лица. — Вы свободны.
— Да, сэр. — Лоури с ухмылкой глянул на Шейлу и вышел из трейлера, закрыв дверь.
Маклин рассчитывал скорость марш-броска из Саттона в Небраска-Сити, куда намеревался вести «АСВ», форсировав реку Миссури. Но запасы истощались с каждым днем. Со времени поражения армии Франклина Хейза в Брокен-Боу «АСВ» не совершала успешных рейдов. Однако армия продолжала расти — бойцы из мертвых поселений вливались в ее ряды, ища убежища и защиты. «АСВ» была переполнена живой силой, оружием и боезапасами, но «смазка», необходимая для продвижения, иссякала.
Руины Саттона еще дымились, когда перед наступлением полной темноты передовые бронированные автомобили «АСВ» въехали в город. Все, что стоило взять, уже исчезло, даже одежда и обувь с трупов. По отдельным признакам было ясно, что во время сражения применялись гранаты и коктейли Молотова, а на развалинах восточной стороны города обнаружились отпечатанные в снегу следы прошедших тяжелых машин и пехоты.
Маклин понял, что существует еще одна армия — возможно, такая же, как «АСВ», или больше, которая движется впереди их, разоряя поселения и забирая все припасы, необходимые «Армии совершенных воинов» для выживания. Роланд увидел на снегу кровь и предположил, что вслед за основными частями должны спешить раненые. Небольшой разведотряд мог бы взять несколько «языков», предложил Роланд. Их можно было бы допросить. Полковник Маклин согласился. Роланд взял капитана Брейдена, сержанта Ульриха и нескольких солдат и уехал в бронированном автомобиле.
— Садись, — сказал полковник Шейле.
Она вошла в круг света. Для нее был приготовлен стул напротив стола полковника. Шейла села, нервничая и не зная, чего ожидать. Раньше Маклин всегда ждал ее в постели. Сейчас он продолжал работать над картами и таблицами. Он был одет в форму «Армии совершенных воинов» с нашивкой над нагрудным карманом и четырьмя золотыми нашивками на каждом плече, обозначающими его воинское звание. Его голову защищал серый пробковый шлем. Черная кожаная маска скрывала лицо, виднелся только левый глаз. Шейла уже несколько лет не видела полковника без маски. Впрочем, ей было на это наплевать. Позади Маклина стояла стойка с пистолетами и винтовками, а к сосновой панели был прочно прикреплен черно-зелено-серебристый флаг «АСВ».
Он заставил ее ждать несколько минут, а потом поднял голову:
— Привет, Шейла.
— Привет.
— Ты была одна? Или в компании?
— Одна.
Ей пришлось внимательно прислушиваться, чтобы понять все его слова. С тех пор как она была здесь последний раз, от силы неделю назад, он стал говорить еще хуже.
— Ну, — сказал Маклин, — иногда хорошо и одной поспать. Так лучше отдыхается.
Он открыл филигранную серебряную шкатулку, стоявшую на столе. В ней лежало около двадцати драгоценных сигарет — не сырые окурки или самокрутки из жевательного табака, а настоящие. Он пододвинул шкатулку Шейле, и она сразу же взяла сигарету.
— Бери-бери, — настаивал он.
Она взяла еще две. Маклин пододвинул к ней по крышке стола коробку спичек, и она закурила первую сигарету и вдохнула дым, как чистый кислород.
— Помнишь, как мы хитрили по дороге сюда? — спросил он ее. — Ты, я и Роланд? Помнишь, мы торговались с Фредди Кемпкой?
— Да. — Шейла уже тысячу раз пожалела, что у нее не осталось кокаина и амфетамина. — Помню.
— Я доверяю тебе, Шейла. Ты и Роланд — единственные, кому я могу доверять. — Он подтянул к себе правую руку и прижал ее к груди. — Это потому, что мы давно и хорошо знакомы. Люди, которые так много пережили вместе, должны доверять друг другу.
Его взгляд оторвался от лица Шейлы и скользнул выше. Маклин посмотрел на Солдата-Тень, который стоял позади ее стула, на самой границе света и тьмы. Потом снова перевел взгляд на нее.
— В последнее время ты бывала в компании многих офицеров?
— Нескольких.
— Как насчет капитана Хьюлита? Сержанта Олдфилда? Лейтенанта Ванна? Кого-нибудь из них?
— Естественно. — Шейла пожала плечами, пыхнула сигаретой, ее рот скривился в слабой улыбке. — Они приходят и уходят.
— Я кое-что слышал, — сказал Маклин. — Похоже, некоторые мои офицеры — я не знаю кто — не очень довольны тем, как я веду «Армию совершенных воинов». Они считают, что нам нужно пускать корни, ставить собственные поселения. Они не понимают, почему мы движемся на восток или почему мы вынуждены уничтожать каинову печать. Они не видят общего плана, Шейла. Особенно молодые — как Хьюлит и Ванн. Я сделал их офицерами вопреки здравому смыслу. Мне следовало подождать и разобраться, из какого они теста. Но теперь я знаю. Я уверен, что они хотят отстранить меня от командования.
Она молчала. Сегодня ничего не будет, у полковника приступ словоблудия. Но Шейлу это тоже устраивало, — по крайней мере, здесь ее не сможет найти Руди.
— Вот, смотри, — сказал полковник и повернул к ней одну из карт. Это была старая, мятая, покрытая пятнами карта Соединенных Штатов, вырванная из атласа, с надписанными названиями штатов и обведенными карандашом районами. Были небрежно вписаны новые названия: «Саммерленд» — на территории Флориды, Джорджии, Алабамы, Миссисипи и Луизианы; «Индустриальный парк» — Иллинойс, Индиана, Кентукки и Теннесси; «Портовый комплекс» — обе Каролины и Виргиния; «Военная подготовка» — юго-запад, а также Мэн, Нью-Гэмпшир и Вермонт. Обе Дакоты, Монтана и Вайоминг были отмечены как «Зона заключения».
Через всю карту Маклин написал: «АСВ — Америка спасшихся и выживших».
— Это грандиозный план, — сказал он Шейле. — Но чтобы превратить его в реальность, мы вынуждены убирать тех, кто думает иначе. Мы должны уничтожить все каиновы печати. — Он перевернул карту и провел по ней гвоздями. — Мы должны так их уничтожить, чтобы суметь забыть, что произошло, и оставить все позади. Но мы должны быть готовы к приходу русских! Они собираются сбросить парашютные войска и готовят вторжение с барж. Они думают, мы погибли, но они ошибаются. — Он наклонился вперед, гвозди впились в поцарапанный стол. — Мы с ними расквитаемся. Мы отплатим этим сволочам тысячекратно!
Он подмигнул. Солдат-Тень слабо улыбнулся. Его лицо под выступом шлема было выкрашено защитной краской. Сердце Маклина выпрыгивало из груди. Ему пришлось подождать, пока оно успокоится, только тогда он снова смог заговорить.
— Они не знают общего плана, — сказал он тихо. — В «АСВ» сейчас почти пять тысяч солдат. Чтобы выжить, нам нужно двигаться, и мы вынуждены брать то, что нам нужно. Мы не фермеры — мы воины! Вот зачем ты мне нужна, Шейла!
— Я? Для чего?
— Ты везде ходишь. Ты все слышишь. Ты знаешь многих дээр. Я хочу, чтобы ты выяснила, кому из моих офицеров я могу доверять, а от кого надо отделаться. Повторяю: я не доверяю Хьюлиту, Олдфилду и Ванну, но нет ничего, чем я мог бы доказать их измену перед военным трибуналом. Раковая опухоль заговора может проникнуть далеко, очень далеко. Они думают, из-за этого… — Маклин коснулся черной кожаной маски, — я больше не гожусь в командующие. Но это не каинова печать. Это другое. Это пропадет, когда воздух очистится и выйдет солнце. А печать не пропадет, пока мы ее не уничтожим. — Он повернул голову, внимательно наблюдая за ней. — За каждое имя, которое ты внесешь в список виновных — после проверки, разумеется, — я дам тебе пачку сигарет и две бутылки ликера. Ну как?
Это было щедрое предложение. У Шейлы в голове уже завертелось некое имя, оно начиналось на «Л» и заканчивалось на «и». Она не знала, лоялен Лоури или нет. Однако она наверняка была бы рада увидеть его перед расстрельной командой, особенно если сначала получила бы возможность вышибить из него мозги. Она уже открыла рот, но кто-то постучал в дверь.
— Полковник! — раздался голос Роланда Кронингера. — У меня для вас пара подарков.
Полковник шагнул к двери и открыл ее.
Снаружи, озаренный светом костра, стоял бронированный грузовик, на котором выезжал капитан Кронингер со своей командой. К заднему крылу были прикованы цепью двое мужчин, оба окровавленные и избитые. Один упал на колени, а другой стоял прямо и смотрел вызывающе.
— Мы нашли их на шоссе номер шесть примерно в двенадцати милях к востоку, — сказал Роланд.
На нем было длинное пальто с капюшоном, натянутым на голову. Через плечо была переброшена автоматическая винтовка, а за пояс заткнут пистолет одиннадцатимиллиметрового калибра. Грязные повязки покрывали почти все его лицо, но между ними, как шишковатые суставы, выглядывали наросты. В линзах защитных очков Роланда горели красные огоньки — отражение костра.
— Сначала их было четверо. Они пытались сопротивляться. Капитан Брейден перехитрил их, мы отобрали у них одежду и оружие. Вот, однако, то, что от них осталось. — Губы Роланда, бугристые от наростов, раздвинула слабая улыбка. — Мы решили проверить, смогут ли они угнаться за грузовиком.
— Вы их допрашивали?
— Нет, сэр, это мы оставили на потом.
Маклин спустился мимо него по резной лестнице. Роланд последовал за ним, а Шейла Фонтана наблюдала за происходящим сквозь дверной проем.
Солдаты, стоявшие вокруг пленных, расступились, чтобы пропустить полковника Маклина. Он встал лицом к лицу с узником, который отказался признать поражение, хотя его колени превратились в кровавое месиво, а в левом плече виднелась пулевая рана.
— Как тебя зовут? — спросил Маклин.
Мужчина закрыл глаза:
— Спаситель — пастырь мой. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет…
Маклин прервал его ударом деревянной ладони, пронзенной гвоздями. Мужчина упал на колени, уткнувшись израненным лицом в землю.
Маклин пнул второго носком ботинка.
— Ты. Вставай!
— Мои ноги. Пожалуйста. Боже… мои ноги.
— Вставай!
Пленник попытался подняться. По его ногам лилась кровь. Он глядел на Маклина безумными от ужаса глазами.
— Пожалуйста, — молил он, — дайте мне что-нибудь от боли… пожалуйста…
— Сначала информацию. Как тебя зовут?
Мужчина моргнул.
— Брат Гэри, — сказал он. — Гэри Кейтс.
— Хорошо, Гэри. — Маклин похлопал его по плечу левой рукой. — Ну, куда вы шли?
— Не говори ему ничего! — закричал второй, лежавший на земле. — Не говори этому варвару!
— Ты ведь хочешь быть паинькой, Гэри? — спросил Маклин. Его скрытое маской лицо находилось в четырех дюймах от лица Кейтса. — Ты хочешь получить что-нибудь, чтобы не страдать от боли? Скажи мне то, что я хочу знать.
— Не надо… не надо… — всхлипывал другой.
— Для тебя все кончено, — заявил Маклин. — Все. Нет необходимости усложнять больше, чем нужно. Разве я не прав, Гэри? Спрашиваю тебя еще раз: куда вы шли?
Кейтс ссутулился, словно боялся, что его ударят сверху. Он дрожал, а потом сказал:
— Мы… старались догнать их. Брата Рэя ранили. Сам он ничего не мог. Я не хотел его бросать. Брату Нику выжгло глаза, он ослеп. Спаситель велел оставить раненых… но они были моими друзьями.
— Спаситель — это кто?
— Он. Спаситель. Истинный бог и хозяин. Он ведет «Американскую верность». Это с ним мы пытались объединить…
— Нет… — сказал другой. — Пожалуйста… Молчи…
— «Американская верность», — повторил Маклин.
Он уже слышал о ней от тех, кто присоединялся к нему. Ее вел, как он понял, экс-священник из Калифорнии, у которого когда-то была своя программа на телевидении. Маклин с нетерпением искал встречи с ним.
— Так он называет себя Спасителем? Сколько народу идет с ним и где находится руководство?
Первый пленник поднялся на колени и начал безумно кричать:
— Мой пастырь! Он покоит меня на злачных паж…
Он не договорил, услышав щелчок.
Пистолет Роланда уперся ему в голову. Роланд без колебаний нажал на спуск.
От выстрела Шейла подпрыгнула. Мужчина опрокинулся.
— Гэри, — окликнул Маклин.
Кейтс уставился на труп широко открытыми глазами. Уголок рта подергивался в истерической ухмылке.
— Сколько народу идет со Спасителем и где находится руководство?
— А-а… а-а… а-а, — заикался Кейтс. — А-а… а… три тысячи, — удалось ему выговорить. — Может, четыре, точно не знаю.
— У них есть бронированные автомобили? — поинтересовался Роланд. — Автоматическое оружие? Гранаты?
— Есть все. Мы нашли центр обеспечения армии в Южной Дакоте. Там были грузовики, бронированные автомобили, пулеметы, огнеметы, гранаты — все, что можно взять. Даже… шесть танков и контейнеры со снарядами для тяжелой артиллерии.
Полковник Маклин и Роланд переглянулись. Одна и та же мысль мелькнула в их головах: шесть танков и контейнеры со снарядами для тяжелой артиллерии.
— Что за танки? — У Маклина кровь пульсировала в жилах.
— Не знаю. Большие танки, с большими стволами. Но один из них с самого начала не пошел. Три других мы оставили, потому что они сломались и механики не смогли их запустить.
— Так у них осталось еще два?
Кейтс кивнул. Он стыдливо опустил голову, чувствуя, как его затылок жгут глаза Спасителя. У Спасителя есть три заповеди: «Не сдаваться, а умирать»; «Убийство — это великодушие»; и «Люби меня».
— Хорошо, Гэри. — Маклин провел пальцем по подбородку мужчины. — Куда они направляются?
Кейтс что-то бормотал, и Маклин вздернул ему голову:
— Не слышу!
Взгляд Кейтса скользнул к пистолету в руке Роланда, потом снова к лицу в черной маске, с единственным холодным голубым глазом.
— В Западную Виргинию, — сказал он. — Они идут в Западную Виргинию. В место, которое называется гора Уорик. Я точно не знаю, где это.
— Западная Виргиния? Почему туда?
— Потому что…
Пленный дрожал, чувствуя, что человек с забинтованным лицом и пистолетом просто жаждет убить его.
— Если я скажу, вы сохраните мне жизнь? — спросил он Маклина.
— Мы тебя убивать не будем, — пообещал полковник. — Скажи, Кейтс. Скажи.
— Они идут в Западную Виргинию… потому что там живет бог, — ответил мужчина, и лицо его мучительно сморщилось. Он предал Спасителя. — Бог живет на вершине горы Уорик. Брат Тимоти видел там бога, давным-давно. Бог показал ему черный ящик и серебряный ключ и рассказал, каким будет конец света. А теперь брат Тимоти ведет Спасителя искать бога.
Несколько секунд Маклин выдерживал паузу, а потом громко, с хрюканьем расхохотался. Отсмеявшись, он левой рукой сгреб Кейтса за воротник и вдавил гвозди правой руки ему в щеку.
— Ты здесь не среди религиозных фанатиков, друг мой. Ты среди воинов. Поэтому прекрати болтать чепуху и скажи мне правду. Сейчас же.
— Клянусь! Клянусь! — Из глаз Кейтса по грязному лицу катились слезы. — Бог живет на горе Уорик. Брат Тимоти ведет Спасителя искать его! Клянусь!
— Оставьте его мне, — сказал Роланд.
На мгновение наступила тишина. Маклин, пристально глядя в глаза Гэри Кейтса, отвел правую руку. На щеке Гэри выступили маленькие капли крови.
— Я о нем хорошо позабочусь. — Роланд убрал пистолет в кобуру. — Когда мы побеседуем, он у меня забудет о боли в ногах.
— Да, — кивнул Маклин. — Думаю, это хорошая идея.
— Освободите его, — велел Роланд солдатам.
Те сразу же повиновались. Глаза Роланда за защитными очками блестели от возбуждения. Он был счастливым молодым человеком. Да, жизнь у него была не сахар, и иногда ему хотелось пепси, или шоколадный батончик «Беби рут», или — очень! — принять горячий душ, а потом посмотреть хороший боевик по телевизору — но все это осталось в прошлой жизни. Теперь он был сэром Роландом и жил, чтобы служить Королю в бесконечной игре в «Рыцаря Короля». Однако ему не хватало компьютера — только это и заставляло его жалеть, что нет электричества. А иногда Роланд видел странный сон, в котором он попадал во что-то похожее на подземный лабиринт и выступал на стороне Короля, и в этом туннеле было два тролля — мужчина и женщина — со знакомыми лицами. Они тревожили его и всегда заставляли просыпаться в холодном поту, но не были реальными. Это был просто сон, и Роланд всегда мог снова заснуть, как сурок.
— Помогите ему дойти, — приказал Роланд двум солдатам. — Сюда, — сказал он и повел их к черному трейлеру.
Маклин пнул труп, лежавший у его ног.
— Уберите это, — велел он одному из часовых, а затем встал лицом к восточному горизонту.
«Американская верность» не могла намного опередить их — пожалуй, всего на двадцать-тридцать миль. Они нагружены припасами из некогда процветающей общины в Саттоне. И у них масса оружия, боеприпасов — и два танка.
«Мы можем их настичь, — подумал Маклин. — Догнать и отобрать то, что у них есть. И тогда я растопчу сапогами лицо Спасителя. Потому что ничто не может устоять перед „Армией совершенных воинов“ и ничто не может помешать осуществлению главного, великого плана. Бог живет на горе Уорик, сказал этот человек. Бог показал ему черный ящик и серебряный ключ и рассказал, каким будет конец света. Безумных религиозных фанатиков придется уничтожить. В главном плане нет места им подобным».
Он снова повернулся к трейлеру. В дверном проеме стояла Шейла Фонтана, и Маклин вдруг осознал, что все эти волнения повлияли на его эрекцию. Это была хорошая эрекция. Она обещала продержаться некоторое время. Он поднялся по резной лестнице с перилами, украшенными лицами демонов, вошел в трейлер и закрыл дверь.

Глава 68
Маска Иова раскололась

— Сестра! Сестра, проснись!
Она открыла глаза и увидела, что над ней кто-то стоит. Несколько секунд Сестра не могла понять, где находится, и инстинктивно вцепилась в кожаную сумку. Потом вспомнила: она в хижине Глории Бауэн, задремала в тепле у печки. Последнее, что она сумела припомнить: снаружи кто-то играл на флейте у костра.
Ее разбудила Глория.
— Тебя зовет Джош! — испуганно сказала она Сестре. — Скорее! Что-то случилось со Сван!
Сестра встала. Пол спал рядом и все слышал. Он тоже поднялся с пола, где они пригрелись. Все пошли за Глорией в соседнюю комнату и увидели Джоша, склонившегося над Сван. Аарон стоял и смотрел широко раскрытыми глазами, с лозой в руках.
— Что произошло? — спросила Сестра.
— Лихорадка! Она вся горит!
Джош взял из ведра с растаявшим снегом холодную тряпочку и отжал ее. Он обтер шею и руки Сван и мог поклясться, что видит, как в золотистом свете лампы от кожи девушки поднимается пар. Он боялся, что все ее тело может воспламениться и взорваться.
— Нам нужно снять жар!
Пол коснулся руки Сван и быстро отдернул пальцы, как будто притронулся к печной дверке.
— Боже мой! И давно она так?
— Я не знаю. Час назад у нее был жар, но не такой.
Джош снова опустил тряпочку в холодную воду и на этот раз приложил ее к телу Сван, не отжимая. Девушка сильно дрожала, голова ее моталась из стороны в сторону, она тихо и страшно стонала.
— Она умирает, Джош! — воскликнул Аарон. В его глазах стояли слезы. — Не дайте ей умереть!
Джош опустил руки в холодную воду и провел ими по пышущей жаром коже Сван. Лихорадка сжигала ее изнутри — так ужасно она горела. Он не знал, что делать, и посмотрел на Сестру.
— Пожалуйста, — сказал он, — помогите мне спасти ее!
— Вынесите ее отсюда! — потребовала Сестра и сразу же потянулась к девушке, чтобы помочь нести ее. — Мы можем засыпать ее снегом.
Джош подсунул руки под спину Сван и стал ее поднимать. Девушка билась, и ее забинтованные руки зашарили в воздухе. Он стиснул ее в объятиях и положил голову себе на плечо. Жар, пробивавшийся сквозь маску Иова, чуть ли не опалил его.
Джош сделал всего два шага, и вдруг Сван вскрикнула, вздрогнула и обмякла.
Хатчинс почувствовал, что жар спадает, а ужасное тепло покидает ее тело, как будто кто-то открыл дверцу печи прямо ему в лицо. Почувствовал, что это тепло поднимается, как пелена пара, и собирается у потолка, прямо над его головой.
Сван лежала у него на руках без движения, и Сестра подумала: «Она умерла. Боже мой, Сван умерла».
Ноги у Джоша чуть не подогнулись.
— Сван! — позвал он, и голос его дрогнул.
Ее хрупкое тело остывало. Слезы почти ослепили Джоша, и из его груди вырвалось рыдание.
Осторожно, нежно он положил Сван обратно на кровать. Она лежала как раздавленный цветок, вытянув руки и ноги.
Джош боялся взять ее запястье и проверить пульс. Боялся, что на этот раз искра жизни погаснет.
Но все-таки взял. И ничего не почувствовал. На несколько секунд он склонил голову.
— О нет, — прошептал он. — О нет. Я думаю, что она…
Под пальцами у него что-то слабо затрепетало.
И еще раз. Потом третий и четвертый — все сильнее.
Он взглянул на Сван. Тело ее содрогнулось — и вдруг возник пугающий звук: будто ломалась толстая корка сухой глины.
— Ее… лицо, — прошептал Пол, стоявший в ногах кровати.
От линии волос по маске Иова поползла трещина.
Она прошла там, где должен находиться лоб, сделала зигзаг на носу и по левой щеке спустилась к челюсти. Единственная трещина стала расширяться, от нее поползли другие. Маска Иова начала отваливаться кусками, как громадный струп, под которым наконец-то зажила глубокая отвратительная рана.
Пульс у Сван бешено частил. Джош отпустил ее запястье и отступил от кровати. Глаз его был открыт так широко, что казалось, он сорвется с поверхности его собственной маски.
— О-о… — сказала Сестра.
— Боже, — закончила Глория.
Она схватила Аарона, прижала к себе и положила руку ему на лицо, чтобы закрыть глаза. Но он отвел руку матери.
Маска Иова продолжала раскалываться с тихими хлопками и быстрым треском. Сван лежала тихо, только грудь ее быстро поднималась и опадала. Джош хотел коснуться ее, но не стал — маска Иова вдруг треснула пополам и упала с лица Сван.
Никто не шелохнулся. Пол перевел дыхание. Сестра была слишком ошеломлена и могла только смотреть.
Сван еще дышала. Джош подошел к ней, взял с крючка на стене фонарь и поднял его над головой Сван.
У нее не было лица. Освобожденные от маски Иова черты Сван оказались стертыми, белыми и гладкими, как свечной воск, за исключением двух небольших отверстий — ноздрей — и щели рта. Трепещущей рукой Джош провел по тому месту, где должна была находиться правая щека Сван. Его пальцы погрузились в белесое скользкое вещество, по консистенции похожее на вазелин. А под желеобразной массой виднелась бледная, чуть розоватая плоть…
— Сестра, — сказал Джош быстро, — подержите это, пожалуйста.
Он дал ей фонарь. Она увидела то, что находилось в трещинах, и чуть не лишилась чувств.
— Теперь держите фонарь крепче, — сказал он и вынул тряпку из ведра со снеговой водой.
Медленно и осторожно он стал стирать маслянистое желе.
— Боже мой! — Его голос задрожал. — Посмотрите! Посмотрите!
Глория и Пол подошли поближе, а Аарон встал на цыпочки. Сестра тоже разглядела. Она сдвинула кусок маски Иова и коснулась завитка волос Сван. Он потемнел от скользкой массы, покрывавшей его, но отсвечивал золотыми и рыжеватыми огоньками. Прекраснее волос она не видела. Густые, блестящие, здоровые!
— Аарон! — позвал Джош. — Пойди приведи Анну и Джина! Скорее!
Мальчик выскочил из лачуги.
Джош продолжал счищать пленку, и черты лица Сван стали проступать все четче.
Тогда он взглянул на ее лицо и коснулся лба. Лихорадка прошла, температура была почти нормальной. И хотя глаза Сван все еще оставались закрытыми, дышала она очень спокойно, и Джош решил дать ей поспать.
— Что за шум? — с порога спросила Анна Макклэй.
— Вот, — тихо сказал Джош и отступил, чтобы Анна увидела.
Она остановилась, как будто налетела на стену, и ее глаза наполнились слезами.

Глава 69
Поцелуй

— Сюда, ребята! Время завтрака!
Когда Анна Макклэй вынесла на крыльцо кастрюльку с супом и несколько мисочек, Робин Оукс равнодушно фыркнул. Он и трое его юных разбойников провели ночь у костра, вместе с шестью-семью другими людьми, сторожившими вход в хижину Глории. Настало еще одно темное холодное утро, ветер кружил мелкие хлопья снега.
— Ну давайте! — нетерпеливо подгоняла Анна. — Вы хотите завтракать или нет?
Робин встал и напряженно прошел мимо лошади, привязанной к столбику у крыльца. Спину и плечи Мула закрывали два одеяла, он стоял довольно близко к костру, и ему не грозило обморожение. Остальные ребята последовали за Робином. Следом подошли за едой еще несколько человек из добровольной охраны.
Анна налила миску супа и протянула Робину. Он сморщил нос:
— Опять это дерьмо? То же, что было на обед?
— Конечно. И то же самое будет на обед, так что лучше привыкай.
Робин сдержал страстное желание вылить жижу на землю. Он знал, что суп сварен из каких-то корешков с несколькими кусочками хорошей полезной старой крысятины. Теперь даже то, чем кормили в приютской столовой, казалось манной небесной, и он согласился бы пойти пешком хоть в Китай, если бы там ждал его настоящий огромный гамбургер. Робин вышел из очереди за едой, чтобы следующий мог получить свою порцию, поднес миску ко рту и выпил похлебку.
Он провел беспокойную ночь и только под конец заснул на пару часов, хотя старик у огня играл на флейте. Робин бросил бы в него ботинком, но другие, казалось, наслаждались этой унылой музыкой, к тому же парень видел, как сияет озаренное светом костра лицо старика, когда он выводит эти трели. Робин вспомнил, как раньше звучал хеви-метал: грохот, напряженные гитарные аккорды и быстрый ритм ударника, как будто мир вот-вот взорвется. Раньше эта музыка ему очень нравилась, но тут до него дошло, что мир действительно взорвался. Может, теперь наступило время для мира, подумал он. Мир в действиях, словах и в музыке.
— К черту! — сказал он себе. — Должно быть, старею!
Посреди ночи он проснулся. Раздраженный и одеревеневший, Робин сел, чтобы поискать место потеплее, и за костром увидел человека. Тот стоял неподвижно — полы его грязного пальто развевались на ветру — и пристально глядел на хижину Глории. Робин не помнил, как выглядело лицо этого человека, но он медленно крался между спящими фигурами и почти на двадцать футов подобрался ко входу в хижину. Анна и Джин, вооруженные винтовками, сидели на ступеньках и охраняли дверь, но, занятые разговором, не обратили на него внимания. Робин заметил, что Джин вздрогнул и запахнул воротник, а Анна подула на руки, будто застигнутая неожиданно подкравшимся холодом.
Мужчина повернулся и решительно зашагал прочь походкой человека, которому есть чем заняться и куда идти. Может, поэтому Робин и запомнил его. Но затем Робин лег поудобнее, снова опустил голову и заснул; он спал, пока не проснулся от ощущения холодных снежинок на веках.
— Когда мы получим обратно свое оружие? — спросил он Анну.
— Когда скажет Джош.
— Послушайте, леди! Никто не может отнять у меня ружье! Я хочу получить его обратно!
Она снисходительно улыбнулась ему:
— Получишь. Когда скажет Джош.
— Эй, Анна! — позвал Аарон, стоявший немного ниже по дороге. Он играл с Плаксой. — Ты можешь подойти и посмотреть на чудо?
— Попозже! — ответила она и пошла обратно, разливать варево из корешков и крысиного мяса. Она даже стала насвистывать во время работы одну из своих любимых мелодий: «Бали Хей» из фильма «Юг Тихого океана».
Робин знал, что единственный способ получить свою винтовку — штурмовать хижину. Ни его самого, ни его ребят не пускали внутрь с тех пор, как они пришли, и Робин разозлился.
— Что это вы радуетесь? — фыркнул он.
— Потому что, — отвечала Анна, — это великое и славное утро. Такое славное, что даже такой, как ты, не может досадить мне. Понятно? — И в быстрой улыбке показала передние зубы.
— Что в нем такого великого и славного? — Он выплеснул остатки супа. — Мне так все равно — темно и холодно.
Но он заметил, что глаза у Анны изменились: они были блестящими и возбужденными.
— Что происходит?
Вышла Сестра с кожаной сумкой, с которой никогда не расставалась. Она глубоко вдыхала холодный воздух, чтобы прояснилось в голове, потому что, встав задолго до рассвета, бодрствовала возле Сван вместе с другими.
— Тебе помочь? — спросила она Анну.
— Нет, уже все. Это последняя.
Анна налила суп в последнюю миску. Все, кроме Робина, вернулись к костру.
— Как она?
— По-прежнему. — Сестра потянулась и услышала, как захрустели ее измученные суставы. — Она хорошо дышит, лихорадка прошла — но она в том же состоянии.
— Что происходит? — спросил Робин.
Анна взяла у него пустую чашку и бросила ее в кастрюлю.
— Когда Джош захочет, чтобы ты знал, он тебе расскажет. И еще кому-нибудь тоже.
Робин взглянул на Сестру.
— Что со Сван? — понизив голос, спросил он ее.
Сестра быстро посмотрела на Анну, потом снова на молодого человека. Робин ждал ответа, и она подумала, что он его заслуживает.
— Она преобразилась.
— Преобразилась? Это как же? В лягушку превратилась, что ли?
Он улыбнулся, но Сестра осталась серьезной, и Робин опять помрачнел.
— Почему мне не разрешают посмотреть на нее? Я не собираюсь на нее бросаться! И потом, это ведь я увидел ее и здоровяка в этой стеклянной штуке. Если бы не я, вас бы здесь не было. Это что-то значит?
— Когда Джош скажет… — встряла Анна.
— Я не с тобой разговариваю, мамаша! — перебил Робин.
Она едва заметно вздрогнула.
— Да мне плевать на то, что скажет или захочет Джош, — продолжал он твердо. — Я должен посмотреть на Сван.
Робин указал на кожаную сумку.
— Я знаю, ты веришь, что сюда тебя привело стеклянное кольцо, — сказал он Сестре. — А тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, оно и меня привело сюда?
Это дало ей пищу для размышления. Может, он и прав. Кроме нее, только он видел в глубинах стеклянного кольца Сван.
— Ну так что? — спросил Робин.
— Хорошо, — решила она. — Пойдем.
— Эй! Ты не думаешь, что сначала надо спросить Джоша?
— Нет. Все в порядке.
Сестра подошла к двери и открыла ее.
— Почему ты не расчесываешь волосы? — спросила Анна, когда Робин поднимался по ступенькам. — Ходишь пугалом!
Он криво улыбнулся ей:
— Почему ты не отрастишь волосы? Например, на лице? — И он прошел мимо Сестры в хижину.
Прежде чем войти, Сестра спросила у Анны, нашли ли Джин и Захиэль калеку в красной коляске. Анна ответила, что они еще не появлялись. Они ушли примерно два часа назад, и она начинает беспокоиться.
— Зачем он тебе? — удивилась Анна. — У него просто не все в порядке с головой, и все.
— Может, и так. А может, он безумен в той же мере, что и лиса. — И Сестра скрылась в хижине.
Анна пошла собирать пустые миски от супа.
— Эй, Анна! — позвал Аарон. — Теперь ты посмотришь на чудо?
В хижине Пол занялся печатным станком. Частично разобрав его, они вместе с Глорией чистили золой шестеренки и валики. Когда Робин подошел к печке погреть руки, Глория настороженно посмотрела на него, но Пол сказал, что это свой, и она вернулась к работе.
Сестра сделала Робину знак идти за ней. Они направились в соседнюю комнату, но дверной проем вдруг заслонила фигура Джоша.
— Что он здесь делает?
— Я его пригласила. Я сказала, что он может посмотреть на Сван.
— Она все еще спит. Она или ужасно устала, или… еще не пришла в себя.
Джош повернул голову и уперся взглядом в Робина:
— Думаю, это была не самая хорошая мысль — привести его сюда.
— Да ладно, мужик! Что за тайны? Я просто хочу поглядеть на нее, вот и все!
Великан точно не слышал и не двинулся из дверного проема.
— А Джин и Захиэль еще не вернулись? — обратился он к Сестре.
— Нет. Анна говорит, что начинает беспокоиться. Я тоже.
Джош что-то проворчал. Он тоже был очень обеспокоен. Сестра рассказала ему о мужчине с горящей рукой в кинотеатре на Сорок второй улице и о своей встрече с Дойлом Хэлландом в Нью-Джерси. Она не утаила того, что знала, и о человеке, который катил на велосипеде по пенсильванской автостраде во главе стаи волков и который по чистой случайности упустил ее на спасательной станции в Хоумвуде. Он ведь умеет менять лицо и тело, говорила она. Являться в любом обличье, даже калекой. Это была бы хорошая маскировка, сказала Сестра Джошу, потому что кому же придет в голову, что какой-то калека опасен, как бешеная собака среди овец? Но вот чего она никак не могла понять, так это как он выследил ее. Решил ли он устроиться здесь и ждать ее или кого-то другого, кто мог видеть магическое кольцо? Анна сказала, что мистер Добро Пожаловать здесь всего пару дней, но опять же он мог жить в Мериз-Ресте в любом обличье. Когда бы и как он ни появился, мистера Добро Пожаловать необходимо было найти, и Джин с Захиэлем ушли искать его, вооруженные до зубов.
«Он был здесь. — Джош вспомнил, что говорила Сван. — Человек с алым глазом».
— Может, послать кого-нибудь поискать их? — спросила Сестра.
— Что? — Он очнулся от своих мыслей.
— Джина и Захиэля. Не начать ли нам искать их?
— Нет, еще нет.
Он хотел пойти с ними, но Глория схватила его за рукав и сказала: необходимо, чтобы он оставался около Сван. Она знает, кто это, подумал Джош. И может, тоже пытается спасти ему жизнь.
— Человек с алым глазом, — тихо сказал он.
— Что? — Робин нахмурился, сомневаясь, правильно ли расслышал.
— Так назвала его Сван. — Он не сказал парню, что надпись именно на этой игральной карте гласила: «Дьявол».
— Ну и ну, — усмехнулся Робин. — У вас тут наверняка припрятан сильнодействующий препарат, здоровяк.
— Хорошо бы. — Джош решил, что с Робином все в порядке — немного грубоват, но кто в эти дни не такой? — Пойду выпью чашку кофе. Ты можешь войти, но всего на пару минут, не больше. Понятно?
Он подождал, пока парень кивнет, а потом вышел в кухню.
Дверь в комнату, где лежала Сван, была свободна.
Но Робин колебался. Ладони у него вспотели. При свете лампы он различал фигурку, лежавшую на койке. Одеяло было натянуто до самого подбородка, лицо повернуто в другую сторону, и он его не видел.
— Иди, — сказала ему Сестра.
«Я боюсь до чертиков», — подумал Робин.
— Что ты имела в виду, когда сказала, что она изменилась? Она что — спятила?
— Иди, увидишь сам.
Ноги не повиновались ему, и он никак не мог сдвинуться с места.
— Она ведь очень ценная, да? Я имею в виду, если она заставила кукурузу снова начать расти, она действительно особенная. Правильно?
— Ты лучше иди. Зря тратишь свои две минуты.
Сестра подтолкнула Робина, и он вошел в спальню. Она последовала за ним.
Робин подошел к кровати. Он волновался так, словно боялся получить по рукам от одной из монашек за плевки.
Он увидел рассыпавшиеся по лоскутной подушке золотые волосы. Они светились при свете лампы, как только что скошенное сено, тут и там отсвечивали рыжим.
Робин уперся коленями в край кровати. Он был заворожен этим видением. Он уже забыл, как выглядят чистые волосы.
А потом Сван шевельнулась под одеялом и перевернулась на спину, и Робин увидел ее лицо.
Она все еще спала, черты ее были спокойны. Густые пышные волосы рассыпались по подушке, обрамляя высокий гладкий лоб, рыжеватые пряди струились у висков, как языки пламени в желтом поле.
Лицо у Сван было овальное, и она… Да, подумал Робин. Да. Она была прекрасна. Она была самой прекрасной девушкой, какую он когда-либо видел.
Брови ровными дугами темнели над закрытыми глазами. Прямой изящный нос и острые скулы, а на подбородке — небольшая ямочка в форме звезды. Кожа очень бледная, почти прозрачная, ее оттенок напомнил Робину луну на чистом летнем небе в том мире, который когда-то существовал.
Взгляд Робина блуждал по ее лицу — но очень робко, как у человека, который исследует прекрасный сад, где нет тропинок. Интересно, как она будет выглядеть, когда проснется, какого цвета у нее окажутся глаза, как будет звучать ее голос, как будут двигаться губы? Робин не мог отвести от Сван глаз. Она казалась ему дочерью огня и льда.
«Проснись, — подумал он. — Пожалуйста, проснись».
Она мирно спала.
Но что-то пробудилось в нем самом.
«Проснись. Проснись, Сван», — просил он.
Ее глаза оставались закрытыми.
Из состояния восторга его вывел чей-то голос.
— Джош! Глория! Скорее, идите посмотрите!
Он понял, что это Анна зовет их от входной двери.
Он вновь погрузился в созерцание Сван.
— Я пойду гляну, что происходит, — сказала Сестра. — Сейчас вернусь.
Она вышла из комнаты, но Робин вряд ли слышал ее.
Парень протянул руку, чтобы коснуться щеки Сван, но остановился. Он чувствовал себя недостаточно чистым, чтобы до нее дотрагиваться. Одежда его была рваной и заскорузлой от пота и грязи, руки черные. Анна была права: голова у него как у пугала. Какого черта он вообще стал вплетать в волосы перья и косточки? В пещере хотелось чем-то себя занять, и в то время он думал, что это довольно круто выглядит. Теперь он просто чувствовал себя глупо.
— Проснись, Сван, — прошептал он.
Но она молчала.
Вдруг сверху налетела муха и стала кружиться над ее лицом. Робин поймал насекомое в кулак и раздавил о штанину. Такой мерзкой твари не было места рядом со Сван. Муха укусила его, но он едва это заметил.
Он стоял, глядя Сван в лицо, и вспоминал все то, что слышал о любви.
«Ну! — подумал он. — Ребята наверняка взвыли бы, если бы увидели меня сейчас!»
Но она была так прекрасна, что ему показалось — его сердце сейчас разорвется.
Сестра может вернуться в любую секунду. Если он собирается сделать то, чего так жаждет, то нужно торопиться.
— Проснись, — снова прошептал он и, когда Сван не шелохнулась, наклонился и легко поцеловал ее в уголок рта.
Тепло ее губ под его губами поразило Робина, и он ощутил аромат ее кожи — точно слабое дуновение из персикового сада. Сердце у него стучало, как барабан в хеви-метал, но он не торопился прервать поцелуй…
Потом он оторвался, до смерти испугавшись, что войдет Сестра или кто-нибудь другой. Здоровяк наподдаст ему так, что он улетит аж на самый спутник, если они еще есть на…
Сван шевельнулась. Робин был в этом уверен. Что-то шевельнулось — бровь, уголок рта, дрогнула щека или подбородок. Он склонился над девушкой. Его лицо находилось всего в нескольких дюймах от ее лица.
Вдруг Сван открыла глаза.
Он так изумился, что отпрянул, как будто перед ним ожила статуя. Глаза у нее оказались темно-голубые, с рыжими и золотыми крапинками, и, глядя в них, Робин подумал о стеклянном кольце. Сван села, поднеся руку к губам, где он ее поцеловал, и Робин увидел, что ее бледные щеки ярко порозовели.
Она замахнулась, и не успел Робин даже помыслить о том, чтобы увернуться, влепила ему звонкую пощечину.
Он отшатнулся, но потом взял себя в руки. Теперь щека горела у него, но он глупо улыбнулся и не придумал ничего лучше, чем просто сказать:
— Привет.
Сван уставилась на свои руки, коснулась лица, провела пальцами по носу, губам, пощупала скулы и подбородок. Она дрожала и чуть не плакала. Она не знала, кто этот парень с перьями и косточками в волосах, но ударила его, потому что решила, что он собирается напасть на нее. Все перепуталось! Но у нее снова было лицо, и она ясно видела обоими глазами! Уголком глаза она поймала отблеск красноватого золота и взяла в руку длинную прядь своих волос. Она смотрела на них, будто не была уверена в том, что это такое. Она вспомнила, что в последний раз у нее были волосы в тот день, когда они с мамой шли в пыльную лавку в Канзасе.
«У меня были светлые волосы, — вспомнила она. — Теперь они стали огненно-рыжими».
— Я вижу! — сказала она Робину, и по ее гладким щекам покатились слезы. — Я снова вижу!
Ее голос без маски Иова, сдавливавшей рот и нос, тоже изменился: это был мягкий, обволакивающий голос девушки, почти женщины — и он звенел от волнения, когда она позвала:
— Джош! Джош!
Робин выбежал за Сестрой. Образ самой прекрасной девушки, какую он когда-либо видел, запечатлелся в его мозгу, как камея.
Но Сестры в передней комнате не оказалось. Она стояла у подножия ступенек вместе с Глорией и Полом.
Джош и Анна стояли по бокам от Аарона, примерно в тридцати пяти футах от двери и почти на самой середине дороги.
Аарон находился в центре восхищенного внимания.
— Видите? — ликовал он. — Я говорил вам, что это чудо! Нужно только знать, как его держать!
Маленькая рогулька, которой заканчивалась Плакса, подрагивала на кончиках пальцев Аарона. Другой конец лозы поднимался и опускался, вверх и вниз, как насос. Аарон гордо улыбался, блестя глазами и зубами. Вокруг собиралось все больше народа.
— Я думаю, ты мог бы найти нам колодец, — удивленно сказал Джош.
— А? — спросил Аарон, пока Плакса продолжала указывать, где находится свежая вода.
Стоя на ступеньках, Сестра почувствовала, как чья-то рука схватила ее за плечо. Она повернулась и увидела Робина. Он пытался что-то сказать, но был так взволнован, что не мог произнести ни слова. Сестра увидела у него на щеке отпечаток ладони и уже собиралась оттолкнуть его и бежать в хижину, когда Сван, завернутая в одеяло, на шатких, как у олененка, ногах появилась в дверях. Она прищурилась и заморгала в тусклом сером свете.
В тот миг Сван можно было сбить с ног даже перышком. Она услышала шепот Робина: «О-о», как будто его что-то ударило, — и все поняла.
Анна оторвала взгляд от качавшейся лозы и посмотрела в сторону хижины. Потом Джош повернулся и увидел то, на что уже смотрели остальные.
Он сделал шаг, другой, третий, а потом бросился бежать так, что выбил бы с ринга даже Хейстека Малдуна. Собравшиеся отпрянули с его пути.
Он взбежал по ступенькам. Сван сделала к нему несколько неуверенных шагов, качнулась и едва не упала. Джош успел подхватить ее, прижал к груди и подумал: «Слава богу, слава богу, моя дочь вернулась!»
Джош опустил свою обезображенную голову ей на плечо и заплакал — и на этот раз Сван услышала не стон боли, а песню обретенной радости.

Часть двенадцатая
Истинные лица

Глава 70
Сын мистера Кейдина

Сван шла вдоль ряда молодых зеленых кукурузных стеблей, а над кострами свистел снежный шквал. По обеим сторонам от нее шагали Джош и Сестра в сопровождении мужчин с винтовками. Охрана внимательно следила, не появятся ли рыси или другие хищники.
Минуло три дня с тех пор, как Сван проснулась. Пальто из разноцветных лоскутов, сшитое для нее Глорией, согревало ее стройное тело, а голову защищала белая вязаная шапочка, один из десятков подарков, которые благодарные жители Мериз-Реста сложили у двери хижины Глории. Она не могла надеть все пальто, перчатки, носки и шапки, принесенные ими. Излишки одежды отправлялись в картонные коробки, чтобы распределить их между теми, чья одежда совсем износилась.
Внимательные темно-голубые глаза Сван с оранжевыми и золотыми бликами смотрели на свежие стебельки, которые были уже примерно четыре фута высотой и начинали темнеть. Выбившиеся из-под шапочки волосы трепетали, как языки пламени. Кожа ее была все еще очень бледной, а щеки разрумянились от холодного ветра. Лицо было худым, но могло округлиться потом. Сейчас ее внимание занимала только кукуруза.
По всему полю горели костры, и добровольцы из Мериз-Реста круглые сутки сторожили ростки от рысей, ворон и всего остального, что могло их погубить. Довольно часто наведывалась еще одна группа добровольцев, с водой из нового колодца, вырытого два дня назад. Вкус воды оживлял у всех, кто ее пробовал, воспоминания о почти забытых вещах: о чистом холодном горном воздухе, о сладости рождественских подарков, о прекрасном вине, выдержанном в бутылке полсотни лет, пока его оценят, и о десятках иных вещей, каждая из которых — неповторимая часть счастливой жизни. Воду теперь получали не из радиоактивного снега, и люди почувствовали себя сильнее, а болезни — головные боли, ангины и прочие — начали отступать.
Джин Скалли и Захиэль Эпштейн так и не вернулись. Тела их не нашли, и Сестра была уверена, что они погибли. Она не сомневалась и в том, что человек с алым глазом все еще где-то в Мериз-Ресте, и поэтому держала свою кожаную сумку еще крепче, чем прежде. Но теперь она задавала себе вопрос, не потерял ли он интерес к стеклянному кольцу и не переключил ли свое внимание на Сван.
Сестра и Джош толковали о том, что это за существо — человек с алым глазом. Сестра не знала, верит ли она в дьявола с рогами и раздвоенным хвостом, но хорошо знала, что зло существует. Если он искал их семь лет, значит он не всеведущ. Пусть он был коварен, пусть обладал чутьем, острым, как лезвие бритвы, пусть умел по желанию менять свое лицо и поджигать людей, точно факелы, но он был неумен и допускал промахи. И быть может, самая большая его слабость заключалась в том, что он считал себя чертовски умнее людей.
Сван замедлила шаг, потом приблизилась к одному из ростков помельче. Его листочки еще пестрели темно-красными точками — каплями ее крови. Сван сняла перчатку и коснулась тонкого стебелька. Она почувствовала покалывание, зарождавшееся где-то у нее в ногах: оно поднималось выше по позвоночнику, а потом через руки и пальцы проникало в растение, как слабый электрический ток.
С самого детства Сван считала это ощущение естественным, нормальным. Но теперь она спрашивала себя, не было ли все ее тело подобно Плаксе: она принимала и проводила энергию Земли и могла направить ее через пальцы в семена, деревья, растения. Может, все было гораздо сложнее, может, она на самом деле никогда не понимала, что это такое, но, закрыв глаза, она видела чудесные картины, которые ей показывало стеклянное кольцо, и знала, что должна посвятить остаток жизни их воплощению.
По просьбе Сван основания стеблей были обвязаны тряпками и старой бумагой, чтобы по возможности уберечь молодые корни от холода. Твердую почву разбивали лопатами и мотыгами и через каждые четыре-пять футов между рядами рыли ямку. В эти ямки наливали чистой воды, и когда ветер стихал, то можно было услышать, как жадно пьет земля.
Сван шла дальше, часто останавливаясь, чтобы коснуться стебля или наклониться и растереть в ладони землю. Из ее пальцев будто выпрыгивали искорки. Но она чувствовала себя неловко оттого, что вокруг нее все время столько людей — особенно мужчин с винтовками. Для нее выглядело странным, что люди смотрят на нее, хотят прикоснуться и готовы отдать ей одежду, буквально сняв ее с себя. Она никогда — ни раньше, ни сейчас — не чувствовала себя особенной. Ее способность заставлять злаки расти — всего лишь умение, как Глория умеет сшить из лоскутков пальто, а Пол — заставить маленький печатный станок снова заработать. У каждого есть какой-то талант, и Сван знала, какой дар у нее.
Она прошла еще несколько футов и почувствовала, что кто-то на нее смотрит.
Девушка оглянулась на Мериз-Рест и увидела: он стоял на краю поля, его длинные каштановые волосы развевались по ветру.
Сестра проследила, куда смотрит Сван, и тоже его увидела. Она знала, что Робин Оукс все утро следовал за ними, но не подходил. Последние три дня он отклонял все приглашения зайти в хижину Глории, довольствуясь сном у костра, и Сестра с интересом отметила, что он вынул из волос все перья и косточки.
Женщина взглянула на Сван и увидела, что та покраснела и быстро отвернулась. Джош был занят тем, что наблюдал за чащей, из которой могли выскочить рыси, и не заметил этой маленькой драмы. Как всякий мужчина, подумала Сестра, он за деревьями не видит леса.
— Они хорошо растут, — сказала Сван Сестре, чтобы отвлечься от Робина Оукса.
Голос у нее был нервный и немного более высокий, и Сестра под маской Иова улыбнулась.
— От костров воздух здесь теплее. Я чувствую, что кукуруза быстро поднимается.
— Рада слышать, — ответила Сестра.
Сван была удовлетворена. Она подходила к каждому костру, разговаривала с добровольцами, спрашивала, не надо ли кого-нибудь заменить, не нужно ли им воды или супа, который готовили Глория, Анна или кто-нибудь из женщин. Она обязательно благодарила их за то, что они сторожат поле и отгоняют ворон. Воронам, конечно, тоже нужно есть, но пусть ищут себе пропитание где-нибудь в другом месте. Сван заметила девочку-подростка, у которой не было перчаток, и отдала ей свою пару. На ладонях Сван еще шелушилась омертвелая кожа, но в целом руки зажили.
Девушка остановилась у деревянной доски на могиле Расти. Она совсем ничего не помнила из событий той ночи, кроме видения человека с алым глазом. Не было возможности сказать Расти, что он для нее значил и как она его любила. Она вспомнила, как Витерс во время представления «Странствующего шоу» заставлял красные шарики появляться и исчезать, тем самым зарабатывая старую банку бобов или компота. Теперь земля крепко обняла его, чтобы он мог спать долго и спокойно. А его чудеса продолжали жить — в ней, в Джоше, в зеленых стебельках, трепетавших на ветру и обещавших жизнь, которая еще не наступила.
Сван, Джош и Сестра пошли обратно в сопровождении двух вооруженных охранников. И Сван, и Сестра заметили, что Робин Оукс уже исчез, и Сван почувствовала укол разочарования.
Пока они шли переулками к хижине Глории, дети прыгали вокруг Сван. С сильно бьющимся сердцем Сестра всматривалась в переулки, которыми они проходили, стараясь уловить змеиное движение, — и ей показалось, что где-то поблизости она слышит скрип колес красной коляски, но звук затих, и Сестра засомневалась, прозвучал ли он вообще.
У подножия ступенек с Полом Торсоном разговаривал высокий худой мужчина с бледно-голубыми шрамами, диагональю проходившими по лицу. Руки Пола были дочерна измазаны грязью и гуталином, которые они с Глорией смешивали, чтобы получить типографскую краску. На улице и около хижины собрались десятки людей, пришедших взглянуть на девушку. Они расступились, и Сван приблизилась к этому человеку.
Сестра встала между ними, напряженная, готовая ко всему. Но она не ощутила промозглой отталкивающей волны холода — только запах тела. Глаза его были почти того же цвета, что и рубцы. На нем было пальто из тонкой ткани, голова неприкрыта, на обожженном черепе торчали пучки черных волос.
— Мистер Кейдин ждет, чтобы повидаться со Сван, — сказал Пол. — С ним все в порядке.
Сестра сразу же расслабилась: она доверяла интуиции Пола.
— Тебе стоит его послушать.
Кейдин заговорил, обращаясь к Сван:
— Мы с семьей живем вон там. — Он показал в сторону сгоревшей церкви. Говорил он со слабым неясным акцентом жителя Среднего Запада, голос был дрожащий, но внятный. — У нас с женой трое мальчиков. Старшему шестнадцать, и до сегодняшнего дня у него на лице было то же самое, что, я полагаю, было и у вас. — Он кивнул в сторону Джоша. — Вот такое. Наросты.
— Это маска Иова, — сказала Сестра. — Но что значит — до сегодняшнего утра?
— У Бена начался сильный жар. Он был так слаб, что едва шевелился. А потом… рано утром сегодня… она просто треснула и открылась.
Сестра и Сван посмотрели друг на друга.
— Я слышал, с вами было то же самое, — продолжал Кейдин. — Вот почему я пришел. Я знаю, многие хотели бы увидеться с вами, но… не могли бы вы прийти к нам и взглянуть на Бена?
— Не думаю, что Сван могла бы что-то сделать для вашего сына, — сказал Джош. — Она не врач.
— Не в этом дело. Бен чувствует себя хорошо. Я благодарю Бога за то, что эта штука треснула, потому что мальчик едва мог дышать. Дело в том… — Он снова посмотрел на Сван. — Он стал другой, — тихо сказал Кейдин. — Пожалуйста, зайдите на него посмотреть. Это не отнимет много времени.
Умоляющее выражение его лица тронуло Сван. Девушка кивнула, и они потянулись за ним в переулок мимо обгоревших развалин церкви Джексона Бауэна, через лабиринт лачуг, маленьких хибар, гор отбросов, обломков и даже картонных коробок — из них сколачивали подобие жилья.
Они перешли через грязную лужу и по двум деревянным ступеням поднялись в хижину, которая была даже меньше, чем у Глории, и здесь гуляли сквозняки. Единственная комната была обита старыми газетами и журналами, чтобы сберегать побольше тепла, так что не осталось места, не покрытого пожелтевшими заголовками, статьями и картинками прошлой жизни.
Болезненная на вид жена Кейдина держала на худых руках спящего ребенка. Мальчик лет девяти-десяти, хрупкий и испуганный, цеплялся за юбку матери и попытался спрятаться, когда вошли чужие. В комнате стояли кушетка со сломанными пружинами и старая стиральная машина с ручкой. В электрической печке — реликте минувших времен, подумал Джош, — горели деревяшки, угольки и мусор, давая слабый свет и немного тепла. Рядом с кучей матрасов на полу стоял деревянный топчан. На нем под грубым коричневым одеялом лежал старший сын Кейдина.
Сван подошла к матрасам и взглянула в лицо мальчику. Вокруг его головы валялись куски маски Иова, похожие на серые глиняные черепки, с приставшей к ним изнутри скользкой желеобразной массой.
Мальчик — лицо у него было совсем белое, а голубые глаза лихорадочно блестели — попытался сесть, но был слишком слаб. Он откинул со лба темные влажные волосы.
— Это вы — она? — спросил мальчик. — Девушка, которая стала сажать кукурузу?
— Да.
— Это действительно здорово. Из кукурузы можно столько всего сделать!
— Я тоже так думаю.
Сван вглядывалась в его черты. Кожа у мальчика была безупречно гладкая и почти светилась под фонарем. У него был волевой подбородок и острый нос с тонкой переносицей. В целом он был красивый подросток, и Сван знала, что он вырастет красивым мужчиной, если выживет. Почему Кейдин хотел, чтобы она на него посмотрела?
— Конечно! — Мальчик наконец сел, возбужденно блестя глазами. — Ее можно жарить и варить, делать оладьи и пироги, даже выжимать из нее масло. Еще из нее можно делать виски. Я все о ней знаю, потому что в начальной школе в Айове писал реферат о кукурузе.
Он замолчал, потом дотронулся дрожащей рукой до левой щеки.
— Что со мной случилось?
Сван посмотрела на Кейдина. Тот знаком попросил ее, Джоша и Сестру выйти за ним.
Когда девушка отвернулась от матрасов, ей в глаза бросился заголовок газеты, приклеенной к стене: «Звездные войны под контролем». Там была еще фотография каких-то важных мужчин в костюмах и галстуках, они улыбались, победно вскидывали руки. Сван не знала, в чем дело, никто из них не был ей знаком. Они казались очень довольными: чистые, одетые с иголочки, отлично причесанные. Все они были гладко выбриты, и Сван подумала: приходилось ли им когда-нибудь присаживаться на корточки над ведром, чтобы сходить в туалет?
Потом она вышла к остальным.
— Ваш сын прекрасно выглядит, — сказала Сестра Кейдину. — Вам следует радоваться.
— Я рад. Я благодарен Богу, что эта штука сошла с его лица. Но дело не в этом.
— А в чем?
— Это не лицо моего сына. По крайней мере… это не то, что мы видели до того, как появилась корка.
— У Сван лицо сгорело, когда упали бомбы, — сказал Джош. — Она тоже выглядит не так, как раньше.
— Моего сына не изуродовало семнадцатого июля, — спокойно ответил Кейдин. — Он вообще почти не пострадал. Он всегда был хорошим мальчиком, и мы с матерью его очень любим, но… Но у Бена от рождения было красное родимое пятно, покрывавшее всю левую сторону лица, врачи называют это «винное пятно». И челюсть у него была деформирована. В Сидар-Рапидсе его оперировал специалист, но положение было таким тяжелым, что большой надежды мы не питали. Однако Бену всегда хватало мужества. Он хотел ходить в обычную школу, чтобы с ним обращались как со всеми, не лучше и не хуже. — Кейдин посмотрел на Сван. — Цвет волос и глаза у него такие же, как и раньше, но родимое пятно исчезло, и челюсть больше не деформирована, и… — Он замялся, качая головой.
— И что же? — спросила Сестра.
Кейдин колебался, стараясь найти слова, а потом поднял на нее глаза.
— Я всегда говорил ему, что с лица воду не пить. Я всегда говорил ему, что истинная красота — это то, что внутри, в сердце и в душе. — По правой щеке Кейдина покатилась слеза. — А теперь Бен стал таким, каким он всегда для меня являлся. Мне кажется, что сейчас наружу проступило лицо его души. — Его собственное лицо напряглось — то ли от улыбки, то ли от плача. — Разве это безумие — думать так?
— Нет, — ответила Сестра, — я думаю, это чудесно. Он красивый мальчик.
— И всегда был красивым, — сказал Кейдин и на этот раз позволил себе улыбнуться.
Он вернулся к своей семье. Остальные отправились через грязную лужу на улицу. Все затихли, каждый был занят своими мыслями: Джош и Сестра размышляли о рассказе Кейдина, задаваясь вопросом, отпадут ли когда-нибудь их собственные маски Иова и что обнаружится под ними. А Сван припомнила, что ей давно сказала Леона Скелтон: «Каждый имеет два лица, детка: внешнее и внутреннее. Внешнее — такое, как тебя видят люди, а внутреннее — то, как ты действительно выглядишь, настоящее лицо. Если бы можно было стряхнуть внешнее лицо, то мир увидел бы, каков человек на самом деле».
— Стряхнуть? — переспросила тогда Сван. — А как?
Леона улыбнулась.
— Ну, Господь пока не придумал способ сделать это. Но еще придумает.
«Проступило лицо его души», — сказал мистер Кейдин.
«Но еще придумает…»
«…лицо его души…»
«Но еще придумает…»
— Едет грузовик!
— Грузовик!
По дороге приближался грузовик-пикап, его борта и капот были изъедены ржавчиной. Он полз еле-еле, вокруг него волновалась толпа: люди кричали и смеялись. Джош подумал, что большинство из них давным-давно не видели движущегося автомобиля. Он положил руку на плечо Сван. Сестра стояла позади них. Грузовик громыхал к ним.
— Вот она, мистер! — закричал мальчик, залезший на крыло и капот. — Вот она, здесь!
Грузовик подъехал и остановился, а за ним и поток людей. Мотор фыркал и чихал, но для тех, кто гладил ржавый металл кузова, он казался новым сверкающим «кадиллаком». Водитель, мужчина с багровым лицом, в красной бейсболке, с окурком настоящей сигары в зубах, настороженно поглядывал из окна на возбужденную толпу, будто был не вполне уверен, туда ли он прибыл.
— Сван здесь, мистер! — сказал мальчик на капоте, указывая на нее.
Он обращался к мужчине, сидевшему на пассажирском сиденье.
Дверь со стороны пассажира открылась, и оттуда, вытянув шею, чтобы увидеть, на кого показывает мальчик, высунулся мужчина с вьющимися седыми волосами и неухоженной длинной бородой. Его темно-карие глаза на обветренном морщинистом лице осматривали толпу.
— Где? — спросил он. — Я ее не вижу!
Но Джош уже понял, кто к ним приехал. Он поднял руку и сказал:
— Сван здесь, Слай!
Сильвестр Моуди узнал огромного борца из «Странствующего шоу» — и понял, почему тот носил черную маску. Взгляд его переместился на девушку, стоявшую рядом с Джошем, и на некоторое время он лишился дара речи.
— Боже милосердный! — наконец воскликнул он и вылез из пикапа.
Еще не уверенный, она ли это, он поглядел на Джоша и увидел, что тот кивает.
— Твое лицо, — сказал Слай. — Оно совсем исцелилось!
— Это произошло несколько дней назад, — сказала ему Сван. — И я думаю, что другие тоже начинают выздоравливать.
Если бы ветер дул сильнее, Слай бы упал.
— Ты прекрасна, — сказал он. — О боже… ты прекрасна!
Он повернулся к грузовику, и голос его задрожал:
— Билл! Девушка здесь! Это Сван!
Билл Макгенри, ближайший сосед Слая и владелец фургона, осторожно открыл дверцу и вышел.
— Мы на эту дорогу убили черт знает сколько времени! — пожаловался Слай. — Еще один ухаб — и моя задница превратилась бы в отбивную! К счастью, мы запаслись горючим, а то последние двадцать миль пришлось бы идти пешком!
Он оглянулся, ища кого-то.
— А где ковбой?
— Мы похоронили Расти несколько дней назад, — сказал Джош. — На поле, не очень далеко отсюда.
— Ох-хо. — Слай помрачнел. — Вот беда! Жалко. Он, похоже, неплохой был человек.
— Это точно. — Джош наклонил голову, вглядываясь в грузовик. — Что вы здесь делаете?
— Я знал, что вы собираетесь в Мериз-Рест. Когда вы от меня уезжали, вы сказали, что поедете сюда. Вот я и решил навестить вас.
— Почему? Отсюда до твоего дома по меньшей мере пятьдесят миль по плохой дороге!
— А то моя бедная задница этого не знает! Боже милостивый, как бы мне хотелось посидеть на мягкой подушке!
Он потер больной крестец.
— Верно, поездка как пить дать не из приятных, — согласился Джош. — Но ты наверняка знал это еще до отъезда. Так почему ты приехал?
Слай сверкнул глазами:
— А вы угадайте!
Он пристально посмотрел на хижины Мериз-Реста:
— Боже, здесь город или сортир? Что за ужасный запах!
— Если останешься здесь достаточно долго, скоро к нему привыкнешь.
— Ну, я сюда ровно на один день. Один день — столько, сколько мне нужно, чтобы вернуть долг.
— Долг? Какой долг?
— Сван и тебе за то, что ты привел ее ко мне. Давай, Билл!
И Билл Макгенри, который обошел грузовик и стоял сзади, потянул за брезент, покрывавший кузов.
Грузовик был полон небольших красных яблок.
По толпе прокатился дружный вздох. В воздухе разлился свежий яблочный аромат. Слай засмеялся. Он смеялся до изнеможения, а потом залез в грузовик и взял лежавшую там лопату.
— Я привез тебе яблок со своего дерева, Сван! — закричал он и расплылся в улыбке. — Куда их тебе положить?
Сван не знала, что сказать. Она раньше никогда не видела столько яблок, разве что в супермаркете. Они были ярко-красные, каждое размером с детский кулак. Она стояла, оторопело глядя на них, и думала, что, должно быть, выглядит полнейшей дурой, но потом сообразила, куда их деть.
— Туда. — Она указала на толпу вокруг.
Слай кивнул.
— Да, мэм, — согласился он и лопатой стал кидать фрукты через головы.
Яблоки дождем падали с неба, и голодные жители Мериз-Реста тянули руки, чтобы их поймать. Яблоки отскакивали от их голов, плеч и спин, но никто не обращал на это внимания. Послышался рев голосов: из переулков и лачуг побежали другие, чтобы схватить хотя бы один плод. Они плясали под яблочным дождем, подпрыгивая, крича и хлопая в ладоши. Лопата Слая Моуди продолжала работать, и все больше людей выбегало из переулков, но драки из-за драгоценного лакомства не было. Все стремились получить по яблоку, а Слай все бросал и бросал фрукты в толпу, и груда в машине, казалось, почти не убывала.
Слай улыбался как в бреду. Он хотел рассказать Сван, как два дня назад проснулся и обнаружил, что его яблоня отяжелела от сотен плодов. Но как только яблоки сорвали, сразу же раскрылись новые почки, и весь неправдоподобно короткий цикл повторился. Это было самое удивительное, самое чудесное, что Слай видел в жизни: одно-единственное дерево, казалось, могло дать сотни, а может, тысячи яблок. У них с Карлой уже были полны все корзины.
Всякий раз, как Слай сгружал урожай, его встречали возгласами и смехом. Когда яблоки раскатывались по земле, толпа рассеивалась. Сван, Сестру и Джоша потеснили и разделили. Вдруг Сван почувствовала, что людской поток несет ее, как тростинку по течению реки. Она услышала, как Сестра кричит: «Сван!» — но их разделяло уже около тридцати футов. Джош отчаянно пытался пробиться сквозь толпу, стараясь никого не потревожить.
В плечо Сван ударилось яблоко, упало на землю и откатилось на несколько футов. Она успела наклониться, и когда подняла его, то в трех футах от себя увидела ноги в стоптанных коричневых ботинках.
Она ощутила холод — пронизывающий до костей.
И сразу поняла, кто это…
Сердце у нее забилось. Страх волной прошел по спине. Человек в коричневых ботинках не двигался, и люди его не толкали. Они избегали его, как будто отпугиваемые холодом. Яблоки падали на землю, толпа волновалась, но никто не поднимал плоды, которые лежали между Сван и этим человеком.
Ее первым, почти непреодолимым желанием было закричать, позвать на помощь Джоша или Сестру — но она чувствовала, что именно этого он и ждет. Как только она выпрямится и откроет рот, горящая рука окажется у нее на шее. Она не знала, что делать, и была так напугана, что чуть не обмочилась. Но потом сжала зубы и медленно, грациозно встала, зажав в руке яблоко. Сван посмотрела на него: ей хотелось видеть лицо человека с алым глазом.
Он явился в обличье тощего чернокожего мужчины в джинсах и футболке под оливково-зеленой курткой. Шея была обмотана алым шарфом, а пронизывающие ужасные глаза светились, будто бледный янтарь. Его взгляд застыл. Он ухмыльнулся, и Сван увидела, как во рту у него блеснул серебряный зуб.
Сестра была слишком далеко. Джош еще только пробирался сквозь толпу. Человек с алым глазом стоял в трех футах от Сван, и ей казалось, что все кружатся вокруг них в медленном хороводе и только она и этот человек стоят неподвижно. Она знала, что должна сама определить свою участь, потому что не было никого, кто мог бы помочь ей.
Но в глазах маски, за которой он укрывался, она чувствовала что-то иное — что-то за холодным змеиным блеском зла, что-то более глубокое… и почти человеческое. Она вспомнила, что видела то же самое в глазах дяди Томми в тот вечер, когда он топтал ее цветы, семь лет назад, в Канзасе, на трейлерной автостоянке: это было что-то блуждающее и тоскующее, навеки скрытое от света и обезумевшее, как тигр в темной клетке. Тупая надменность и выродившаяся гордость, глупость и ярость, разгоревшиеся до атомного пожара. Но было и что-то от потерявшегося заплаканного маленького мальчика.
Сван его знала. Знала, что он сделал и что он сделает. И в этот миг узнавания она подняла руку, протянул в его сторону — и предложила ему яблоко.
— Я вас прощаю, — сказала она.
Его улыбка сломалась, как отражение во вдруг разбившемся зеркале.
Он неуверенно моргнул, и в его глазах Сван увидела огонь и жестокость, сжатую боль и человеческое страдание, такое неистовое, что у нее чуть не разорвалось сердце. Он был весь как вопль, заключенный в ненадежную, порочную вещь. Она увидела, из чего он сделан, и очень хорошо поняла его.
— Возьмите, — сказала она. Ее сердце отчаянно колотилось, но она знала, что он набросится на нее при первых же признаках страха. — Пора.
Ухмылка исчезла. Его взгляд перебегал с ее лица на яблоко и обратно, как метроном смерти.
— Возьмите, — повторила Сван, и кровь так отчаянно стучала у нее в голове, что она не слышала себя.
Он пристально посмотрел ей в глаза — и Сван почувствовала, что он ледяным копьем прощупывает ее душу. Небольшие проколы там и сям, а потом темный просмотр ее воспоминаний. Как будто он вторгался в ее жизнь, хватал и пачкал грязными руками, а потом отбрасывал. Но она уверенно и твердо выдержала его взгляд и не отступила.
Яблоко снова привлекло его внимание, и ледяная игла перестала пронзать душу Сван. Она увидела, что глаза его что-то заволокло, а рот открылся. Оттуда выползла зеленая муха. Короткий вираж вокруг головы Сван — и муха упала в грязь.
Рука его начала подниматься. Медленно. Очень медленно.
Сван не смотрела на его руку, но чувствовала, как та поднимается, словно голова кобры. Она ждала, что сейчас ладонь воспламенится. Но этого не произошло.
Его пальцы потянулись к яблоку.
И Сван увидела, что его рука дрожит.
Он почти взял яблоко.
Почти.
Другая его рука вдруг схватила тянувшуюся к яблоку за запястье, отдернула, прижала к груди. Он издал задыхающийся стон — словно ветер промчался по зубчатым стенам замка ада, глаза его едва не вылезли из орбит. Он отпрянул от Сван, заскрипел зубами и на миг растерялся: один его глаз побледнел и стал голубым, а на черной коже проступили белые полосы. На правой щеке, как шрам, зазиял второй рот, полный блестящих белых зубов.
В его глазах была и ненависть, и ярость, и страстное желание несбыточного.
Он повернулся и побежал. Временное оцепенение сразу же прошло, и толпа снова закружилась вокруг Сван, подбирая упавшие яблоки.
Джош был уже в нескольких шагах от Сван, пробираясь ей на выручку. Но теперь все было в порядке, она знала. Она уже не нуждалась в защите.
Кто-то другой выхватил яблоко из ее рук.
Она увидела лицо Робина.
— Надеюсь, это для меня? — сказал он и улыбнулся, перед тем как откусить.

Он бежал по грязным переулкам Мериз-Реста, прижимая руку к груди, сам не зная куда. Рука дрожала, будто старалась освободиться. Собаки бросались врассыпную с его дороги, а потом он споткнулся о какую-то железяку, упал в грязь, встал и, шатаясь, отправился дальше.
Если бы кто-нибудь видел его лицо, он стал бы свидетелем тысячи превращений.
«Слишком поздно! — восклицал он про себя. — Слишком поздно! Слишком поздно!»
Он намеревался поджечь ее прямо там, среди всех, и смеяться, глядя, как она выплясывает. Но увидел прощение в ее глазах — и не смог этого вынести. Прощение даже для него.
Да, он собрался было взять яблоко. На мгновение ему захотелось его взять, он словно делал первый шаг по темному коридору, ведущему обратно к свету… Но ярость и боль вспыхнули в нем, и он почувствовал, что мироздание пошатнулось, колеса времени замедляют ход. Поздно! Слишком поздно!
Но для того чтобы выжить, сказал он себе, ему не нужен никто и ничто. Он многое стерпел и стерпит еще, такова теперь его участь. И теперь был его праздник. Он всегда шел в одиночестве. Всегда один. Всегда…
С окраины Мериз-Реста донесся вопль, и те, кто его слышал, могли подумать, что с кого-то заживо сдирают кожу. Но люди были заняты тем, что собирали яблоки и со смехом их ели, — они ничего не слышали.

Глава 71
Визит к Спасителю

Вокруг парковки пятнадцатью милями южнее развалин Линкольна, штат Небраска, в ночи светилось кольцо факелов. В центре площадки стоял комплекс кирпичных зданий, соединенных крытыми переходами, с люками и вентиляционными выходами на плоских крышах. Ржавые металлические буквы, уцелевшие через одну, на одном из зданий складывались в название какого-то магазина: «Гринбрайер».
На западном краю площадки дважды вспыхнули фары джипа. Примерно через двадцать секунд последовала ответная двойная вспышка фар пикапа с бронированным ветровым стеклом, припаркованного у одного из въездов.
— Это сигнал, — сказал Роланд Кронингер. — Поехали.
Джад Лоури медленно вел джип через стоянку к фарам. Шины скрипели по кирпичам, по кускам железа, старым костям и другим обломкам, устилавшим засыпанный снегом бетон. Позади сидел солдат с автоматической винтовкой, у Лоури в плечевой кобуре был пистолет, но Роланд не был вооружен. Он следил, как постепенно сокращалось расстояние между машинами. И у джипа, и у грузовика на антеннах развевались белые лоскуты.
— Они нипочем не выпустят вас отсюда живым, — с деланой небрежностью сказал Лоури и покосился на капитана Кронингера. Забинтованное лицо Роланда скрывал капюшон. — Почему вы вызвались добровольцем?
Спрятанное лицо медленно повернулось к Лоури.
— А мне нравятся острые ощущения.
— Да. Похоже, они у вас будут… сэр.
Лоури провел джип мимо остова сгоревшей машины и затормозил. Грузовик, отделенный от них примерно пятьюдесятью футами, замедлил ход. Машины остановились в тридцати футах друг от друга.
Возле грузовика не было заметно никакого движения.
— Мы ждем! — крикнул из окна Роланд. Дыхание паром вырвалось из его бугристых губ.
Время шло, ответа не было. Потом со стороны пассажирского места открылась дверь, из машины вылез блондин в темно-синей куртке, коричневых брюках и ботинках. Он сделал несколько шагов от пикапа и навел на ветровое стекло джипа ружье.
— Спокойно, — предупредил Роланд, когда Лоури полез за пистолетом.
Из грузовика вышел еще один человек и встал рядом с первым. Стройный, с коротко остриженными темными волосами. Он поднял руки, чтобы показать, что не вооружен.
— Ладно! — раздраженно сказал тот, что с ружьем. — К делу!
Капитан боялся. Но он уже давно научился подавлять в себе ребенка Роланда и призывать сэра Роланда, авантюриста на службе Короля, да исполнится воля Короля, аминь. Его ладони в перчатках взмокли, но он открыл дверь и вышел.
За ним вышел солдат с автоматической винтовкой и встал чуть в стороне, целясь в вооруженного мужчину.
Роланд быстро взглянул на Лоури, чтобы убедиться, что этот дурак не собирается стрелять, и пошел к грузовику. Темноволосый двинулся к джипу, его глаза нервно бегали. Они шли, не глядя друг на друга. Человек с ружьем схватил Роланда за руку почти в то же самое мгновение, когда солдат «АСВ» толкнул пленника в сторону джипа.
Кронингера заставили прислониться к грузовику, развести руки и расставить ноги и обыскали. Когда эта процедура была закончена, блондин развернул его и упер дуло ему под подбородок.
— Что с твоим лицом? — требовательно спросил он. — Что под повязками?
— Я сильно обгорел, — ответил Роланд. — Вот и все.
— Мне это не нравится!
У него были гладкие, тонкие, светлые волосы и свирепые голубые глаза, как у маньяка.
— Несовершенство — это работа Сатаны. Хвала Спасителю!
— Мы уже договорились, — сказал Роланд.
Заложника — представителя «Американской верности» — затолкали в джип «АСВ».
— Спаситель ждет меня, — добавил Роланд.
Человек неуверенно примолк. Лоури дал задний ход, лишая его возможности пойти на попятную. Роланд не знал, разумно он поступает или глупо.
— Залезай!
Солдат «Американской верности» грубо затолкал его в кабину. Грузовик развернулся и поехал обратно.
Сквозь узкую щель в бронированном ветровом стекле Роланд видел другие машины, защищавшие цитадель «Американской верности»: бронированный грузовик с едва различимой надписью на борту, джип с пулеметом вместо заднего сиденья, тракторный прицеп, оборудованный под БТР, — из каждого отсека выглядывало дуло винтовки или пулемета; почтовый фургон с металлической башней с бойницами наверху, снова легковые автомобили и грузовики и, наконец, машина, от которой у Роланда в горле встал комок величиной с куриное яйцо, — низко посаженный, зловещего вида танк, покрытый цветастыми надписями вроде «Жук любви» и «Спаситель жив!». Пушка танка, как заметил Роланд, была нацелена в направлении трейлера полковника Маклина, где его Король с прошлой ночи страдал от лихорадки и был теперь недееспособен.
Грузовик проехал между танком и автомобилем, двинулся вниз по склону и въехал в торговый центр со стороны открытого темного пространства, где раньше были стеклянные двери.
Фары осветили широкую торговую зону, представлявшую собой площадку, по обеим сторонам которой стояли лавочки, давно уже разграбленные и разрушенные. Солдаты с винтовками, пистолетами и ружьями приветственно махали грузовику, в центральном коридоре и в ларьках горели сотни фонарей, и по всему зданию мерцали оранжевые блики, как на Хеллоуин. Роланд увидел сотни палаток, втиснутых где только можно. Свободным оставался только проезд, по которому и катил грузовик. Внутри торгового центра разбила палатки вся «Американская верность», понял Роланд; когда грузовик свернул в освещенный дворик, Кронингер услышал пение и увидел огонь костра.
В крытый дворик набилось, пожалуй, до тысячи человек. Они раскачивались, хлопали в ладоши и пели вокруг большого костра, дым от которого уходил вверх через разбитое стекло. Почти у всех за плечами висели винтовки, и Роланд знал, что одной из причин, почему Спаситель пригласил офицера «АСВ», было желание продемонстрировать свое вооружение и войска. Но Роланд принял приглашение курьера, движимый желанием найти слабое место в крепости Спасителя.
Грузовик не стал въезжать во дворик, а проехал в сторону по другому коридору. Вдоль него тоже тянулись разграбленные лавочки, теперь заполненные палатками, железными бочками с бензином и топливом, чем-то вроде контейнеров с консервами и водой в бутылках, одеждой, оружием и прочими припасами. Грузовик остановился у одного из ларьков. Блондин с ружьем вышел и знаком велел Роланду следовать за ним. Перед тем как войти, Роланд заметил над входом обломки вывески: «Книжный магазин Далтона».
Над витриной — обе кассы были разбиты вдребезги — светили три фонаря. Стены в магазине обгорели, ботинки Роланда хрустели по корешкам обуглившихся книг. На полках не осталось ни одного журнала, ни одной таблицы, все было свалено в кучу и сожжено. Еще несколько фонарей горело у задней информационной стойки. Мужчина с ружьем толкнул Роланда к закрытой двери склада, где стоял навытяжку еще один солдат «Американской верности». Когда Роланд приблизился, караульный опустил винтовку и щелкнул предохранителем.
— Стой! — сказал он.
Роланд остановился.
Солдат постучал в дверь.
Выглянул низенький лысый человек с лисьими чертами лица. Он ласково улыбнулся:
— А, вы уже здесь! Он скоро будет готов увидеться с вами. Как вас зовут?
— Роланд Кронингер.
Человек втянул голову обратно в комнату и закрыл дверь. Потом она вдруг снова открылась, и лысый спросил:
— Вы еврей?
— Нет.
Тут кто-то стянул капюшон с головы Роланда.
— Смотрите! — сказал человек с ружьем. — Передайте ему, что они послали какого-то больного!
— Ох-ох, милый. — Лысый досадливо посмотрел на забинтованное лицо парламентера. — Что с вами, Роланд?
— Я обгорел семь…
— Да это лжец с раздвоенным языком, брат Норман! — Дуло ружья уперлось в твердые наросты на черепе Роланда. — У него сатанинская проказа!
Брат Норман нахмурился и сочувственно почмокал губами.
— Подождите минутку, — сказал он и снова скрылся за дверью склада.
Потом вернулся, приблизился к Роланду и промолвил:
— Откройте рот, пожалуйста.
— Что?
Ружье уперлось ему в голову.
— Выполнять.
Роланд повиновался. Брат Норман улыбнулся.
— Хорошо. Теперь высуньте язык. О, по-моему, вам нужна новая зубная щетка!
Он положил на язык Роланду маленькое серебряное распятие.
— Теперь подержите это несколько секунд во рту, хорошо? Не проглотите!
Роланд передвинул распятие по языку и закрыл рот. Брат Норман одобрительно улыбнулся.
— Это распятие благословил Спаситель, — объяснил он. — Оно особое. Если в вас сидит какая-то порча, то оно почернеет, когда вы откроете рот. А если оно почернеет, брат Эдвард вышибет вам мозги.
Глаза Роланда за очками на мгновение расширились.
Прошло секунд сорок.
— Откройте! — весело потребовал брат Норман.
Роланд открыл рот, медленно высунул язык и стал наблюдать за реакцией мужчины.
— Догадываюсь, — сказал брат Норман.
Он снял распятие с языка Роланда и поднял. Оно осталось ярко-серебристым.
— Вы выдержали испытание! — объявил лысый. — Спаситель сейчас увидится с вами.
Брат Эдвард в последний раз хорошенько толкнул Роланда в голову, и гость последовал за братом Норманом в помещение склада. Пот струйками тек у Роланда по бокам, но парень оставался спокоен и собран.
За столом, освещенным лампой, в обществе мужчины и молодой женщины сидел господин с вьющимися, зачесанными назад седыми волосами. В комнате находились еще два или три человека, которые стояли в тени.
— Здравствуй, Роланд, — тихо сказал седовласый и улыбнулся левым уголком рта.
Он очень спокойно держал голову, и Роланду был виден только его профиль: высокий аристократический лоб, ястребиный нос, прямые седые брови над ясными голубыми глазами, чисто выбритые щеки и мощный, как молоток, подбородок. Роланд подумал, что этому человеку уже под шестьдесят, но на первый взгляд у него было крепкое здоровье и неиспорченное лицо. Одет он был в полосатый костюм с жилетом и голубым галстуком и выглядел так, словно готовился к телевыступлению. Однако, присмотревшись повнимательнее, Роланд увидел на пиджаке заплатки, а брюки на коленях были залатаны кожей. Спаситель был в походных ботинках. На шее висели, покачиваясь, примерно двенадцать или пятнадцать серебряных и золотых распятий на цепочках, некоторые были усыпаны драгоценными камнями. Крепкие руки Спасителя украшало с полудюжины сверкающих бриллиантовых колец.
Мужчина и молодая женщина с карандашами и аппликаторами работали над его лицом. Роланд увидел на столе открытую косметичку.
Спаситель чуть приподнял голову, чтобы женщина могла напудрить ему шею.
— Через пять минут я собираюсь предстать перед своими людьми, Роланд. Они сейчас поют в мою честь. У них голоса как у ангелочков, согласись?
Роланд не ответил, и Спаситель слабо улыбнулся.
— Сколько времени прошло с тех пор, как ты слышал музыку?
— У меня есть своя, — ответил Роланд.
Спаситель повернул голову направо — мужчина подрисовывал ему бровь.
— Я всегда стараюсь выглядеть как можно лучше, — сказал он. — Запущенности и неряшеству не может быть никаких извинений, даже в наше время, в эти дни. Мне хочется, чтобы мои люди смотрели на меня и чувствовали уверенность. А уверенность — хорошая вещь. Она означает, что вы сильны и можете справиться с ловушками, которые расставил вам Сатана. Ах, Роланд, Сатана сейчас очень занят, да! — Он сложил руки на коленях. — Конечно, у него множество лиц, множество имен — и одним из этих имен может быть Роланд, так?
— Нет.
— Но Сатана всегда лжет, чего же мне ждать?
Он засмеялся, его поддержали и остальные. Успокоившись, он позволил женщине наложить румяна на левую щеку.
— Хорошо, Сатана, то есть Роланд, скажи мне, чего вы хотите. А заодно объясни, почему вы со своей армией демонов преследовали нас последние два дня и почему вы сейчас нас окружили. Если бы я что-нибудь понимал в тактике, я бы мог подумать, что вы собираетесь начать осаду. Мне бы не хотелось так думать. Мысль обо всех этих бедолагах, что умрут за своего хозяина, столь прискорбна… Говори, Сатана!
Голос его щелкнул, как кнут, и все в комнате, кроме Роланда, вздрогнули.
— Я Роланд Кронингер, капитан «Армии совершенных воинов». Мой командир — полковник Джеймс Маклин. Нам нужны бензин, топливо, продовольствие и оружие. Если вы предоставите нам это в течение шести часов, то мы отойдем и оставим вас в покое.
— Ты хочешь сказать, в смертном покое? — усмехнулся Спаситель и повернул бы лицо к Роланду, но женщина пудрила ему лоб. — «Армия совершенных воинов»? Кажется, я слышал о вас. Я полагал, что вы в Колорадо.
— Мы перебазировались.
— Да, это то, что обычно делают армии! Нам уже приходилось встречаться с «армиями», — сказал он, с отвращением выговаривая это слово. — У некоторых не хватало обмундирования и оружия, и все они распадались, как бумажные куклы. Ни одна армия не может устоять перед Спасителем, Роланд. Возвращайся к своему командиру и скажи ему это. Передай, что я буду молиться за ваши души.
Сейчас от Роланда отделаются. Он решил испробовать другую тактику.
— Кому вы собираетесь молиться? Богу на вершине горы Уорик?
Наступило молчание. Гримеры замерли и посмотрели на Роланда. Он слышал в наступившей тишине, как дышит Спаситель.
— Брат Гэри присоединился к нам, — спокойно продолжал Роланд. — Он все нам рассказал — куда вы собираетесь и зачем.
Под убедительным воздействием Роланда в черном трейлере Гэри Кейтс повторил свой рассказ о боге, живущем на вершине горы Уорик в Западной Виргинии, и что-то о черном ящике и серебряном ключе, который должен решить, будет жить Земля или умрет. Даже пытка не смогла изменить его рассказ. Верный своему слову, Маклин сохранил ему жизнь: с брата Гэри содрали кожу и повесили за лодыжки на флагштоке перед саттонской почтой.
Тишина затянулась. Наконец Спаситель тихо сказал:
— Я не знаю никакого брата Гэри.
— Но он вас знает. Он сказал нам, сколько у вас солдат. От него мы узнали о двух танках. Я видел один из них и подозреваю, что другой где-то поблизости. Брат Гэри — настоящий кладезь информации! Он рассказал мне о брате Тимоти, который ведет вас к горе Уорик, чтобы найти бога.
Роланд улыбнулся, показав испорченные зубы:
— Но бог ближе, не в Западной Виргинии. Гораздо ближе. Он здесь, у вас под самым носом, и он взорвет вас к чертям, если вы через шесть часов не дадите нам того, что нам нужно.
Спаситель сидел очень тихо. Роланд увидел, что он дрожит: левая сторона его рта дергается, а левый глаз начинает выкатываться, как будто выталкиваемый вулканическим давлением.
Он оттолкнул гримеров в сторону. Голова его повернулась к Роланду — и тот увидел все его лицо.
Левая сторона была совершенна, оживленная краской и припудренная. Правая же вся представляла собой кошмарный шрам: плоть выпирала из ужасной раны, глаз был белым и мертвым, как речная галька.
Живой глаз Спасителя уставился на Роланда, как в час Страшного суда. Спаситель встал, схватил стул и швырнул его через комнату. Он приблизился к Роланду — маленькие распятия качались и звенели у него на шее — и поднял кулак.
Кронингер не двинулся с места.
Они пристально смотрели друг другу в глаза. Стояла глубокая тишина, как перед столкновением неодолимой силы и несокрушимой преграды.
— Спаситель! — сказал чей-то голос. — Он дурак и старается поймать тебя на крючок.
Человек с распятиями заколебался, моргнул, и Роланду почудилось, что он видит, как в голове у него вертятся колесики в попытке осмыслить ситуацию.
Из мрака справа от Роланда появилась фигура. Это был высокий худой мужчина лет тридцати, с зачесанными назад темными волосами над глубоко посаженными карими глазами. Со лба назад зигзагом, подобно молнии, шел шрам от ожога, и вдоль него волосы побелели.
— Не трогай его, Спаситель, — сказал он тихо и настойчиво. — У них брат Кеннет.
— Брат Кеннет? — Спаситель в недоумении покачал головой.
— Вы послали брата Кеннета в заложники в обмен на этого человека. Брат Кеннет — хороший механик. Мы же не хотим, чтобы он пострадал, правда?
— Брат Кеннет, — повторил Спаситель. — Хороший механик. Да. Он хороший механик.
— Вам пора, — сказал человек. — Они поют для вас.
— Да. Поют. Для меня.
Спаситель посмотрел на свой кулак, зависший в воздухе, разжал его. Рука повисла вдоль тела. Затем он уставился в пол, его губы задергались в бегающей улыбке.
— Боже мой, боже мой, — нервничал брат Норман, — давайте скорее закончим работу, ребятушки! Он сейчас здесь, и мы хотим, чтобы он выглядел хорошо.
Еще двое неожиданно возникли из тени, взяли Спасителя за руки и повернули его кругом, как марионетку, чтобы гримеры могли закончить работу.
— Ты глупый, дурной язычник, — сказал Роланду человек в очках. — Тебе, должно быть, очень хочется умереть.
— Через шесть часов посмотрим, кто должен умереть, а кто будет жить.
— Бог живет на горе Уорик. Он живет у вершины, где угольные рудники. Я видел его. Я прикасался к нему. Меня зовут брат Тимоти.
— Бог для тебя.
— Ты можешь пойти с нами, если хочешь. Ты можешь присоединиться к нам и пойти искать Бога, чтобы узнать, как умрут нечестивые в последний час. Он все еще там, ожидает нас. Не сомневайся, он там.
— И когда намечается последний час?
Брат Тимоти улыбнулся:
— Это известно только Богу. Но он показал мне, как огонь польется с небес. И в этом дожде потонул бы даже Ноев ковчег. В последний час все несовершенные и порочные будут смыты без следа, и мир снова станет свежим и новым.
— Правильно, — сказал Роланд.
— Да, правильно. Я был с Богом семь дней и семь ночей на горе Уорик. И он научил меня молитве, которую надо произнести в последний час.
Брат Тимоти закрыл глаза, блаженно улыбаясь, и начал декламировать:

Вот Белладонна, Владычица Скал,
Владычица обстоятельств.
Вот человек с тремя опорами, вот Колесо,
А вот одноглазый купец, эта карта —
Пустая — то, что купец несет за спиной,
От меня это скрыто. Но я не вижу
Повешенного. Ваша смерть от воды.

Когда он открыл глаза, в них блестели слезы.
— Прогоните отсюда Сатану! — закричал Спаситель. — Выгоните его.
— Шесть часов, — произнес Роланд, но в его мозгах, как гул похоронного колокола, звучала молитва о последнем часе.
— Изыди, Сатана; изыди, Сатана, — нараспев заговорил Спаситель, — изыди, Са…
Роланда вывели из комнаты и вновь передали брату Эдварду, который повел его обратно. Кронингер старательно запоминал все, что видел, чтобы доложить потом полковнику Маклину. Он не обнаружил явных слабых мест, но как только сядет составлять карту дислокации — возможно, одна из них станет очевидной.
Ритуал со световыми сигналами повторился. Роланда вернули к джипу, и снова они с братом Кеннетом разминулись, не глядя друг на друга. Затем он очутился в салоне автомобиля и еще раз с облегчением вздохнул, когда Джад Лоури поехал к огням лагеря «АСВ».
— Повеселился? — спросил Лоури.
— Да. Быстро доставь меня в штаб.
«Но я не вижу Повешенного», — думал Роланд.
Божья молитва в последний час казалась ему знакомой — но это была не молитва. Нет. Это было… Это было…
Вокруг трейлера полковника что-то происходило. Охранники сгрудились у лестницы, и один из них стучал в дверь прикладом винтовки. Едва джип замедлил ход, Роланд выскочил из машины и побежал к трейлеру.
— Что происходит?
Один из охранников поспешно козырнул:
— Полковник заперся изнутри, сэр! Мы не можем открыть дверь, и… Вам лучше послушать самому.
Роланд поднялся по ступенькам, отстранил от двери другого охранника и прислушался.
Сквозь металлическую дверь слышался треск ломающейся мебели и звон битого стекла. Затем раздался звериный вой, от которого бросило в дрожь даже Роланда Кронингера.
— Боже! — сказал Лоури, белея. — Там с ним какое-то животное!
В последний раз, когда Роланд видел полковника, он был прикован к постели и горел в лихорадке.
— Кто-то должен был находиться с ним все время! — рявкнул Роланд. — Что случилось?
— Я только вышел на пять минут покурить! — сказал другой охранник, и в его глазах промелькнул ужас — он понял, что ему придется дорого заплатить за эту сигарету. — Всего на пять минут, сэр!
Роланд забарабанил в дверь кулаком:
— Полковник! Полковник! Откройте! Это Роланд!
Шум перешел в гортанное хрюканье, напоминавшее чудовищный эквивалент всхлипываний. Что-то еще разбилось вдребезги, и в трейлере воцарилась тишина.
Кронингер опять постучал в дверь, отошел назад и приказал охранникам открыть, даже если придется сорвать ее с петель.
Но тут кто-то спокойно поднялся по ступенькам, и к самому замку скользнула рука, сжимавшая нож с тонким лезвием.
— Не возражаете, если я попробую, капитан? — Воздух со свистом проходил через отверстие на том месте, где раньше был нос Альвина Мангрима.
Роланду были отвратительны и Мангрим, и его урод-карлик, который подпрыгивал в нескольких футах от них. Но попробовать стоило, и Роланд выдохнул:
— Валяй.
Мангрим занялся замочной скважиной. Он принялся чуть заметно поворачивать нож вперед и назад, как отмычку.
— Если он закрыл на засовы, то ничего не получится, — сказал он. — Посмотрим.
— Делай что можешь.
— Ножи знают мое имя, капитан. Они говорят со мной и подсказывают мне, что надо делать. Вот этот дает советы прямо сейчас. Он говорит: «Легкость, Альвин, лишь настоящая легкость — иначе ничего не добьешься».
Он аккуратно повернул лезвие, и раздался щелчок.
— Видите?
Засовы оказались не задвинуты, и дверь открылась.
Роланд вошел в затемненный трейлер, Лоури и Мангрим последовали за ним.
— Нам нужен свет! — крикнул Роланд.
Охранник, который проштрафился с сигаретой, зажег фонарь и передал капитану.
В первой комнате царил полный кавардак: стол перевернут, стул разломан на кусочки, а сорванные со стойки у стены винтовки, по-видимому, использовались для того, чтобы разбить вдребезги лампы и мебель.
Роланд вошел в разоренную спальню. Полковника Маклина там не оказалось, но свет выхватил из темноты нечто, на первый взгляд показавшееся капитану осколками серой керамики, разбросанными по влажной от пота подушке. Он поднял один из них и осмотрел. Он не мог точно определить, что это такое, но какая-то белая желеобразная масса испачкала ему пальцы, и Роланд отшвырнул кусочек в сторону.
— Его здесь нет! — крикнул Лоури из другого угла трейлера.
— Он должен быть где-то здесь! — громко отозвался Роланд.
Внезапно он услышал какой-то звук.
Плач.
Доносился он из туалета.
— Полковник?
Всхлипывания прекратились, но Роланд по-прежнему слышал нервное, испуганное дыхание.
Он подошел к туалету, взялся за ручку двери и начал поворачивать.
— Убирайтесь прочь, черт бы вас побрал! — прогремел голос за дверью.
Роланда передернуло. Этот голос был кошмарной пародией на полковника Маклина. Он звучал так, словно полковник полоскал горло бритвенными лезвиями.
— Я вынужден открыть дверь, полковник.
— Нет… нет… пожалуйста, уходите!
Вновь послышались гортанные звуки, и Роланд понял, что Маклин плачет.
Спина Роланда окаменела. Он терпеть не мог, когда Король проявлял слабость. Не пристало Королю вести себя так. Королю нельзя терять самообладание, никогда! Он повернул ручку и толкнул дверь, держа перед собой фонарик, чтобы видеть, что там внутри.
Увидел — и пронзительно закричал.
Роланд попятился, все еще крича, а тварь — тварь, одетая в форму полковника Маклина и даже с усеянной гвоздями рукой, — выползла из туалета и с безумной ухмылкой начала подниматься.
Корка наростов исчезла с лица и головы полковника, и когда Роланд отступил через комнату, понял, что именно лежало на подушке.
Лицо Маклина выглядело вывернутым наизнанку. Плоть была белой, как кость, нос ввалился внутрь. Сосуды, мышцы, хрящи бежали по поверхности его лица — оно искажалось и дергалось, когда он открывал страшные челюсти и смеялся диким смехом, похожим на царапанье когтей по стеклу.
Его зубы превратились в зазубренные клыки, десны были испещрены и желты. На лбу, на костлявых щеках, вокруг ошеломленных пристальных льдисто-голубых глаз вздулись толстые вены — словно черви, они расползались по лицу и исчезали в спутанной седой шевелюре. Казалось, весь внешний слой лица Маклина то ли содран, то ли сгнил, и обнажилось нечто вроде живого черепа. Ничего подобного Роланд никогда не видел.
Маклин смеялся, и его нелепо торчавшие челюсти и обнаженные мышцы дергались и прыгали. Вены пульсировали, как при высоком давлении. Но когда он смеялся, в его глазах блестели слезы, и он принялся снова и снова колотить деревянной рукой по стене, протыкая гвоздями насквозь дешевую панель.
В комнату вошли Лоури и Мангрим. Увидев чудовище в одежде полковника Маклина, Лоури резко остановился и его рука метнулась к пистолету, но Роланд схватил его за запястье.
Мангрим только улыбнулся:
— Пойдем отсюда, ребята!

Глава 72
Леди

Сестре снилось солнце. Оно пылало в ослепительно-голубом небе, и женщина снова могла видеть свою тень. Ласковые лучи играли на ее лице, забирались в каждую морщинку, проникали под кожу к самым костям. «Благодать!» — думала она. Как приятно было больше не мерзнуть, видеть безоблачное голубое небо и собственную тень! Летний день обещал быть жарким. Лицо Сестры уже покрылось испариной, но и это было хорошо. Созерцать воздушную лазурь, не скрытую тучами, — это была одна из счастливейших минут ее жизни; и если бы Сестре пришлось выбирать, она попросила бы Бога разрешить ей умереть в лучах солнца.
Она протянула руки к светилу и громко заплакала от радости, потому что долгая, ужасная зима наконец-то закончилась.
Сидевшему на стуле у кровати Полу Торсону показалось, что Сестра сказала что-то, прозвучавшее как сонный шепот. Он подался вперед, прислушиваясь, но Сестра молчала. Воздух вокруг нее, казалось, дрожал от жары, хотя снаружи, за стенами домика, дул пронизывающий ветер, а сразу же после наступления темноты ударил мороз. Утром Сестра пожаловалась Полу на слабость, но провела на ногах весь день, пока лихорадка наконец не свалила ее. Обессилев, она упала на крыльце, а теперь, вот уже шесть часов, спала, время от времени впадая в горячечный бред.
Но и во сне Сестра не выпускала из рук кожаной сумки со стеклянным кольцом, и даже Джош не смог бы разжать ее пальцы. Пол знал, что она прошла с кольцом очень далекий путь, долго охраняла волшебный круг, защищала от посягательств. Она еще не готова расстаться с ним.
Раньше Пол предполагал, что встреча со Сван будет означать конец «путешествий во сне» с помощью кольца. Но утром он увидел, что Сестра вглядывается в стекло так же, как до их появления в Мериз-Ресте. Он заметил свет, сиявший в ее глазах, и понял, что значит этот взгляд: кольцо вновь уводило ее далеко-далеко, и она странствовала в мечтах, где-то в недосягаемых воображению Пола, немыслимых краях. Вернувшись — это обычно происходило через пятнадцать-двадцать секунд, — Сестра только покачала головой и отказалась говорить об этом. Она убрала стеклянное кольцо в сумку и больше в него не смотрела. Но Пол видел, что Сестра встревожена, и чувствовал, что тропа «снов наяву» сделала темный поворот.
— Как она?
В нескольких футах от него стояла Сван. Он не знал, давно ли она здесь.
— Без изменений, — ответил Пол. — Вся горит.
Сван подошла к постели. Она была уже знакома с симптомами этой болезни. Через два дня после визита Сильвестра Моуди с подарком для всех — яблоками — они с Джошем видели, как еще восемь человек с маской Иова провалились в горячечный коматозный сон. Когда наросты треснули у семерых из них, кожа их оказалась безупречна, и черты новых лиц выглядели намного красивее, чем прежде. Но с восьмым вышло иначе.
Этот человек по имени Делорен жил один в маленькой хижине на восточной окраине Мериз-Реста. Джоша и Сван позвал его сосед — он нашел Делорена на грязном полу сарая, неподвижного, в лихорадке. Джош поднял мужчину и понес его на тюфяк — и тут под весом гиганта треснула половица. Опустившись на колени, Хатчинс отжал доску, почувствовал запах гниющей плоти и увидел во мраке что-то мокрое и светлое. Он пошарил в образовавшейся дыре и вытащил отрезанную человеческую руку с обгрызенными пальцами.
В тот же момент маска Делорена треснула, и из-под нее выглянуло нечто черное, похожее на морду крокодила. Он с воплем сел, а как только понял, что его тайник обнаружен, пополз к Джошу, клацая острыми маленькими клыками. Сван отвела взгляд от Делорена прежде, чем отвалились остальные части его маски Иова, а Джош схватил каннибала сзади за шею и швырнул головой вперед в дверь. В последний раз они видели Делорена, когда он, закрыв руками лицо, бежал к лесу.
Трудно было сказать, сколько еще расчлененных тел спрятано под половицами лачуги и кем были эти люди. Потрясенный сосед рассказал, что Делорен всегда был тихим, спокойным человеком, который и мухи не обидит. По предложению Сван Джош поджег лачугу и спалил ее до основания. Вернувшись в дом Глории, он почти час отскребал руки, пока на коже не осталось и следов слизи Делорена.
Сван дотронулась до маски Иова, покрывавшей нижнюю половину лица Сестры, — там тоже пылал лихорадочный жар.
— Как ты думаешь, какая она в глубине души? — спросила Сван Пола.
— А?
— Скоро появится ее настоящее лицо, — сказала Сван, и ее темно-голубые глаза с множеством оттенков встретились с его глазами. — То, что находится под маской Иова, — это лицо человеческой души.
Пол почесал бороду. Он не понимал, о чем толкует Сван, но, когда она говорила, слушал ее, как и все остальные. Ее голос был мягким, однако в нем чувствовались сила мысли и способность приказывать, присущие обычно людям старше ее.
Вчера он работал в поле, помогал рыть лунки и увидел, как Сван сажает семена яблонь, собранные после праздника яблок. Она ясно и точно объяснила, какой глубины должны быть ямки и как далеко друг от друга располагаться. Затем — Джош шел за ней с корзиной, полной семян, — Сван взяла пригоршню почвы, поплевала на нее и обмазала этой землей все семена, прежде чем опустить их в лунки и засыпать. Самым безумным было то, что рядом со Сван у Пола появлялось стремление работать, хотя рытье ямок вовсе не являлось тем занятием, которому он хотел бы посвятить свою жизнь…
Присутствие Сван вселяло в Пола желание делать лунки старательно, не спеша, а одно слово ее похвалы заряжало его энергией, как электрический разряд — истощившуюся батарею. Наблюдая за другими, он видел, что и с ними происходит то же самое. Он знал, Сван может вырастить яблоню из каждого посаженного семени, и был горд собой, копая для нее лунки. Он верил в Сван и, коль скоро она сказала, что вот-вот покажется истинное лицо Сестры, верил и этому.
— Как ты думаешь, какая она в глубине души? — снова спросила Сван.
— Не знаю, — наконец ответил он, — я никогда не встречал никого столь мужественного. Она женщина особенная. Леди.
— Да.
Сван посмотрела на бугристую маску Иова и подумала: «Скоро, очень скоро».
— С ней все будет в порядке, — произнесла она. — Тебе нужно немного отдохнуть.
— Нет, я посижу тут до утра. Если почувствую, что меня клонит в сон, лягу здесь, на полу. А что, пора спать?
— Да, уже поздно.
— Я думаю, тебе лучше самой вздремнуть.
— Да, но когда случится это, я бы хотела увидеть ее.
— Я позову тебя, — пообещал Пол.
Потом ему показалось, что Сестра снова что-то сказала, и он наклонился к ней, чтобы расслышать. Сестра медленно мотнула головой туда-сюда, но не издала ни звука и снова замерла. Когда Пол оглянулся, девушка уже ушла.
Сван не хотелось спать. Она вновь чувствовала себя как ребенок в рождественскую ночь. Она прошла через первую комнату, где на полу вокруг печки уже спали другие, и открыла дверь. Ворвавшийся холодный ветер раздул угли в печи. Набросив пальто на плечи, Сван поспешно выбежала и закрыла за собой дверь.
— Нечего тебе тут делать так поздно, — проворчала Анна Макклэй, сидевшая на ступеньках крыльца рядом с бывшим сталеваром из Питсбурга по фамилии Половски. Оба были одеты в темные пальто, шапки и перчатки, вооружены винтовками. Еще одна пара охранников должна была заступить на вахту. Часовые менялись круглосуточно.
— Как Сестра?
— По-прежнему, — ответила Сван.
Она посмотрела на костер, разложенный посреди дороги. Порывы ветра вздымали в небо снопы красных искр. Около двадцати человек спали вокруг костра, еще несколько сидели, уставившись на огонь или разговаривая друг с другом, чтобы скоротать ночь. Сестра требовала, чтобы лачугу охраняли и днем и ночью, пока не удалось выяснить, где человек с алым глазом. Джош и другие с готовностью согласились. Добровольцы всю ночь оставались и вокруг костров в поле, следя за кукурузой и за новым участком, засеянным семенами яблонь.
Сван рассказала Джошу и Сестре о встрече в тот день с человеком с алым глазом в толпе; возможно, лишь отчасти, но она поняла, почему он так хочет загубить человеческое начало. Поняла она и другое: он хотел взять яблоко, но в последнюю секунду гнев и гордость победили. Девушке стало ясно, что он ненавидит ее и ненавидит себя за минутный порыв, но он еще и боялся ее. Увидев, как он убегает на неверных ногах, Сван осознала: прощение разрушает зло, вскрывая нарыв, удаляет гной.
Она не представляла, что могло случиться, если бы он взял яблоко. Но момент был упущен. И все же она больше не боялась, как раньше, человека с алым глазом и перестала смотреть через плечо на тех, кто проходит сзади.
Сван подошла к столбику крыльца, где был привязан Мул. Коня прикрыли несколькими накидками, перед ним стояло ведро колодезной воды. Найти для Мула еду было сложно, но Сван удалось сберечь дюжину яблочных огрызков, и сейчас она дала их коню вместе с кореньями и соломой, которую вытащила из тюфяка мистера Половски. Он любил лошадей и предложил помочь с кормом и питьем для Мула. Конь обычно не обращал внимания на незнакомцев, но, похоже, отнесся к Половски довольно спокойно.
Мул стоял, опустив голову, но, когда уловил запах Сван, зашевелил ноздрями, открыл глаза и насторожился. Девушка погладила его по носу, по сухой бархатной морде, и Мул с неописуемым блаженством уткнулся в ее пальцы.
Неожиданно Сван оглянулась и посмотрела в сторону костра. Он стоял там: черный силуэт на фоне искр и пламени. Она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит на нее. Покрывшись мурашками под тоненьким пальто, она быстро отвернулась, сосредоточив внимание на морде Мула. Но не удержалась и бросила быстрый взгляд на Робина, подошедшего поближе к перилам.
Сердце Сван восторженно запело, и она устремила взгляд вдаль. Боковым зрением она увидела, как Робин приближается, останавливается и притворяется, будто рассматривает что-то интересное на земле.
«Пора возвращаться, — сказала она самой себе. — Пора снова поглядеть, как там Сестра».
Но ее ноги отказывались идти. Робин был уже недалеко. Вдруг он снова в нерешительности повернулся к огню, как будто что-то опять привлекло его внимание. Он держал руки в карманах пальто и, казалось, пытался определиться, вернуться к теплу или нет. Сван не знала, чего хочет: чтобы он заговорил с ней или ушел, и чувствовала себя как кузнечик на раскаленной сковородке…
Затем Робин сделал еще шаг, словно подтверждая свой выбор. Но тут нервы у Сван сдали, и она резко повернулась, чтобы уйти в дом.
Мул принял этот порыв за приглашение поиграть: легко прикусил зубами пальцы Сван и продержал ее заложницей несколько секунд. Этого Робину хватило, чтобы подойти.
— Думаю, твоя лошадь голодна, — сказал он.
Сван высвободила пальцы. Ее сердце билось так, что она не сомневалась: должно быть, Робин слышит этот стук, как дальнюю грозу над горизонтом.
— Не уходи, — смягчился голос Робина, — пожалуйста.
Сван остановилась. Она подумала, что он совсем не похож на кинозвезд из журналов, которые, бывало, читала ее мать. В нем не было ничего от чистеньких тинейджеров из мыльных опер, так нравившихся Дарлин Прескотт. Его лицо, со всеми его тяжелыми линиями и углами, было молодым, но глаза — взрослыми. Они были пепельно-серыми и в свете костра казались красивыми. Сван встретила его взгляд и не увидела в нем прежней жесткости. Он смотрел ласково, даже нежно.
— Эй! — крикнула Анна Макклэй. — Шел бы ты отсюда. У Сван нет для тебя времени.
Суровая маска появилась на его лице снова.
— Тебя что, назначили ее стеречь?
— Не стеречь, умник. Защищать. А теперь будь паинькой, иди отсюда…
— Нет, — вмешалась Сван, — мне не нужны ни надзирательница, ни телохранитель. Спасибо за то, что вы обо мне заботитесь, Анна, но я сама могу постоять за себя.
— Ну извини. Я просто подумала, он опять тебе надоедает.
— Нет. Все в порядке. Правда.
— Ты уверена? Видала я таких типов — гуляет руки в брюки, а сам смотрит, где что плохо лежит.
— Уверена, — ответила Сван.
Анна бросила на Робина еще один предостерегающий взгляд и вернулась к разговору с мистером Половски.
— Теперь будет знать, как соваться не в свои дела, — сказал Робин, благодарно улыбаясь. — Вовремя ее щелкнули по носу.
— Нет. Тебе, может, не нравится Анна, и ты ей тоже не нравишься, но она старается ради меня, и я ценю это. Если бы ты беспокоил меня, я бы позволила ей прогнать тебя.
Улыбка Робина исчезла.
— Значит, по-твоему, ты лучше всех остальных?
— Нет, я не это имела в виду. — Сван чувствовала себя неспокойно, и мысли путались. — Я просто хотела сказать… Анна права, нужно быть осторожной.
— Угу. Значит, я беспокою тебя тем, что дружески настроен?
— Ты был не слишком любезен, когда зашел в дом и… и разбудил меня таким образом, — сказала Сван резко. Она чувствовала, что краснеет, и ей захотелось вернуться к началу разговора, но все уже вышло из-под контроля. Сван была наполовину испугана, наполовину рассержена. — И то яблоко я не тебе предлагала!
— О, я понимаю. Что ж, я крепко стою на земле, а не на пьедестале, как некоторые. И может быть, я не мог удержаться и не поцеловать тебя. И когда я увидел тебя с яблоком в руке, ты смотрела такими широко раскрытыми глазами, что я не мог не взять это яблоко. Когда я впервые увидел тебя, то подумал, что ты будешь что надо, но не знал, какая ты заносчивая маленькая принцесса.
— Вовсе нет!
— Нет? Ну, значит, корчишь из себя принцессу. Послушай, я побывал везде! Я видел много девчонок! Я-то сразу вижу, кто задается, а кто нет!
— А я…
«Стоп! — подумала она. — Замолчи сейчас же!»
Но она не могла остановиться, потому что была испугана и не собиралась позволять ему делать такие выводы.
— …а я вижу, кто грубый, крикливый… болван!
— Да, я болван, согласен! — Робин кивнул и невесело рассмеялся. — Я и сам знаю, что дурак: вбил себе в голову, будто могу понять Снежную королеву лучше, ха!
Он развернулся прежде, чем она нашлась что ответить. Сван сумела только крикнуть вдогонку:
— И не беспокой меня больше!
У нее вдруг больно сжалось сердце. Она стиснула зубы, чтобы не окликнуть Робина. Если он собирается валять дурака, значит он и есть дурак, капризный ребенок! Она больше не хочет иметь с ним дела.
Но Сван знала, что доброе слово может вернуть его. Одно доброе слово. Всего лишь. Разве трудно? Он неправильно понял ее, и, может быть, она тоже неправильно его поняла… Сван заметила, что Анна и мистер Половски наблюдают за ней, и почувствовала — Анна едва заметно умудренно улыбается. Мул подошел и подул в лицо Сван.
Девушка переступила через свою оскорбленную гордость и решила наконец окликнуть Робина, но едва она открыла рот, как дверь лачуги распахнулась и Пол Торсон взволнованно объявил:
— Сван! Началось!
Она проводила взглядом Робина, подходившего к костру, и следом за Полом вошла в дом.
Робин остановился у самого огня. Медленно сжав кулак, он принялся бить им себя по лбу, приговаривая:
— Идиот! Идиот! Идиот!
Он все еще не мог понять, что произошло, лишь знал, что был напуган до смерти и что никогда еще не разговаривал ни с кем прекраснее Сван. Он хотел произвести на нее впечатление, но сейчас чувствовал себя так, словно прошел босиком по коровьей лепешке.
— Идиот, идиот, идиот! — твердил Робин. Конечно, он встречал не так уж много девушек, — честно говоря, их вообще не было среди его знакомых. Он представления не имел, как с ними держаться. Они были для него точно пришельцы с других планет. Как с ними разговаривать и не… и не становиться крикливым болваном?
«Ну вот, — сказал себе Робин, — теперь все хуже некуда!»
У него внутри по-прежнему все дрожало и болел желудок. А когда он закрывал глаза, то перед ним возникала Сван, лучезарная, как прекрасная мечта. С первого дня, с той минуты, как он увидел ее спящую, он не мог выбросить ее из головы.
«Я люблю ее», — подумал Робин.
Он слышал о любви, но понятия не имел, что любовь вызывает головокружение, тошноту и дрожь одновременно. И он твердил про себя: «Я люблю ее».
Не зная, кричать или плакать, Робин стоял неподвижно, глядя в огонь, и не видел ничего, кроме лица Сван.
— Кажется, я только что слышала, как стрела пронзила два сердца, соединив их, — сказала Анна мистеру Половски, и они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Глава 73
Штурм крепости

Человек с лицом, похожим на голый череп, остановился перед джипом и поднял мегафон. Сверкая острыми зубами, он кричал:
— Убить их! Убить! Убить!
Рев Маклина перекрыли вопли и автоматные очереди, а под конец — грохот машин: более шестисот грузовиков, джипов и фургонов двинулись по захваченной земле к крепости Спасителя. В сером тусклом свете заклубился дым, на занятой оккупантами земле разгорались огни: горело около двух сотен машин, выведенных из строя во время первых двух волн штурма. Искалеченные тела мертвых и умирающих солдат «АСВ» усеяли растрескавшийся бетон, а вскоре начался новый приступ агонии, когда колеса в третий раз покатились по раненым.
— Убить их! Убить их всех! — кричал Маклин, указывая правой рукой в черной перчатке с торчащими из ладони гвоздями на машины-чудовища и горящие руины.
Сотни пехотинцев, вооруженных ружьями, пистолетами и бутылками с коктейлем Молотова, двигались перед цепью фургонов. Они шли полукругом, приближаясь к трем ощетинившимся оружием рядам грузовиков, машин и трейлеров «Американской верности», ожидавших грозной атаки так же, как они ожидали две предыдущие. Земля вокруг была усеяна трупами «верных» и множеством фургонов, которые горели и все еще взрывались от растекшегося по земле дизельного топлива.
Едкий дым расползался, наполняя воздух. Но Маклин смотрел на крепость Спасителя и ухмылялся, потому что знал: «верные» не смогут выстоять против «Армии совершенных воинов». Они падут — если не во время третьей атаки, то во время четвертой, или пятой, или шестой, или седьмой. Бой продолжится до победного конца, и Маклин не сомневался в этом. Сегодня он победит и заставит Спасителя встать на колени и целовать его сапоги, а потом разобьет ему лицо.
— Жми вперед! — крикнул Маклин своему шоферу, и Джад Лоури вздрогнул.
Он не мог смотреть в лицо полковнику, и чем ближе они подъезжали на джипе к линии машин, тем меньше он понимал, кого боится сильнее: вопящей злобной твари, которой стал Маклин, или стрелков «Американской верности».
— Вперед! Вперед! Продолжать наступление! — командовал Маклин солдатам, обводя взглядом ряды, высматривая малейшие признаки колебания. — Они вот-вот сдадутся! — кричал он. — Вперед! Продолжайте движение!
Маклин услышал гудение клаксона и, оглянувшись, увидел ярко-красный переделанный «кадиллак» с бронированным ветровым стеклом, несущийся мимо других машин прямо к передовой. У водителя были длинные вьющиеся светлые волосы, а к отверстию в крыше «кадиллака», откуда высовывалось дуло пулемета, припал карлик.
— Ближе, лейтенант! — приказал Маклин. — Нужно занять место в первом ряду!
«О боже!» — подумал Лоури. Он вспотел от страха. Одно дело — атаковать горстку фермеров, вооруженных мотыгами и лопатами, и совсем другое — штурмовать каменную крепость, где засела тяжелая артиллерия!
«Американская верность» продолжала обстреливать наступающие на нее грузовики и фургоны «АСВ». Маклин знал, что все его офицеры ведут батальоны. Где-то справа, в собственном джипе, гнал в бой две сотни человек и более пятидесяти бронемашин Роланд Кронингер. Капитаны Карр, Уилсон и Сэттерли, лейтенанты Тэтчер и Мейерс, сержанты Маккоуэн, Арнольд, Беннинг и Бьюфорд — все его доверенные офицеры — были на своих местах, настроенные на победу.
Маклин пришел к выводу, что прорыв обороны Спасителя был просто вопросом дисциплины и контроля. Не важно, сколько погибнет солдат «АСВ» или сколько взорвется и сгорит машин, — это проверка его дисциплины и контроля. И он поклялся, что скорее уложит в бою всех солдат до последнего, чем позволит Спасителю победить.
Он знал, что отчасти повредился рассудком, когда маска треснула и он взглянул на себя в зеркало. Но сейчас он был в полном порядке, потому что приступ безумия прошел и полковник Маклин увидел, что теперь у него лицо Солдата-Тени. Они стали едины. Это было чудо, и Маклин понял, что Бог на стороне «Армии совершенных воинов».
Усмехнувшись, он по-звериному зарычал в усилитель:
— Продолжать наступление! Дисциплина и контроль!
Заговорил другой голос. Глухое «бум!» — и Маклин увидел вспышку оранжевого света у забаррикадированного въезда на площадку. Следом раздался высокий пронзительный звук, который, казалось, прокатился над головой Маклина. Примерно в семидесяти ярдах позади него взрыв взметнул куски бетона и искореженного металла — остатки разбитого фургона.
— Вперед! — скомандовал Маклин.
У «Американской верности» могут быть танки, подумал он, но они ни черта не знают о траектории полета снаряда.
Еще один снаряд просвистел в воздухе и взорвался в лагере. А затем на линию обороны «Американской верности» обрушился шквал огня. Пули высекали искры из бетона и рикошетом отлетали от бронемашин. На земле остались убитые и раненые.
Маклин закричал:
— В атаку! В атаку! Не прекращать огонь!
Приказ был подхвачен другими офицерами, и почти сразу же затрещали пулеметы, пистолеты и автоматы, нацеленные на заграждения в полосе вражеской защиты. Передовые машины «ACB» устремились вперед, набирая скорость, чтобы ворваться на площадку. На стоянке, взметнув фонтан дыма и булыжников и заставив вздрогнуть землю, упал третий танковый снаряд. Несколько тяжелых машин «Верности» рванулись следом. Грузовики и бронемашины обеих армий помчались навстречу друг другу, и грянула страшная музыка битвы — визг покрышек, скрежет металла и оглушительный грохот взрывов.
— В атаку! Убить их всех! — продолжал кричать Маклин солдатам, а Джад Лоури, рывками подавая джип то вперед, то назад, лавировал между трупами и обломками. Глаза Лоури лезли из орбит, холодный пот покрывал лицо. По ветровому стеклу скользнула пуля, и Лоури почувствовал ее движение, как щелчок камертона.
По площадке зигзагом прошла пулеметная очередь, и полдюжины солдат «АСВ» закружились, как танцоры в безумной пляске. Маклин отбросил мегафон, выхватил из кобуры на поясе кольт и стал стрелять в солдат «Верности», пока те дрались на защитной полосе в водовороте тел, среди буксующих машин, взрывов и горевших обломков. Столкнулось много автомобилей, грузовики громоздились друг на друга так, что стоянка походила на место крупной аварии.
Два грузовика врезались прямо перед джипом, и Лоури ударил по тормозам и одновременно выкрутил руль, и джип занесло. При этом под колеса попали двое, и Лоури не знал, были это солдаты «АСВ» или «Верности». Все перемешалось и сошло с ума, воздух был полон искр и слепящего дыма. Сквозь крики и визги Лоури слышал смех Маклина.
В свете фар джипа вдруг возник человек с пистолетом, и Лоури сбил его. Сбоку в джип летели пули, слева взорвалась машина «АСВ», и из нее вышвырнуло водителя, еще сжимавшего горящий руль.
Между техникой была зажата пехота, вступившая в яростную рукопашную схватку. Лоури свернул в сторону, чтобы уклониться от горящего грузовика. Он услышал пронзительный свист снаряда, и внутри у него все сжалось.
— Сматываемся! — крикнул он и яростно крутанул руль вправо. Джип рванул вперед, наехав на двух солдат, сцепившихся на бетоне. Трассирующая пуля сильно ударила в крыло машины, и Лоури услышал собственный всхлип.
— Лейтенант! Поверните джип обратно! — приказал Маклин.
Больше он ничего не успел сказать. Земля вдруг содрогнулась, примерно в десяти футах перед джипом появилась ослепительная белая вспышка. Машина вздрогнула и встала на дыбы, как испуганная лошадь. Маклин услышал приглушенный вскрик Лоури, а потом сам подпрыгнул, спасая свою жизнь, когда ударная волна настигла его и едва не сорвала с него мундир. Полковник ударился плечом о бетон, раздался визг шин и грохот: джип врезался в другую машину.
Следующее, что осознал полковник, уже вскочив на ноги: его форма и куртка превратились в лохмотья, а сам он смотрит сверху на Джада Лоури. Тот раскинулся на спине среди обломков джипа, дергаясь в судорогах так, будто старался отползти на безопасное место. Голова Лоури превратилась в бесформенную кровавую массу, оставшиеся зубы клацали, как кастаньеты.
В левой руке Маклин держал пистолет. Правая рука-протез с пронзенной гвоздями ладонью все еще была крепко привязана к запястью. По ней ручьем текла кровь, капая с пальцев черной перчатки на бетон. Полковник понял, что ободрал руку от плеча до локтя. Вокруг него кипел бой, солдаты стреляли и дрались, и примерно в четырех дюймах от его правого ботинка пулей выбило кусок камня. Он огляделся, стараясь сообразить, как вернуться в лагерь «АСВ»: без транспорта он стал беспомощным, как последний пехотинец. Вокруг было столько визга, крика и огня, что Маклин не мог думать. Он увидел, как кто-то опрокинул солдата «АСВ» на землю и несколько раз вонзил в него мясницкий нож, и Маклин нажал на спусковой крючок кольта. Выстрелом вражескому солдату выбило мозги.
Отдача, ударившая в руку, вкупе с видом упавшего тела разогнали туман в голове Маклина; он понял, что нужно выбираться, не то его убьют так же, как он только что убил солдата «Верности». Он услышал свист снаряда и ужаснулся. Пригнув голову, полковник побежал, стараясь огибать скопления дерущихся солдат и прыгая через распростертые окровавленные тела.
Взрыв обрушил на него дождь из кусков бетона. Маклин споткнулся, упал, лихорадочно пополз к укрытию — перевернутому автомобилю «АСВ». Там его ждало тело, у которого была снесена выстрелом большая часть лица. Маклин подумал, что это, возможно, сержант Арнольд. В смятении полковник вынул обойму из кольта и заменил ее на новую. Пули со свистом отскакивали от бронированного автомобиля, и он пригнулся к бетону площадки, пытаясь набраться мужества, чтобы продолжить бегство в лагерь.
Сквозь суматоху он услышал крики: «Отходим! Отходим!» Третий штурм провалился.
Он не знал, что пошло не так. К этому времени «Верность» уже должна была оказаться разбитой. Но у них было слишком много людей, слишком много машин, слишком большая огневая мощь. Им нужно было только прочно сидеть в этом проклятом торговом центре. Но должен же быть способ выкурить их оттуда. Должен быть.
Грузовики и машины снова поехали по площадке — обратно. За ними последовали солдаты. Многие были ранены и хромали, время от времени они останавливались, чтобы сделать несколько выстрелов в преследователей, а затем, шатаясь, шли дальше. Маклин заставил себя вскочить и побежать. Оторвавшись от укрытия, он почувствовал, что кто-то дернул его за куртку, и понял: пуля прошла насквозь. Он четыре раза, не целясь, нажал на спуск, а потом кинулся следом за остатками «Армии совершенных воинов». Вокруг него по бетону чиркали пулеметные пули и продолжали умирать люди.
Вернувшись в лагерь, Маклин обнаружил, что капитан Сэттерли уже принимает рапорты уцелевших офицеров, а лейтенант Тэтчер расставляет вдоль границ лагеря наблюдателей, чтобы не пропустить контратаку «Верности». Маклин забрался на крышу бронемашины и осмотрел стоянку. Бойня: среди горящих обломков грудами лежали сотни тел. Среди трупов уже сновали сборщики из «Американской верности», подбирали оружие и боеприпасы. Маклин услышал победные крики, доносившиеся со стороны крепости противника.
— Рано радуетесь! — взревел полковник. — Это еще не конец! — И выпустил по сборщикам последние пули из кольта, но так дрожал, что никак не мог прицелиться.
— Полковник! — Это был капитан Сэттерли. — Мы готовим новую атаку?
— Да! Немедленно! Еще ничего не кончено! Ничего не закончится до тех пор, пока я не прикажу!
— Мы не можем предпринять еще одну лобовую атаку! — заявил другой голос. — Это самоубийство!
— Что? — рявкнул Маклин и посмотрел сверху вниз на того, кто посмел оспаривать его приказы.
Это был Роланд Кронингер в пропитанной кровью куртке. Кровь была чужая: Роланд оставался невредим, грязные повязки все еще закрывали его лицо. Стекла очков были забрызганы кровью.
— Что ты сказал? — взревел Маклин.
— Я сказал, что мы не сможем осуществить еще одно наступление! У нас осталось, возможно, не более трех тысяч человек, способных вести бой! Если мы снова пойдем грудью на пулеметы, мы потеряем еще сотен пять и все равно ничего не добьемся!
— Ты хочешь сказать, у нас нет силы воли, чтобы прорваться, или ее нет только у тебя?
Роланд глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Он никогда раньше не видел такой резни и сейчас был бы мертв, если бы в упор не застрелил одного солдата «Верности».
— Я говорю, что мы должны найти другой способ взять площадку.
— А я говорю, что мы снова будем атаковать. Прямо сейчас, пока они снова не организовали оборону!
— Да кто вам сказал, что она прорвана, черт побери! — закричал Роланд.
Наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых и треском пожара. Маклин свирепо уставился на Роланда. Впервые мальчишка осмелился кричать на него. Вот, пожалуйста, он оспаривает приказы Маклина перед другими офицерами!
— Послушайте меня, — продолжил Кронингер, прежде чем полковник заговорил. — Думаю, я знаю слабое место в их крепости — и не одно. Люки в крышах.
Какое-то время Маклин не отвечал. Взгляд его, устремленный на Роланда, горел злобой.
— Люки, — повторил он. — Люки. Они на крыше. Как мы попадем на эту долбаную крышу? Полетим?
Их пикировку прервал хохот. Альвин Мангрим стоял, прислонившись к искореженному капоту красного «кадиллака». Из треснувшего радиатора с шипением выходил пар. Металл был испещрен следами пуль, из смотровой щели башни сочились ручейки крови. Мангрим усмехался, лоб его был глубоко рассечен металлическими осколками.
— Вы хотите забраться на эту крышу, полковник? Я могу вас туда подсадить.
— Как?
Он вытянул перед собой руки и пошевелил пальцами.
— Я раньше был плотником, — сказал он. — Иисус был плотником. Иисус тоже много знал о ножах. Поэтому его и распяли. Когда я был плотником, я строил собачьи конуры. Только это были не обычные конуры — о нет! Это были замки, в которых жили рыцари. Да, я читал книги о замках и прочей ерунде, потому что хотел, чтобы эти конуры были действительно особенными. В этих книгах попадались интересные вещи.
— Например? — нетерпеливо спросил Роланд.
— Ну… как залезть на крышу. — Мангрим посмотрел на полковника Маклина. — Вы даете мне телефонный провод, колючую проволоку и хорошую крепкую деревяшку и разрешаете мне разобрать несколько разбитых машин. Я вас доставлю на крышу.
— Что вы собираетесь построить?
— Создать, — поправил Мангрим. — Только это займет у меня некоторое время. Мне нужна помощь — стольких людей, скольких вы сможете выделить. Если я получу необходимые детали, то смогу закончить все за три-четыре дня.
— Я спросил, что вы задумали.
Мангрим пожал плечами и сунул руки в карманы.
— Почему бы нам не пойти в ваш трейлер? Я вам нарисую полную картину. Может, здесь околачиваются шпионы.
Взгляд Маклина переместился в сторону крепости Спасителя. Он увидел, как сборщики пристреливают раненых солдат «АСВ», а потом обирают тела, и с трудом сдержал стон разочарования.
«Дело не кончено, — поклялся полковник. — Не кончено до тех пор, пока я не сказал, что это так».
Он слез с бронемашины и обратился к Альвину Мангриму:
— Покажите мне, что вы хотите построить.

Глава 74
Берлога

— Что ж, — сказал Джош, — думаю, мы сумеем отстроить ее заново.
Он почувствовал, как Глория прижалась к нему и склонила голову ему на плечо. Он обнял ее. Они стояли у развалин сгоревшей церкви.
— У нас получится, — сказал Джош. — Конечно, не сразу… Это будет не завтра и не на следующей неделе, но мы это сделаем. Может быть, она выйдет не такая, как раньше, возможно, хуже, чем была, а возможно, и лучше. — Он слегка сжал ее плечи. — Да?
Глория кивнула.
— Да, — ответила она, не глядя на него, и голос у нее сорвался от волнения. Потом она запрокинула лицо со следами слез, подняла руку и медленно дотронулась до маски Иова.
— Ты прекрасный человек, Джош, — тихо сказала она. — Даже сейчас. Даже такой. Даже если это у тебя никогда не сойдет, ты все равно будешь для меня прекрасней всех.
— Ну, я не ахти что. И никогда не был красавцем. Тебе бы посмотреть на меня, когда я занимался борьбой. Знаешь, как меня называли? Черный Франкенштейн. Теперь я этому вполне соответствую.
— Нет. И не думаю, что это когда-то было.
Пальцы Глории прошлись по рубцам и впадинам на его лице, потом рука снова опустилась.
— Я люблю тебя, Джош, — сказала она, и голос ее дрогнул, но глаза медного цвета смотрели решительно и честно.
Он хотел было ответить, но подумал о Рози и мальчиках. Это было так давно! Так давно… Скитаются ли они где-нибудь в поисках еды и крова, или они лишь призраки, живущие в его воспоминаниях? Было мучительно не знать, живы ли они, но, посмотрев в лицо Глории, Джош понял, что, возможно, он этого так никогда и не узнает. Будет ли бессердечием и предательством похоронить надежду на то, что Рози и его сыновья, возможно, живы, или это будет трезвый взгляд на случившееся? Он был уверен в одном: он хочет остаться в стране живых, а не странствовать по склепам погибших.
Джош обнял Глорию и сильнее прижал к себе. Он почувствовал сквозь куртку ее выпирающие кости и остро затосковал о том дне, когда будет собран урожай.
Еще Хатчинс страстно хотел видеть обоими глазами и снова получить возможность глубоко дышать. Он надеялся, что скоро маска Иова с него сойдет, как у Сестры прошлой ночью, но к надежде примешивался страх. Каким он станет? А что, если это окажется лицо незнакомца? Но сейчас он чувствовал себя прекрасно, никаких признаков лихорадки не было.
В стороне, футах в четырех от себя, Джош увидел что-то в замерзшей луже. Живот у него свело, и он тихо сказал:
— Глория, иди-ка домой. Я приду через несколько минут.
Она в недоумении отстранилась:
— Что случилось?
— Ничего. Ты иди. Я немного прогуляюсь, попробую прикинуть, как ее можно восстановить.
— Я останусь с тобой.
— Нет, — твердо сказал Джош. — Иди домой. Мне нужно немного побыть одному.
— Ладно, — согласилась Глория. Она направилась было к дороге, но снова повернулась к нему. — Тебе не нужно говорить, что ты любишь меня. Ничего страшного, если это не так. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я чувствую.
— Да, — сдавленно, напряженно откликнулся Джош.
Глория задержала на нем взгляд еще на несколько секунд, а потом пошла домой.
Когда она скрылась, Джош наклонился и, сломав ледяную корку, вытащил из лужи то, что в ней лежало.
Это был обрывок шерстяной ткани, испещренный темно-бурыми пятнами.
Джош знал, откуда это.
Пальто Джина Скалли.
Он стиснул в руке окровавленный лоскут и выпрямился. Повернув голову, осмотрел землю вокруг. Еще один кусок клетчатой ткани лежал поодаль, в проулке, который вел к развалинам. Джош поднял и его, а потом увидел перед собой третий и четвертый, оба в кровавых пятнах. Землю вокруг, как клетчатый снег, устилали обрывки пальто Джина Скалли.
«Его схватило какое-то животное, — подумал Джош. — Что бы это ни было, оно разорвало его на клочки».
На самом деле он знал, что дикие животные тут ни при чем. Это был зверь совсем иного рода — возможно, принявший обличье калеки в красной коляске или черного джентльмена с серебряным зубом. Либо Скалли нашел человека с алым глазом — либо его нашли.
«Иди за подмогой, — сказал себе Джош. — Иди за Полом и Сестрой и возьми, ради бога, винтовку!»
Но он продолжал собирать маленькие кусочки клетчатой ткани, хотя сердце у него отчаянно колотилось, а в горле пересохло. На земле валялся разный хлам. Джош прошел по проулку дальше, и перед ним возникла крыса размером с персидскую кошку, сверкнула на него глазами-бусинками и скользнула в какую-то дыру. Джош услышал вокруг себя легкое попискивание и шуршание. Он знал, что эта часть Мериз-Реста наводнена грызунами.
Он увидел на земле замерзшие пятна крови. Они привели его — пришлось пройти еще около пятнадцати футов — к круглому куску жести у развалин неровного кирпичного фундамента церкви. На жести тоже обнаружилась кровь. Джош опять увидел обрывки клетчатой ткани. Он уперся ногой в жестяной круг, величиной и формой напоминавший крышку люка, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Затем резко оттолкнул железку в сторону и отпрянул.
Открылся лаз, прорытый под фундаментом церкви. Оттуда исходила холодная кислая вонь, от которой у Джоша по телу побежали мурашки.
«Нашел», — было первой мыслью Джоша.
А второй — «Убирайся отсюда к чертям собачьим! Беги, дурак несчастный!»
Но он медлил, глядя в дыру. Ни звука, ни движения.
«Там пусто, — понял Джош. — Он ушел!»
Хатчинс осторожно шагнул к дыре. Потом сделал еще шаг. И еще. Остановился над ней, вслушиваясь. По-прежнему ни звука, ни движения.
Берлога была пуста. Человек с алым глазом ушел. После того как Сван встретилась с ним лицом к лицу, он, должно быть, покинул Мериз-Рест. «Слава богу!» — прошептал Джош.
Позади что-то прошуршало.
Джош обернулся, вскинув руки, чтобы отразить удар.
На картонной коробке, скаля зубы, сидела крыса. Она завизжала и забормотала, как помещик, возмущенный вторжением на свою территорию.
— Тихо ты, сво… — произнес Джош.
Две руки — одна черная, другая белая — высунулись из люка и схватили Джоша за лодыжки. Джош не успел закричать: упал на землю и задохнулся от удара. Изумленный, он старался освободиться, ухватиться за мерзлую землю вокруг дыры, но руки, маленькими обручами сжимавшие его лодыжки, тащили его вглубь.
Джош уже наполовину очутился внутри, когда полностью осознал, что произошло. Он забился, работая руками и ногами, но пальцы только сильнее сжимались. Он почувствовал запах гари, стал извиваться и увидел голубые языки пламени, плясавшие на руках того, кто напал на него. Кожу Джоша опалило, он почувствовал, что ладони, которые держат его, влажные и липкие, как растопленные восковые перчатки.
Но в следующее мгновение языки пламени померкли и пропали. Руки стали холодными и утянули Джоша в темноту.
Его лодыжки отпустили. Джош стал брыкаться и почувствовал, что его левая нога в кого-то попала. На него навалилось холодное тяжелое тело — больше похожее на мешок льда. Но колено, которое давило ему на горло, стараясь сломать шею, было достаточно крепким. На плечи и грудь Джоша сыпались удары. Он схватился руками за холодное горло, и пальцы попали во что-то похожее на сырую замазку. Кулаки твари гуляли по голове и лицу Джоша, но сквозь маску Иова не могли нанести никаких повреждений. У него зашумело в голове, и он почти терял сознание. Он знал, что выбор у него простой: дать бой — или погибнуть.
Джош ударил справа в челюсть врага и сразу же замахнулся левым кулаком, чтобы обрушить его противнику в висок. Послышалось хрюканье — скорее удивленное, чем болезненное, — и тяжесть свалилась с Джоша. Он смог встать на колени и вдохнуть.
Холодная рука змеей обвила его шею сзади. Джош подался назад, схватил ее за пальцы и вывернул под ужасным углом. Но кости вдруг оказались как проволока — они гнулись, но не ломались. Напрягая все силы, Джош вскочил и метнулся назад, прижав человека с алым глазом к стене из шероховатого кирпича. Холодная рука соскользнула, и Джош попытался выбраться из люка.
Его снова схватили и потащили вниз, в темноту. Завязалась отчаянная борьба, и Джош увидел, как вспыхивают готовые загореться руки этого человека. Но, видимо, что-то не получалось. Джош почувствовал какой-то запах — нечто среднее между запахом зажженной спички и плавящейся свечки. Человек ударил Джоша ногой в живот и свалил его. Когда Джош снова поднялся, толчок в плечо, похожий на удар молотом, чуть не вырвал ему руку и отбросил его в грязь.
Хатчинс вывернулся, чтобы оказаться лицом к противнику. Изо рта у него шла кровь, а силы быстро убывали. Он увидел мерцание огня, и обе руки снова вспыхнули. В этом голубом свете он рассмотрел физиономию того, кто напал на него, — кошмарную маску, а на ней — бесформенный рот, который выплевывал дохлых мух, как выбитые зубы.
Горящие руки приблизились к лицу Джоша, и вдруг одна из них зашипела и погасла, как уголек, залитый водой. Другая тоже стала тлеть.
В грязи рядом с Джошем что-то лежало. Он увидел окровавленную груду плоти и сломанных костей, а вокруг — куртки, брюки, свитера, обувь, шапки. Рядом стояла красная детская коляска.
Джош оглянулся на человека с алым глазом, который был также мистером Добро Пожаловать. Горящая рука почти погасла. Человек смотрел на умирающее пламя глазами, которые на человеческом лице назвали бы безумными.
«Гад не так силен, как раньше», — понял Джош.
Он потянулся за коляской, схватил ее и запустил в монстра. Раздался страшный вопль. Когда человек с алым глазом отшатнулся, последние языки пламени погасли. Джош увидел серый свет и пополз к дыре.
Хатчинс был примерно в трех футах от нее, когда сломанную коляску швырнуло ему в голову. За секунду он вспомнил, как однажды его выкинули с ринга в Гейнсвилле и приложили о бетонный пол. Затем он лежал неподвижно.
Джош очнулся — он не знал, сколько времени прошло, — от звука пронзительного хихиканья. Двигаться он не мог и решил, что все кости у него переломаны.
Смеялись в десяти-пятнадцати футах от него. Хихиканье стало тише и перешло в фырканье, которое превратилось в какой-то чужой язык. Джош подумал, что это, должно быть, немецкий. Последовали фрагменты на других языках — китайском, французском, датском, испанском и каких-то диалектах, которые выскакивали один за другим. Потом ужасный грубый голос заговорил по-английски с сильным южным акцентом:
— Всегда ходил один… всегда ходил один… всегда… всегда…
Джош мысленно обследовал свое тело, пытаясь обнаружить, что работает, а что нет. Правая рука омертвела — вероятно, была сломана. В ребрах и плечах пульсировала боль. Но он знал, что ему повезло: удар, который ему достался, мог бы проломить череп, не будь маска Иова такой толстой.
Голос изменился, перейдя в певучий говор, который Джош не мог понять, затем опять зазвучал английский — на сей раз с мягким акцентом жителя Среднего Запада:
— Ведьма… ведьма… она умрет… но не от моей руки… О нет… не от моей руки…
Хатчинс медленно попытался повернуть голову. Боль прострелила ему спину, но шея все-таки двигалась. Он постепенно обернулся к бредящему существу, скорчившемуся в грязи на другой стороне берлоги.
Человек с алым глазом смотрел на свою правую руку, по пальцам которой бегали бледно-голубые язычки пламени. Лицо его было диким сочетанием различных масок. Чудесные светлые волосы смешивались с грубыми черными, один глаз был голубой, а другой карий, верхняя челюсть выступающая, а нижняя — втянутая.
— Не от моей руки, — сказал он. — Я заставлю их сделать это. — Подбородок у него удлинился, порос щетиной, которая за несколько секунд превратилась в рыжую бороду и так же быстро исчезла. — Я найду способ заставить их сделать это.
Рука человека задрожала, сжалась в крепкий кулак, и маленькие голубые язычки исчезли.
Джош стиснул зубы и пополз к серому свету — медленно, с трудом. Он замер, снова услышав шепот этого человека: «Мы пляшем вокруг кактуса в пять часов утра…» Затем все перешло в невнятное бормотание.
Хатчинс пробирался вперед. Ближе к отверстию. Ближе.
— Беги, — сказал человек с алым глазом высоким, усталым голосом.
Сердце у Джоша застучало, потому что он знал: чудовище в темноте разговаривает с ним.
— Давай. Беги, — продолжал монстр. — Скажи ей, что я сделаю это… Сделаю руками самих же людей. Скажи ей… Скажи ей…
Джош пополз наверх, к свету.
— Скажи ей… Я всегда ходил один.
Когда Джош поспешно выбрался из люка, ребра у него жутко болели и он чудом не потерял сознание, но он знал, что нужно удирать, иначе он превратится в мертвое мясо.
И он полз, не обращая внимания на суетившихся вокруг крыс. Холод пробирал его до самых костей. Джош со страхом ждал, что человек с алым глазом схватит его. Но ничего не произошло. Он понял, что его жизнь спасена — то ли потому, что человек с алым глазом ослаб, выдохся, то ли потому, что хотел, чтобы его слова дошли до Сван.
«Скажи ей, что я сделаю это руками самих же людей».
Джош постарался встать, но снова упал ничком. Прошла минута или две, прежде чем он сумел собрать всю свою волю и подняться на колени, а затем все-таки встал, как дряхлый трясущийся старик.
Шатаясь, он двинулся по переулку к костру у хижины Глории. Но силы оставили его, и он рухнул на землю, словно огромное срубленное дерево, и не увидел, как Робин и мистер Половски бегут к нему.

Часть тринадцатая
Пятизвездный генерал

Глава 75
Бесплодная земля

Роланд Кронингер поднес к глазам бинокль. В морозном воздухе кружил снег и уже почти засыпал трупы и разбитые машины. У въезда в торговый центр горели костры. Роланд знал: солдаты «Верности» тоже несут сторожевую службу.
Он услышал медленный раскат грома, в тучах пробилось острие голубой молнии. Окинув взглядом площадку, он обнаружил замерзшую руку, торчавшую из сугроба, груду смерзшихся тел, серое лицо юноши, глядящего в темноту.
«Бесплодная земля, — подумал Роланд. — Да. Бесплодная земля».
Опустив бинокль, он прислонился к бронемашине, которая прикрывала его от снайпера. Ветер донес стук молотков. «Бесплодная земля». Вот что это была за последняя Божья молитва! Он старался припомнить, где слышал ее раньше, только тогда это была не молитва — и слышал ее не сэр Роланд. Это было воспоминание ребенка Роланда. Нет, не молитва. Это были стихи.
Он проснулся утром в своем черном трейлере и вспомнил мисс Эдну Меррит. Она была учительницей английского — одна из тех старых дев, которые словно родились шестидесятилетними. Там, во Флагстаффе, она преподавала старшеклассникам начальный курс английской литературы. Роланд увидел мисс Меррит с раскрытым томиком «Нового Оксфордского сборника английской поэзии» в руках.
— Сейчас я прочту стихи, — объявила мисс Эдна Меррит таким сухим голосом, что по сравнению с ним пыль показалась бы сырой. Скосив глаза сначала налево, а потом направо, чтобы убедиться, что класс внимательно слушает, она начала читать:

Вот Белладонна, Владычица Скал,
Владычица обстоятельств.
Вот человек с тремя опорами, вот Колесо,
А вот одноглазый купец, эта карта —
Пустая — то, что купец несет за спиной,
От меня это скрыто. Но я не вижу
Повешенного. Ваша смерть от воды.

Окончив читать, мисс Меррит объявила, что весь класс будет писать рефераты по проблемам, затронутым в поэме Томаса Элиота «Бесплодная земля», отрывок из которой она сейчас прочитала.
Он получил за ту работу «отлично». Мисс Эдна Меррит красными чернилами написала на титульном листе: «Отлично. Заметны интерес и рассудительность». Он же счел, что это доказывает, какой он замечательный подлец.
«Косточки старой мисс Эдны, наверное, давно уже сгнили, — размышлял Роланд, разглядывая парковку. — Бьюсь об заклад, ее съели черви».
Его занимали два обстоятельства. Во-первых, брат Тимоти — безумец, который ведет «Американскую верность» в Западную Виргинию в поисках призрачной мечты, а во-вторых, то, что на горе Уорик живет кто-то, кто называет себя Богом и декламирует стихи. Возможно, у него там спрятаны книги. Но Роланд припомнил нечто, что его озадачило. Еще там, в Саттоне, брат Гэри сказал, что Бог показал ему черный ящик и серебряный ключ и рассказал, каким будет конец света.
«Черный ящик и серебряный ключ, — подумал Роланд, — что бы это значило?»
Он опустил бинокль и вслушался в перестук молотков, затем обернулся, чтобы взглянуть за пределы лагеря. Примерно в миле в стороне, вне поля зрения часовых «Верности», при свете костров сооружалось творение Альвина Мангрима. Работа продолжалась три дня и три ночи, полковник Маклин снабжал Мангрима всем необходимым. Из-за сильного снегопада Роланду ничего не было видно, но он знал, что это. Чертовски простая штука, но сам он никогда бы не додумался до нее, а если бы даже додумался, не знал бы, как ее сделать. Он не любил Альвина Мангрима и не доверял ему, но признавал, что тот умен. Если такая штука годилась для средневековой армии, то она наверняка годилась и для «Армии совершенных воинов».
Роланд знал, что Спаситель наверняка нервничает, задаваясь вопросом, когда будет следующая атака. Должно быть, они сейчас громко распевают свои псалмы.
Боль обожгла лицо Роланда, и он прижал ладони к повязке. Изо рта вылетел дрожащий стон. Он подумал, что голова его сейчас взорвется. А потом почувствовал, что наросты под повязкой шевелятся и набухают, как кипящая магма под коркой вулкана. От боли и ужаса Роланд зашатался: вся левая сторона его лица вспухла, вздулась, срывая повязку. Обезумев, он прижал руки к щекам, чтобы удержать бинты. Вспомнив куски треснувшей маски на подушке Короля и то, что открылось под ними, он заплакал, как ребенок.
Боль убывала. Движение под повязкой прекратилось. Потом все закончилось, и Роланд почувствовал себя нормально. Лицо его не треснуло, с ним все было в порядке. В этот раз приступ боли оказался короче, чем обычно. То, что случилось с полковником Маклином, — исключение, а не правило, сказал себе Роланд. С ним самим такого не произойдет. Он согласен был носить повязки всю оставшуюся жизнь.
Он подождал, пока уймется дрожь. Не нужно, чтобы его видели таким, он же офицер. Потом решительно зашагал к трейлеру Маклина.
Полковник сидел за рабочим столом и просматривал рапорты капитана Сэттерли о запасах топлива и боеприпасов, которые быстро сокращались.
— Войдите, — пригласил Маклин, когда Роланд постучал.
Он вошел.
— Закрой дверь, — сказал полковник.
Роланд стоял перед столом, со страхом ожидая, когда Маклин оторвется от своего занятия. Лицо как у скелета, выступающие скулы, вздутые вены и рельефные мышцы — Маклин был похож на смерть.
— Чего ты хотел? — спросил он, занятый безжалостными цифрами.
— Все почти готово, — доложил Роланд.
— Эта машина? Да? И что же?
— Когда она будет достроена, мы пойдем на штурм?
Полковник отложил карандаш.
— Обязательно. Если, конечно же, вы разрешите мне атаковать, капитан.
Роланд знал, что Маклина еще уязвляет их несогласие. Сейчас наступило время заделать трещину, возникшую в отношениях, ведь Роланд любил Короля. Кроме того, он не хотел, чтобы Альвин Мангрим занял его место.
— Я хочу извиниться, — сказал Роланд. — Я нарушил субординацию.
— Мы могли разбить их! — мстительно огрызнулся Маклин. — Нужна была только еще одна атака! Мы могли разбить их в тот же день!
Кронингер опустил глаза в знак покорности, но он отлично знал, что еще одна лобовая атака привела бы только к гибели солдат.
— Да, сэр.
— Если бы кто-нибудь другой говорил со мной так, я бы пристрелил его на месте! Вы были не правы, капитан! Посмотрите на эти чертовы цифры! — Маклин толкнул бумаги к Роланду, и они слетели со стола. — Посмотрите, сколько у нас осталось бензина! Посмотрите на опись боеприпасов! Хотите узнать, сколько у нас еды? Мы здесь сидим и голодаем, а могли бы уже три дня назад получить провиант «Верности»! Если бы мы тогда атаковали!
Он стукнул по столу рукой в черной перчатке, и керосиновая лампа подпрыгнула.
— Это ваша вина, капитан! Не моя! — злился Маклин. — Я хотел атаковать! Я верил в свою «Армию совершенных воинов»! Идите! Убирайтесь!
Роланд не двинулся с места.
— Я отдал вам приказ, капитан!
— У меня есть просьба, — тихо сказал Роланд.
— Ты не в том положении, чтобы о чем-то просить!
— Я бы хотел попросить, — упрямо продолжал Роланд, — чтобы, когда мы начнем прорыв, я повел в атаку первую волну.
— Ее поведет капитан Карр.
— Я знаю, вы дали ему разрешение. Но я прошу вас изменить приказ. Я хочу вести первую волну.
— Вести первую атакующую цепь — большая честь. Думаю, ты ее недостоин. Согласен?
Полковник умолк и откинулся на спинку кресла.
— Ты никогда раньше не выражал желания возглавлять атаку. Почему именно сейчас?..
— Я хочу найти одного человека и захватить его в плен.
— Интересно, кого?
— Он называет себя братом Тимоти, — ответил Роланд. — Мне он нужен живым.
— Мы не берем пленных. Никто не должен остаться в живых.
— Черный ящик и серебряный ключ, — сказал Роланд.
— Что?
— Бог показал брату Тимоти черный ящик и серебряный ключ и рассказал, каким будет конец света. Я хочу побольше узнать о том, что, по словам брата Тимоти, он видел на вершине горы.
— Ты спятил? Или тебе промыли мозги, пока ты был у них?
— Я согласен: брат Тимоти, возможно, не в своем уме, — сказал Роланд, сохраняя самообладание. — А если нет — кто тогда называет себя богом? И что это за черный ящик и серебряный ключ?
— Их не существует.
— Возможно. Возможно, и горы Уорик тоже нет. А если они существуют? Брат Тимоти, пожалуй, единственный, кто знает, как их найти. Мне кажется, стоит постараться взять его в плен.
— Зачем? Чтобы «Армия совершенных воинов» тоже отправилась искать бога?
— Нет. Но я хочу повести в атаку первую колонну и хочу, чтобы брата Тимоти взяли живым.
Роланд знал, что его слова звучат как приказ, но ему было все равно. Он пристально смотрел на Короля.
Наступила тишина. Левая ладонь Маклина сжалась в кулак, потом медленно разжалась.
— Я подумаю.
— Я хочу узнать ответ сейчас.
Маклин подался вперед, скривив рот в ужасной улыбке:
— Не торопи меня, Роланд. Я не выношу, когда меня торопят. Даже ты.
— Брата Тимоти, — сказал Роланд, — обязательно нужно взять живым. Можно убить любого другого. Но не его. Я хочу, чтобы он мог ответить на вопросы о черном ящике и серебряном ключе.
Маклин поднялся, как черный циклон, медленно выпрямляясь. Но ответить не успел — в дверь трейлера постучали.
— Ну что еще? — закричал Маклин.
Дверь открылась, вошел сержант Беннинг. Он немедленно почувствовал напряжение в воздухе.
— Э-э… Сообщение от капрала Мангрима, сэр.
— Слушаю.
— Он говорит, что все готово. Хочет, чтобы вы пришли посмотреть.
— Скажите, я буду через пять минут.
— Есть, сэр. — Беннинг стал поворачиваться.
— Сержант, — вмешался Роланд. — Скажите ему, что мы будем через пять минут.
— Э… да, сэр. — Беннинг быстро взглянул на полковника и поспешно вышел.
Маклин кипел холодной яростью:
— Ходишь по краю, Роланд! Смотри не оступись!
— Вы ничего мне не сделаете. Не сможете. Я помог вам построить все это. Я помог вам собрать все это. Если бы я не ампутировал вам руку в «Доме Земли», вы бы давно уже истлели. Если бы я не посоветовал вам использовать наркотики для торговли, мы бы все еще были никем. Если бы я не убил Фредди Кемпку, не было бы «Армии совершенных воинов». Вы спрашивали моего совета и делали то, что я говорил. Так было всегда. Солдаты подчиняются вам, но вы подчиняетесь мне. — Роланд улыбнулся, повязки натянулись. Он увидел, как в глазах Короля промелькнула неуверенность — нет, слабость. И все понял. — Я всегда добывал оперативную информацию и находил поселения, на которые следовало нападать. Вы даже не можете распределить запасы так, чтобы не пропасть.
— Ты… маленькая сволочь, — удалось выговорить Маклину. — Я… тебя… расстреляю…
— Не расстреляете. Вы всегда говорили, что я ваша правая рука. И я этому верил. Но на самом деле все было иначе. Вы — моя правая рука. Это я настоящий Король, а вам просто позволяю носить корону.
— Убирайся… убирайся… убирайся… — Маклину стало плохо, и он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Ты мне не нужен! И никогда не был нужен.
— Я всегда был вам нужен. И нужен сейчас.
— Нет… нет… не нужен. — Маклин затряс головой и отвернулся от Роланда, чувствуя на себе его взгляд, проникавший в душу с хирургической точностью. Он вспомнил глаза тощего паренька, который сидел в конференц-зале «Дома Земли», и вспомнил, что увидел в них что-то свое: решительность, волю и, наконец, хитрость.
— Я по-прежнему останусь Рыцарем Короля, — сказал Роланд. — Мне нравится эта игра. Но отныне мы не будем притворяться, будто не знаем, кто устанавливает правила.
Маклин вдруг поднял правую руку, чтобы ударить Роланда по лицу ладонью с гвоздями. Но Роланд не дрогнул. Скелетообразное лицо Маклина передернуло от гнева, он задрожал, но не ударил. Маклин засипел, точно задыхаясь, как будто из проткнутого шарика выходил воздух, — и комната бешено закрутилась вокруг него. В мозгу полковника раздался глухой, понимающий смех Солдата-Тени. Смех звучал долго, а когда смолк, рука Маклина безвольно упала.
Он стоял, уставясь в пол, думая о грязной яме, где выживали только сильные.
— Надо пойти посмотреть машину Мангрима, — предложил Роланд, и теперь его голос звучал мягко, совсем как у мальчика. — Я довезу вас в своем джипе.
Маклин не ответил. Но когда Роланд повернулся и пошел к двери, полковник последовал за ним, как собачонка, усмиренная новым хозяином.

Глава 76
Награда Роланда

Машины «Армии совершенных воинов» с погашенными фарами в три ряда медленно двигались по парковке. Завывающий ветер нес потоки слепящего снега, дальше девяти-десяти футов не было видно ни зги, но снежная буря не помешала «АСВ» с помощью двух из имеющихся трех бульдозеров расчистить часть завалов на площадке. Замерзшие трупы и покореженный металл собрали в огромные кучи по обе стороны того, что пехота «АСВ» называла теперь Долиной смерти.
Роланд ехал в джипе в середине первого ряда, за рулем сидел сержант Маккоуэн. Под курткой у Роланда висела кобура с пистолетом девятимиллиметрового калибра, а на боку — автомат М-16. Возле правого ботинка лежала ракетница и две красные ракеты.
Он знал: это будет отличный денек.
Солдаты ехали на капотах, кузовах и крыльях машин, своим весом увеличивая силу сцепления. За передовыми колоннами следовало еще около тысячи двухсот солдат. Левым флангом командовал капитан Карр, правым — капитан Уилсон. Оба они вместе с другими офицерами, занятыми в операции «Распятие», несколько раз проработали с Роландом план боя, и Роланд четко дал им понять, чего ожидает. Никаких колебаний после сигнала, маневры выполнять точно, как наметил Кронингер. Отступления не будет, сказал он им: кто первым вякнет про отступление, будет расстрелян на месте. И пока отдавались приказы, а планы просматривались снова и снова, полковник Маклин молча сидел за своим столом.
«О да! — подумал Роланд, разгоряченный острой смесью возбуждения и страха. — Денек будет хороший!»
Машины двигались фут за футом, шум их моторов заглушался свистом ветра.
Роланд стер наледь со стекол очков. Солдаты первой колонны слезли с капотов и крыльев машин и поползли по снегу вперед. Это были разведчики из бригады, созданной Роландом, — небольшие, юркие, способные незаметно подобраться к самой линии обороны «Верности». Роланд подался вперед на сиденье, высматривая костры противника. Как раз сейчас, знал он, разведчики занимают позиции на правом и левом флангах линии обороны. Они первыми откроют огонь, когда будет дан сигнал. Если разведбригаде удастся отвлечь внимание противника, переключив его на правый и левый фланги обороны, то в центре образуется брешь — именно там был намечен прорыв.
Впереди вспыхнул оранжевый огонь — костер на линии обороны. Роланд снова протер очки и увидел слева, примерно в тридцати ярдах, еще один костер. Он поднял ракетницу и вставил ракету. Затем, держа в левой руке вторую ракету, он стал ждать, чтобы волна наступающих прошла еще пять ярдов.
«Пора», — решил Роланд и прицелился выше машин на левом фланге. Он нажал на спусковой крючок, ракетница чихнула. Небо прочертила блестящая малиновая вспышка — прошел первый сигнал. Машины слева начали менять направление, и вся линия повернулась левее. Роланд быстро перезарядил ракетницу и дал второй сигнал правому флангу. Машины замедлили ход и повернули вправо.
Сержант Маккоуэн тоже повернул руль влево. Шины некоторое время буксовали в снегу. Роланд отсчитывал время: «Восемь… семь… шесть…»
Он увидел быструю белую вспышку ружейного огня на краю левого фланга, прямо на линии обороны «Верности», и понял, что разведбригада приступила к работе.
«…Пять… четыре…»
На дальнем участке правого фланга раздались выстрелы. Роланд видел искры — пули рикошетили от металла.
«…Три… два…»
По левую руку от Роланда вдруг включили фары. Слепящие лучи пронзили снежную завесу, высветив часовых «Верности», — до них оставалось не больше десяти ярдов. Мгновением позже зажглись фары и справа. Автоматные пули, выпускаемые в слепой панике часовыми, рыхлили снег в шести футах перед джипом Роланда.
«…Один», — досчитал Роланд.
И нечто массивное — наполовину трактор, наполовину сооружение из средневекового кошмара, — следовавшее в тридцати футах позади командного джипа, вдруг взревело и двинулось вперед, давя трупы и обломки. Его стальная лопата поднялась для защиты от огня. Роланд смотрел, как громадная военная машина, набирая скорость, пронеслась мимо к центру вражеской обороны.
— Вперед! — закричал Роланд. — Вперед! Вперед!
Конструкцию Мангрима приводил в действие бульдозер. Водитель сидел в кабине, прикрытой бронированной плитой. За бульдозером на буксире, привязанная стальными кабелями, на прицепе от грузовика двигалась широкая деревянная платформа. На ней поднимался сложный деревянный каркас из крепких телеграфных столбов, скрепленных воедино, чтобы поддерживать центральную лестницу, которая высилась более чем на семьдесят с лишним футов. Пролеты были взяты из жилых домов в опустевшем районе вокруг торгового центра. Длинная лестница на вершине слегка загибалась вперед и заканчивалась трапом: ее можно было открепить и выдвинуть вперед, как замковый подъемный мост. Снаружи лестницу укрывали колючая проволока и исковерканные куски металла с прорезанными бойницами. Для пущей прочности некоторые телеграфные столбы железными шипами скреплялись с бульдозером.
Роланд знал, что это такое. Он видел такие штуки на картинках в книгах.
Альвин Мангрим построил осадную башню, какие использовались средневековыми армиями для штурма укрепленных крепостей.
Поднятый отвал бульдозера обрушился на бронированный почтовый фургон, расписанный лозунгами вроде «Люби Спасителя» и «Убивай во имя любви», и потащил его вглубь линии обороны. Почтовый фургон навалился на легковушку, и ее сплющило между ним и бронированной «тойотой». Рыча мотором, взрывая черный снег, бульдозер двинулся вперед. Осадная башня закачалась и затрещала, как ревматические суставы, но она была сделана на совесть и выдержала.
И на левом, и на правом фланге линии обороны «Верности» мелькали вспышки выстрелов, но солдаты в центре пришли в замешательство и были отброшены назад. Многие погибли сразу же. В брешь, пробитую бульдозером, с криком бросилась толпа пехотинцев «АСВ». Пули свистели и высекали из металла искры. Загорелась бочка с бензином и взорвалась, осветив поле битвы адским заревом.
Бульдозер разгреб обломки и двинулся дальше. Когда стальной отвал уперся в стену крепости, водитель заглушил мотор и нажал на тормоза. Грузовик с солдатами и десятью бочками бензина прорвался сквозь проход, пробитый бульдозером и осадной башней, и остановился рядом. Пехота открыла огонь — под прикрытием одни солдаты стали выгружать бочки с бензином, а другие потащили катушки с веревками к осадной башне и стали карабкаться по ступенькам. Они освободили трап и выдвинули его вперед; снизу торчали сотни длинных гвоздей. Когда трап упал на место, гвозди впились в снег на крыше. Теперь башню с крышей соединял семидесятифутовый деревянный мост. Один за другим по нему пробегали солдаты. Очутившись на крыше, они стали бросать концы веревок тем, кто подкатывал к стене бочки с бензином. Одну за другой с помощью веревок бочки быстро подняли на крышу.
К осадной башне устремились новые солдаты. Они заняли места у бойниц и открыли огонь по пехоте «Верности», которая отступала ко входу в торговый центр. Потом солдаты на крыше покатили бочки к центральному люку, а оттуда сбросили в переполненное помещение, туда, где многие солдаты «Американской верности» еще спали. Когда бочки оказались внизу, грянули выстрелы и из пробоин потек бензин. Полетели искры, и с громким «бам-м!» бензин взорвался.
Роланд увидел в ночи пламя.
— Есть! — закричал он. — Попались!
Под люком в переполненном дворике мужчины, женщины и дети плясали под музыку Роланда Кронингера. В люки еще падали бочки с бензином: они взрывались, как напалмовые бомбы, и разгорались в огромный пожар. Через две минуты весь дворик был залит пылающим бензином. Сотни людей горели, сотни других пытались вырваться на свободу, топча своих братьев и сестер, борясь в море огня за глоток воздуха.
Остальные машины «Армии совершенных воинов» врезались в линию обороны. В воздухе свистели пули. Мимо джипа Роланда пробежала горящая фигура и, как кукла, исчезла под колесами наступающего грузовика. Солдаты «Верности» паниковали, не зная, куда бежать, а те, кто пытался сопротивляться, тут же погибали. Из входа в торговый центр валил дым, а люди на крыше все еще бросали бочки с бензином. Роланд слышал взрывы даже сквозь ружейный огонь и крики.
Солдаты «Армии совершенных воинов» ворвались в торговый центр. Роланд подхватил автомат, выпрыгнул из джипа и побежал сквозь столпотворение ко входу. Трассирующая пуля просвистела у его лица, Роланд споткнулся, упал на искалеченные тела, вскочил и побежал дальше. Перчатки его стали малиновыми, чья-то кровь залила спереди его куртку. Этот цвет ему понравился, он соответствовал воину.
На площадке он очутился среди десятков солдат «АСВ», которые стреляли по неприятелю, засевшему в магазинах. Серый дым клубился в воздухе, по коридору бежали охваченные пламенем люди, но большинство падали, не успев уйти далеко. Взорвалась последняя бочка бензина, и воздух содрогнулся от грохота. Накатила тошнотворная волна жара. Роланд вдохнул ядовитую вонь горящего мяса, волос, одежды. Земля продолжала сотрясаться от взрывов, и Роланд подумал, что это, должно быть, взлетел на воздух арсенал «Американской верности».
Солдаты «Верности» стали бросать оружие и выходить из магазинов, взывая о пощаде. Но напрасно.
— Ты! Ты! И ты! — закричал Роланд, тыча пальцем в солдат. — За мной! — И побежал к книжному магазину.
Весь дворик был сплошной массой огня. Жар был так ужасен, что сотни тел стали плавиться и течь. Свистящий ветер завывал у стен. Куртка Роланда задымилась.
Но вдруг Роланд остановился, и глаза его расширились от ужаса. Напротив склада книжного магазина Далтона был припаркован один из танков «Верности».
— О боже… — сказал солдат позади Роланда.
Пушка танка выстрелила. Раздался оглушительный грохот, от которого вылетели последние стекла из окон магазина. Горячая волна швырнула Роланда и солдат на землю. Но орудие было наведено слишком высоко, снаряд прошел в четырех футах над ними. Он пробил стену, затем крышу здания и взорвался только в воздухе примерно в пятидесяти футах от них, убив большинство солдат из числа бросавших бочки с бензином.
Роланд с его тройкой открыли огонь, но пули отскакивали от брони. Танк дернулся к ним, давя все перед собой, остановился, попятился и стал разворачиваться вправо. Башня закрутилась, орудие выстрелило снова. В стене образовалось отверстие величиной с грузовик. Скрипели и визжали гусеницы, что-то грохнуло, и, окутанная клубами серого дыма, многомиллионодолларовая машина вздрогнула и остановилась.
«Или водитель не знает, что делает, или танк никуда не годится», — подумал Роланд.
Открылся люк. Выпрыгнул человек с поднятыми руками.
— Не стреляйте! — закричал он. — Пожалуйста, не стре…
Пули, впившиеся в его лицо и шею, не дали ему договорить, и он сполз обратно в танк.
У входа в склад появились двое солдат «Верности» с винтовками. Затрещали выстрелы. Пехотинец «АСВ» справа от Роланда упал, но через несколько секунд оба солдата «Верности» уже лежали, изрешеченные пулями. Путь был свободен.
Роланд нырнул на пол, когда раздался выстрел, затем второй. Двое солдат расстреляли темноту в глубине склада, но больше никто не сопротивлялся.
Роланд ногой выбил дверь и отпрыгнул в сторону, готовый нашпиговать комнату пулями, если у Спасителя еще осталась охрана.
Но все было тихо.
Внутри горела единственная керосиновая лампа. С винтовкой наготове Роланд метнулся и упал на пол.
Спаситель в зеленой куртке и бежевых брюках с заплатками сидел в кресле, запрокинув голову: Роланду были видны пломбы в зубах. Руки сидящего сжимали подлокотники.
Из пулевого отверстия между глаз сочилась кровь. Вторая дыра с опаленными краями чернела у сердца. Руки Спасителя вдруг судорожно разжались и снова сжались. Но он был мертв. Роланд очень хорошо знал, как выглядят покойники.
Что-то шевельнулось в темноте.
Роланд прицелился из винтовки.
— Выходи. Быстро. Руки за голову.
Последовала долгая пауза. Роланд чуть не дал очередь, но тут на свет шагнул человек с поднятыми руками. Он держал автоматический пистолет одиннадцатимиллиметрового калибра.
Это был брат Тимоти, бледный как мертвец. Роланд понял, что не ошибся, полагая, что Спаситель не отпустит брата Тимоти далеко от себя.
— Брось оружие, — приказал Роланд.
Брат Тимоти слабо улыбнулся и, приставив дуло пистолета к виску, нажал на спуск.
— Нет! — закричал Роланд, готовый броситься и остановить его.
Но пистолет щелкнул… и еще раз… и еще.
— По его замыслу я должен был убить его, — сказал брат Тимоти под сухие щелчки разряженного пистолета. — Он мне так велел. Он сказал, что нечестивцы победили и последним моим послушанием будет избавить от рук язычников его, а потом себя. Вот что он мне сказал. Он показал мне, куда стрелять… в два места.
— Положите пистолет, — сказал Роланд.
Брат Тимоти усмехнулся, и из его глаз выкатилось по слезе.
— Но там было только две пули. Как мне было избавиться самому, если пуль только две?
Он щелкал затвором, пока Роланд не отобрал пистолет, потом всхлипнул и упал на колени.
Пол задрожал: это обрушилась крыша, не выдержавшая напора огня, многих тонн талой воды и семи лет отсутствия ухода. Стрельба почти прекратилась. Схватка закончилась, и Роланд получил свой приз.

Глава 77
Что видел старьевщик

Однажды днем, когда в Мериз-Ресте медленно падал снег, с севера в город въехал грузовик с провисшей подвеской. Чихавший мотор сразу же сделал его центром внимания. Впрочем, теперь почти каждый день появлялись новые люди, некоторые в помятых старых машинах или на грузовиках, другие в запряженных лошадьми повозках, а большинство пешком, с пожитками в картонных коробках и чемоданах, поэтому новоприбывшие уже не привлекали такого внимания, как раньше.
На боках грузовика красными буквами было написано: «Старые вещи». Водителя звали Вулчевич. Он, его жена, двое сыновей и дочь следовали правилам новых бродяг: оставаться в поселении достаточно долго, чтобы найти пищу, воду и отдохнуть, а потом понять, что где-то есть места и получше. Вулчевич был водителем автобуса в Милуоки. Когда разрушили его город, он тихо лежал с гриппом. До сих пор он не знал, повезло ему или нет.
За последние две недели он чего только не наслушался от встречных: впереди, дескать, город под названием Мериз-Рест, там есть вода, сладкая, словно в источнике юности. Там есть кукурузное поле, и яблоки падают прямо с неба, а еще издается газета, строится церковь. И в этом городе, говорят, есть девушка по имени Сван, обладающая силой жизни.
У Вулчевича и его близких были темные волосы и глаза, смуглые лица, доставшиеся им от многих поколений цыганских предков. Жена его была особенно привлекательна: тонкое и гордое лицо, длинные черные волосы с седыми прядями, темно-карие глаза, которые, казалось, светились. Прошло меньше недели с тех пор, как растрескался шлем из наростов, покрывавший ее лицо и голову, и Вулчевич оставил среди занесенного снегом леса фонарь, зажженный в честь Девы Марии.
Немного проехав по городу, они действительно увидели источник — прямо посреди дороги. Рядом горел костер, а дальше люди восстанавливали какое-то дощатое здание — возможно, церковь. Вулчевич счел место подходящим и приступил к тому, что они делали в каждом поселении, куда приезжали: остановил грузовик, а его сыновья открыли задний борт и вытащили ящики, полные разных предметов для продажи и обмена, среди которых было много изобретений их отца. Жена и дочь Вулчевича поставили столы, чтобы выложить товар. Вулчевич поднес ко рту старый мегафон и стал кричать, зазывая покупателей:
— Подходите, ребята, не стесняйтесь! Идите посмотрите, что вам привез старьевщик! Инструменты, домашняя утварь и безделушки со всей страны! Берите игрушки для малышей, а также старинные вещи прошлых веков и мои собственные изобретения, разработанные для облегчения быта в нынешней жизни, — Бог знает, что всем нужны подмога и радость. Так что подходите ближе, подходите все как один!
Народ столпился у его столов, рассматривая, что привез старьевщик: пеструю женскую одежду, среди прочего — вечерние платья с блестками и яркие купальники; туфли на высоких каблуках; оксфордские ботинки и кроссовки; летние мужские рубашки, большинство еще с этикетками; консервные ножи, сковородки, тостеры, блендеры, часы, приемники и телевизоры, лампы, садовые шланги, шезлонги, зонтики и кормушки для птиц, игры в коробках вроде «Монополии», плюшевые медведи, игрушечные автомобильчики, куклы и наборы авиамоделей. Собственными изобретениями Вулчевича были бритвенные лезвия, приводимые в действие резиновым ремнем, очки со щитками, протирающими стекла, и небольшой пылесос, работающий от моторчика с ременной передачей.
— Что вы хотите за это? — спросила какая-то женщина, держа шарф с блестками.
— У вас есть резиновая лента? — поинтересовался он, а когда она покачала головой, то велел ей идти домой и принести то, что у нее есть на обмен, и тогда, может, они смогут сторговаться.
— Я буду менять на все, что у вас есть! — сказал он толпе. — Цыплята, консервы, расчески, ботинки, часы — приносите, будем договариваться!
Он уловил в воздухе нежное благоухание и повернулся к жене.
— Я схожу с ума, — спросил он, — или это пахнет яблоками?
Женская рука взяла со стола перед Вулчевичем какой-то предмет.
— Это уникальный предмет! — сказал торговец. — Да, мадам! Вы больше не увидите ничего похожего! Возьмите. Потрясите!
Она так и сделала. На крыши домов городка, заключенного в стеклянном шаре, полетели снежинки!
— Здорово? — спросил Вулчевич.
— Да, — ответила женщина. Ее светло-голубые глаза следили за тем, как падают снежинки. — Сколько?
— Ну, самое малое — две банки консервов. Но раз вам так понравилось…
Он сделал паузу, рассматривая потенциальную покупательницу. Она была крепкая, с квадратными плечами и, похоже, за милю чуяла обман. У нее были густые седые волосы до плеч, зачесанные назад. Кожа была гладкая, без морщин, как у новорожденного, и трудно было судить, сколько ей лет. Может, ее волосы поседели преждевременно, подумал Вулчевич, но все равно в глазах было что-то мудрое, словно они видели и запомнили целую жизнь, полную борьбы. Она была красивой женщиной, даже очень — царственный взгляд, решил Вулчевич и вообразил, что до семнадцатого июля она носила меха и бриллианты и держала полный дом прислуги. Но в лице ее просматривалась и доброта, и в следующую секунду он подумал, что это бывшая учительница, социальный работник или миссионер. Под мышкой женщина крепко держала кожаную сумку. Деловая женщина, подумал Вулчевич. Да. Вот кем она была. Возможно, имела собственный бизнес.
— А что у вас есть на обмен, мэм? — Он кивнул на ее сумку.
Женщина чуть улыбнулась, встретившись с ним глазами.
— Можете называть меня Сестрой, — сказала она. — Мне очень жаль, но я не могу отдать то, что у меня здесь.
— Мы не можем хранить вещи вечно, — возразил Вулчевич, пожав плечами. — Нужно расставаться с ними. Так уж принято в Америке.
— Наверное, — согласилась Сестра, но не выпустила сумку.
Она снова встряхнула стеклянный шарик, посмотрела, как закружились снежинки, и положила обратно на стол.
— Спасибо, — сказала она, — я просто смотрю.
— Ну вот! — Кто-то рядом с ней залез в коробку и поднял потертый фонендоскоп. — Разговоры о старье! — Хью Райан повесил его себе на шею. — Как я выгляжу?
— Очень профессионально.
— Я так и думал.
Хью не удержался и посмотрел на ее новое лицо, хотя видел его за последние два дня достаточно часто. Робин послал несколько человек в пещеру за Хью и остальными мальчишками и привел их жить в Мериз-Рест.
— Что вы хотите взамен? — спросил Хью у Вулчевича.
— Ну, что-нибудь стоящее, к примеру… нужно посмотреть. Знаете, я надеюсь, что когда-нибудь смогу встретить врача, кому эта штука на самом деле нужна. Я не могу продать ее просто так, кому попало. Э-э… что вы можете дать за это?
— Пожалуй, несколько резиновых лент.
— Продано.
Рядом с Сестрой выросла гигантская фигура, и, когда Хью отошел, Вулчевич увидел шишковатое лицо в наростах. Он только слегка вздрогнул, потому что уже привык к такого рода зрелищам. Рука гиганта висела на перевязи, стараниями нового городского врача сломанные пальцы были забинтованы и уложены в шины.
— Как тебе вот это? — спросил Джош Сестру, держа длинное черное платье, покрытое блестками. — Думаешь, ей понравится?
— О да. На открытии нового сезона в опере она будет выглядеть великолепно.
— Я думаю, Глории понравится, — решил он. — Ну то есть… даже если не понравится, она сможет использовать материал. Я возьму это, — сказал он Вулчевичу, положив платье на стол. — И это тоже. — Он взял зеленый пластмассовый трактор.
— Хороший выбор. А что у вас есть на обмен?
Джош колебался. Потом сказал:
— Подождите минутку. Я сейчас вернусь.
И пошел к хижине Глории, прихрамывая на левую ногу.
Сестра смотрела ему вслед. Джош был силен как бык, но человек с алым глазом чуть не убил его. У него было сильно растянуто плечо, ушиблено левое колено, сломаны три пальца и ребро, его всего покрывали ссадины и порезы, которые еще не зажили. Джошу повезло, что он остался жив. Но человек с алым глазом покинул свое логово под сожженной церковью. К тому времени, как туда пришли Сестра с Полом, Анной и полудюжиной мужчин с винтовками, его и след простыл; и хотя вход в подвал круглосуточно сторожили четыре дня, он не вернулся. Яму засыпали, а церковь стали восстанавливать.
Но Сестра не знала, ушел человек с алым глазом из Мериз-Реста или нет. Она запомнила, что передал Джош: «Я сделаю это руками самих же людей».
Вокруг нее толкались горожане, рассматривая вещи так, словно это были предметы чужой культуры. Сестра смотрела и думала: сейчас это старье, но несколько лет назад без этого не обходились в домашнем хозяйстве. Она подняла таймер для варки яиц и снова бросила его в коробку со скалками, кухонными формочками и другими приспособлениями. На столе лежал многоцветный кубик, и она вспомнила, что он называется кубик Рубика. Она взяла иллюстрированный календарь: рыбак с трубкой в зубах забрасывал удочку в голубой ручей.
— Всего лишь восьмилетней давности, — сказал ей Вулчевич. — Если отсчитаете назад, то сможете определить даты. Я и сам люблю отслеживать дни. Вот сегодня — одиннадцатое июня. Или двенадцатое. В общем, или-или.
— Где вы все это берете?
— Когда где. Мы долго путешествовали. Думаю, что слишком долго. Ага, интересуетесь красивым серебряным медальоном? Смотрите!
Он, щелкнув, открыл его, но Сестра быстро отвела взгляд от пожелтевшей фотографии улыбающейся маленькой девочки.
— Простите. — Он закрыл медальон. — Может, мне не следует его продавать?
— Нет. Его следует похоронить.
— Ага. — Он отложил медальон и посмотрел на низкие темные облака. — Да уж, июньское утро.
Он обвел взглядом хижины, пока его сыновья торговались с покупателями.
— Сколько здесь живет народу?
— Точно не знаю. Человек пятьсот-шестьсот. Все время прибывают новые люди.
— Наверное. Похоже, у вас здесь есть хорошая вода. И дома неплохие. Мы видели гораздо хуже. Знаете, что мы слышали по дороге сюда? — Он усмехнулся. — Что у вас большое кукурузное поле, а яблоки падают прямо с неба. Разве не умора?
Сестра улыбнулась.
— И говорят, что здесь есть девушка по имени Сван, что ли, которая умеет выращивать урожай. Потрогает землю — и все так и растет. Вот ведь придумают? Говорю вам, вся страна опустела бы, если бы не такие выдумки.
— Вы собираетесь остаться здесь?
— Да, по крайней мере на несколько дней. На первый взгляд здесь порядок. Я скажу вам, что снова на север мы не поедем, нет, мэм!
— Почему? Что там, на севере?
— Смерть, — сказал Вулчевич и нахмурился, покачав головой. — Некоторые помешались. Мы слышали, там продолжается война. Какая-то окаянная армия, с этой стороны границы с Айовой. Точнее, что было Айовой. Во всяком случае, чертовски опасно ехать на север, поэтому мы едем на юг.
— Армия? — Сестра вспомнила, что Хью Райан рассказывал ей и Полу о боях. — Что за армия?
— Такая, которая убивает, мэм! Понимаете, мужчины и оружие. Идут две-три тысячи солдат и ищут, кого убить. Уж не знаю, какого черта они там делают. Сволочи с пушками. И так сидим в дерьме, а они за старое! Мало им!
— Вы их видели?
Жена Вулчевича услышала, о чем они говорят, и подошла к мужу.
— Нет, — ответила она Сестре. — Но однажды мы видели вдали огни их костров, целый горящий город. Сразу после этого мы нашли на дороге полумертвого от ран человека. Он назвался братом Дэвидом и рассказал нам о сражении. Он сказал, что самое страшное случилось под Линкольном, в Небраске, но что охота за людьми Спасителя еще идет. Вот что он сказал. Но он умер раньше, чем мы сумели понять смысл всего этого. И мы повернули к югу и убрались оттуда.
— Молитесь лучше, чтобы они не пришли сюда, — сказал Вулчевич Сестре. — Эти сволочи с пушками.
Сестра кивнула, а Вулчевич пошел торговаться с кем-то из-за часов. Если с этой стороны границы Айовы действительно идет армия, то сейчас военные могут оказаться в сотне миль от Мериз-Реста.
«Боже мой! — подумала она. — Если две-три тысячи солдат пройдут через Мериз-Рест, они же все сметут и затопчут».
Еще она подумала о том, что видела в последнее время в стеклянном кольце, и обмерла.
Почти в ту же минуту она ощутила, как ее обдало ледяной волной; да, подумала она, это волна ненависти, — и поняла, что он позади, или рядом с ней, или где-то очень близко. Она почувствовала, что он пристально смотрит на нее, как будто когтями нацелившись ей в шею. Она быстро осмотрелась, нервы тревожно напряглись.
Но вокруг нее, казалось, всех интересовало лишь то, что лежало на столах или в коробках. Никто на нее не смотрел, и ледяная волна схлынула, словно человек с алым глазом — где бы и кто бы он ни был — отошел.
Однако его холодное присутствие еще витало в воздухе. Он был близко… Где-то очень близко, спрятался в толпе.
Сестра уловила неожиданное движение справа от себя и заметила приближавшуюся фигуру. Кто-то тянул руку, чтобы коснуться ее лица. Обернувшись, женщина увидела человека в темном пальто, стоявшего слишком близко, чтобы можно было убежать. Она отпрянула — и тогда худая рука этого человека проскользнула мимо ее лица, как змея.
— Сколько это стоит? — спросил он Вулчевича, держа заводную обезьянку, которая била в маленькие литавры.
— А что у вас есть?
Человек достал перочинный нож и протянул ему. Вулчевич внимательно осмотрел его и кивнул:
— Обезьянка твоя, дружище.
Человек улыбнулся и отдал игрушку ребенку, который стоял рядом с ним и терпеливо ждал.
— Вот, — сказал Джош Хатчинс, вернувшись к столу. В здоровой руке он нес что-то, завернутое в коричневую ткань. — Как насчет этого? — И положил сверток на стол рядом с блестящим черным платьем.
Вулчевич развернул ткань и, онемев, уставился на то, что было внутри.
— О-о… боже мой, — прошептал он.
Перед ним лежали пять початков золотой кукурузы.
— Я подумал, что вы, наверно, захотите по одному на каждого, — сказал Джош. — Правильно?
Вулчевич взял один початок. Его жена зачарованно смотрела из-за его плеча. Он понюхал и сказал:
— Настоящая! Боже мой, настоящая! Такая свежая, что я чувствую запах земли!
— Конечно. У нас неподалеку целое кукурузное поле.
Вулчевич смотрел на него в полуобморочном состоянии.
— Ну, — спросил Джош, — мы сторговались или нет?
— Да. Да. Конечно! Берите платье! Берите все, что хотите. Боже мой! Это же свежая кукуруза! — Он взглянул на человека, которому нужны были часы. — Берите! — сказал он. — Берите все! Эй, сударыня! Вам нравится этот шарф? Он ваш! Не могу… Не могу поверить!
Он дотронулся до здоровой руки Джоша, пока тот осторожно брал новое платье Глории.
— Покажите мне поле, — попросил он. — Пожалуйста, покажите. Я так давно не видел ничего растущего! Пожалуйста!
— Хорошо! Я отведу вас на поле. — Джош жестом пригласил Вулчевича идти за ним.
— Мальчики, следите за торговлей! — сказал хозяин сыновьям. А потом оглядел лица в толпе и воскликнул: — Черт! Да отдавайте им все, что они хотят! Пусть берут что угодно! — И вместе с женой и дочерью отправился следом за Джошем на поле, где зрели золотистые кукурузные початки.
Потрясенная и взбудораженная Сестра все еще чувствовала холодное присутствие человека с алым глазом. Она пошла к хижине Глории, крепко прижимая к себе кожаную сумку. Она все еще чувствовала, что за ней следят, как будто он действительно находился где-то рядом, и ей хотелось уйти в дом, подальше от него.
Сестра уже почти достигла крыльца, когда услышала крик «нет!», а мгновение спустя — шум заводящегося мотора. Она резко обернулась.
Грузовик старьевщика отъезжал задним ходом, опрокидывая столы и давя коробки с товаром. Люди визжали и разбегались. Сыновья Вулчевича пытались забраться на место водителя, но один из них споткнулся и упал, а другой оказался недостаточно ловок. Колеса грузовика переехали какую-то женщину: та упала на землю, и Сестра услышала, как хрустнули позвонки.
На пути машины оказался ребенок, но его оттолкнули в безопасное место, и грузовик загрохотал по дороге. Потом он съехал на обочину, врезавшись в какую-то лачугу, изменил направление и снова стал разворачиваться. Разбрызгивая колесами снежную слякоть, чихая мотором, он набрал скорость и помчался из Мериз-Реста на север.
Сестра бросилась на помощь к тем, кто чуть не попал под машину. Старые вещи и изобретения были раскиданы по улице, и женщина увидела, как из кузова уносившегося прочь грузовика, буксующего на поворотах, летят товары. Фургон быстро скрывался из виду.
— Он украл грузовик нашего отца! — закричал сын Вулчевича почти в истерике. — Он украл грузовик нашего отца!
Другой мальчик побежал за старьевщиком.
Ужас будто кулаком ударил Сестру в живот. Она подскочила к кричащему мальчику и схватила его за руку. Он все еще не пришел в себя: слезы гнева потоком лились из его темных глаз.
— Кто это был? — спросила она. — Как он выглядел?
— Я не знаю! Его лицо… Я не знаю!
— Он тебе что-нибудь сказал? Подумай!
— Нет. — Мальчик покачал головой. — Нет. Он просто… был там. Прямо передо мной. И… я увидел, что он улыбается. Потом он схватил их и побежал к грузовику.
— Их? Кого их?
— Кукурузные початки, — сказал мальчик. — Кукурузу он тоже украл.
Сестра отпустила его руку и уставилась на дорогу. На север. Туда, где была армия.
— Боже мой, — хрипло сказала она.
Обеими руками Сестра держалась за сумку и чувствовала внутри стеклянное кольцо. Последние две недели она во сне попадала в страну кошмаров, где реки были полны крови, небеса багровели, точно открытая рана, а скелет верхом на лошади-скелете пожинал страшный урожай на человеческом поле.
«Я сделаю это руками самих же людей, — пообещал он. — Руками самих же людей».
Сестра оглянулась на дом Глории. Сван стояла на крыльце в пальто из разноцветных лоскутков и тоже пристально глядела на север. Тогда Сестра направилась к ней, чтобы рассказать о случившемся и о своих опасениях: что еще может произойти, когда человек с алым глазом доберется до армии и покажет им свежую кукурузу. Он расскажет о Сван и заставит солдат понять, что марш в сотню миль — ерунда, если речь идет о том, чтобы найти девушку, которая умеет выращивать урожай на мертвой земле. Урожай, которого хватит, чтобы прокормить армию…

Глава 78
Друг

— Введите его, — приказал Роланд Кронингер.
Двое часовых проводили незнакомца по лестнице в трейлер полковника Маклина. Роланд увидел, что левой рукой незнакомец погладил одно из демонических лиц, вырезанных из дерева. В правой он нес что-то, завернутое в коричневую ткань. Оба часовых держали пистолеты нацеленными в голову пришельца, потому что тот отказался отдать сверток и уже успел сломать руку солдату, который попытался этот сверток отнять. Два часа назад этого человека остановил часовой на южной окраине лагеря «АСВ» и сразу же препроводил к Роланду Кронингеру на допрос. Роланд бросил один взгляд на незнакомца и понял, что это необычный человек: тот отказался отвечать на вопросы, заявив, что будет говорить только с главнокомандующим. Роланд не смог отнять у него сверток, и ни угрозы, ни запугивания пытками не произвели никакого впечатления. Роланд сомневался, что человек, который в такой мороз носит лишь изношенные джинсы, теннисные туфли и пеструю гавайку, испугается пытки.
Когда этого человека ввели, Роланд шагнул в сторону. По всей комнате стояли вооруженные охранники. Маклин вызвал капитана Карра, Уилсона, лейтенанта Тэтчера, сержанта Беннинга и капрала Мангрима. Полковник сидел за столом, а в центре комнаты стоял стул для незнакомца. Рядом с ним на небольшом столике горела керосиновая лампа.
— Садитесь, — сказал Роланд.
Человек повиновался.
— Думаю, все вы сами понимаете, почему я хотел, чтобы вы встретились с этим человеком, — тихо сказал Роланд, и в стеклах его очков вспыхнуло отражение красного света лампы. — Посмотрите, во что он одет; так его и нашли. Он отказывается говорить с кем бы то ни было, кроме полковника Маклина.
Он обратился к пришедшему:
— Хорошо, мистер. Вот вам то, что вы просили.
Незнакомец осмотрел комнату и всех собравшихся. Немного дольше его взгляд задержался на Альвине Мангриме.
— Эй! — сказал Мангрим. — Я откуда-то тебя знаю.
— Возможно. — У незнакомца был хриплый скрипучий голос — голос человека, только что превозмогшего болезнь.
Маклин внимательно присматривался к этому странному субъекту. Незнакомец выглядел молодым человеком лет двадцати пяти — тридцати. У него были вьющиеся каштановые волосы и приятное безбородое лицо с голубыми глазами. На его гавайке зеленели попугаи и краснели пальмы. Маклин не видел таких рубашек с тех пор, как упали бомбы. Это была одежда для тропического побережья, а не для тридцатиградусного мороза.
— Откуда вы, черт побери? — спросил Маклин.
Молодой человек встретился с ним глазами.
— Ах да, — сказал он, — ведь это вы главнокомандующий?
— Я задал вам вопрос.
— Я кое-что вам принес.
Молодой человек вдруг бросил свой сверток Маклину на стол, и сразу же два охранника ткнули ему в лицо дула винтовок. Маклин съежился, представив, как его разрывает бомбой на куски, и собрался нырнуть под стол, но сверток упал и раскрылся. То, что было внутри, покатилось по карте штата Миссури.
Маклин молча смотрел на пять кукурузных початков. Роланд пересек комнату и взял один из них. Еще два офицера из толпившихся рядом сделали то же самое.
— Уберите винтовки, — сказал охранникам молодой человек, но те предпочли дождаться распоряжения Роланда.
— Откуда это у вас? — спросил Кронингер. Он еще чувствовал запах земли, исходивший от початка в руке.
— Вы задали мне достаточно вопросов. Теперь моя очередь. Сколько всего у вас человек? — Пленный кивком указал на стену трейлера, за которой расположился лагерь с десятками костров.
Ни Роланд, ни полковник не ответили.
— Если вы собираетесь играть со мной, — слабо улыбнулся незнакомец, — я заберу свои игрушки и отправлюсь домой. Ведь вы же не хотите, чтобы я так сделал?
Полковник Маклин наконец прервал молчание:
— У нас… около трех тысяч. Мы потеряли много солдат в Небраске.
— И все эти три тысячи — способные идти в бой мужчины?
— Кто вы? — спросил Маклин. Ему было очень холодно, и он заметил, что капитан Карр дует себе на руки, чтобы согреться.
— Способны ли эти три тысячи сражаться?
— Нет. У нас около четырехсот больных и раненых. И мы везем примерно тысячу женщин и детей.
— Значит, у вас всего около полутора тысяч солдат? — Молодой человек сжал ручки кресла.
Маклин увидел, как что-то в лице молодого человека неуловимо изменилось, и тут понял: левый глаз гостя стал карим.
— Я-то думал, это армия, а не отряд бойскаутов!
— Вы говорите с офицерами «Армии совершенных воинов», — сказал Роланд тихо, но с угрозой. — Мне плевать, кто вы… — И тут он тоже увидел карий глаз и поперхнулся.
— Тоже мне великая армия! — издевался незнакомец. — Засранцы! — Лицо у него постепенно багровело, челюсти, казалось, раздувались. — У вас есть горстка ружей и грузовиков, и вы думаете, что вы солдаты? Вы дерьмо! — Он почти выкрикнул это, и его голубой глаз стал мертвенно-серым. — Какое у вас звание? — спросил он Маклина.
Все молчали: они тоже все это видели. Затем Альвин Мангрим, бодрый и улыбающийся, почти влюбленный в незнакомца, сказал:
— Он полковник!
— Полковник, — эхом повторил незнакомец. — Ну, полковник, я думаю, настало время, когда «Армию совершенных воинов» должен вести пятизвездный генерал. — В волосах молодого человека промелькнула черная прядь.
Альвин Мангрим засмеялся и захлопал в ладоши.
— Чем вы кормите полторы тысячи солдат? — Незнакомец поднялся, и те, кто стоял вокруг стола Маклина, отступили, натыкаясь друг на друга. Маклин помедлил с ответом, и незнакомец прищелкнул пальцами: — Отвечайте!
Маклин был ошеломлен. Никто, кроме охранявших его когда-то вьетконговцев, а это было целую вечность назад, не осмеливался говорить с ним подобным образом. За такое неуважение он разорвал бы оскорбителя на куски. Но он не мог спорить с человеком с лицом хамелеона, который ходил в рубашке с короткими рукавами, когда другие дрожали в пальто на шерстяной подкладке. Полковник вдруг почувствовал слабость, как будто этот молодой незнакомец высасывал из него жизненную силу. Гость притягивал к себе, как магнит, его присутствие наполняло комнату волнами холода, который оплетал людей ледяными нитями. Маклин огляделся в поисках хоть какой-нибудь помощи от остальных, но увидел, что они тоже словно загипнотизированы и бессильны, — даже Роланд попятился, опустив сжатые кулаки.
Молодой человек опустил голову. Через полминуты, когда он снова поднял лицо, оно хранило приятное выражение, оба глаза опять стали голубыми. Но черная прядь во вьющихся каштановых волосах осталась.
— Прошу прощения, — сказал он с очаровательной улыбкой. — Я сегодня не в себе. Я действительно хотел бы знать, чем вы кормите свои войска.
— Мы… мы недавно захватили консервированные продукты у «Американской верности», — наконец ответил Маклин. — Есть суп в пакетиках и тушенка. Есть консервированные овощи и фрукты.
— И насколько хватит этого запаса? На неделю? Две?
— Мы идем на восток, — сказал ему Роланд, овладевая собой. — В Западную Виргинию. По пути будем устраивать набеги на другие поселения.
— В Западную Виргинию? И что же там?
— Гора, где живет бог, — сказал Роланд. — Черный ящик и серебряный ключ. Брат Тимоти поведет нас.
Брат Тимоти проявил большую стойкость, но и он раскололся под усиленным вниманием Роланда, проявленным в черном трейлере. По словам брата Тимоти, у бога имелся серебряный ключ, который вставляется в черный ящик, и в сплошном камне открывается дверь. Внутри горы Уорик — так сказал брат Тимоти — были коридоры, озаренные электрическим светом, и гудящие машины, которые крутили катушки с лентами; машины разговаривали с богом, читая числа и факты, но это было слишком сложно для понимания брата Тимоти.
Чем больше Роланд думал об этом рассказе, тем больше убеждался в одной очень интересной вещи: человек, назвавший себя богом, показал брату Тимоти комнату с компьютерами, все еще подсоединенными к источнику питания.
А если под горой Уорик в Западной Виргинии находились работавшие компьютеры, то Роланд хотел выяснить, почему они там находятся, какую информацию содержат и почему кто-то позаботился о том, чтобы они продолжали функционировать даже после всеобщей ядерной катастрофы.
— Гора, где живет бог, — повторил незнакомец. — Ладно. Я сам хотел бы посмотреть на эту гору. — Он моргнул, и его правый глаз стал зеленым.
Никто не шевельнулся, даже охранники с винтовками.
— Посмотрите на эту кукурузу, — посоветовал незнакомец. — Понюхайте ее. Она свежая, сорвана всего пару дней назад. Я знаю, где есть целое поле кукурузы, а еще там растут яблони. Сотни. Сколько времени прошло с тех пор, как вы пробовали яблоко? Или кукурузный хлеб? Или ароматную кукурузу, жаренную на сковородке? — Он обвел всех пристальным взглядом. — Клянусь, это было слишком давно.
— Где? — Рот Маклина наполнился слюной. — Где это поле?
— Примерно в ста двадцати милях к югу отсюда. В городишке под названием Мериз-Рест. У них там есть еще и источник. Вы сможете наполнить бутылки и фляги водой, у которой вкус солнечного света.
Его разноцветные глаза блестели, он подошел к краю стола Маклина.
— В этом городе живет девчонка, — сказал он, положив ладони на стол, и подался вперед. — Ее зовут Сван. Я бы хотел, чтобы вы с ней встретились. Потому что она заставляет расти кукурузу в мертвой земле и сажает яблочные семечки, которые всходят. — Он ухмыльнулся, но чувствовалось, что он зол; на щеке проступил темный пигмент, словно родимое пятно. — Она может вырастить урожай, и не один. Я видел, что она может. И если бы она была у вас — тогда вы могли бы прокормить свою армию в то время, когда остальные голодают. Понимаете, что я имею в виду?..
Маклин дрожал от холода, исходившего от незнакомца, но не мог отвести взгляда от его блестящих глаз.
— Почему вы все это мне говорите? Зачем это вам?
— О… скажем так, я хочу быть в команде победителей. — Пигментация исчезла.
— Мы идем к горе Уорик, — возразил Роланд. — Мы не можем отклоняться на сто двадцать миль в сторону…
— Гора подождет, — тихо сказал незнакомец, пристально глядя на Маклина. — Сначала я отведу вас за девчонкой. Потом можете идти искать бога или Самсона и Далилу, если хотите. Но сначала девчонка — и еда.
— Да, — кивнул Маклин; его глаза остекленели, челюсть отвисла. — Да. Сначала девчонка и еда.
Молодой человек улыбнулся, и его глаза медленно приняли одинаковый голубой оттенок. Он теперь чувствовал себя гораздо лучше, гораздо сильнее.
«У меня хорошее настроение», — подумал он.
Может, ему теперь намного лучше потому, что наконец-то он оказался среди людей, у которых правильные идеи. Да, война — отличная вещь! Она прореживает население, выживают только сильные, и следующее поколение будет лучше. Он всегда был сторонником гуманной природы войны. А может, он чувствовал себя сильнее, потому что находился вдали от этой девчонки. Проклятая чертовка изводила души тех несчастных в Мериз-Ресте, заставляя их верить, будто их жизнь снова чего-то стоит. А такого рода обман терпеть нельзя.
Незнакомец взял левой рукой карту Миссури и просунул под нее правую руку. Роланд увидел струйку голубого дыма и почувствовал запах горящей свечи. На карте, примерно в ста двадцати милях к югу от их позиции, появился выжженный круг. Когда он окончательно проявился, молодой человек положил карту перед Маклином: его правая рука была сжата в кулак, и вокруг нее вился дымок.
— Вот куда мы идем, — сказал он.
Альвин Мангрим сиял, как счастливое дитя:
— Правильно, братан!
Впервые в жизни Маклин почувствовал слабость. Что-то раскрутилось и вышло из-под контроля. Шестеренки великой военной машины, которой была «Армия совершенных воинов», начали крутиться независимо от воли людей. В этот миг полковник осознал, что в действительности ему нет особого дела ни до каиновой печати, ни до очищения человеческой расы, ни до объединения для борьбы с русскими. Это были только слова, которые он говорил другим, чтобы заставить их — и себя тоже — поверить, что «Армией совершенных воинов» двигали высокие мотивы.
Теперь он понял, что всегда хотел одного: чтобы его снова боялись и уважали, как тогда, когда он был молод и сражался в чужих странах, до того как утратил быстроту реакции. Ему хотелось, чтобы его называли «сэр» и при этом не ухмылялись. Для него было важно снова стать значительным, не трутнем, засунутым в обвисший мешок с костями и грезящим о прошлом.
Он осознал, что пересек точку невозврата где-то в потоке времени, который вынес его и Роланда Кронингера из «Дома Земли». Теперь пути назад не было — и никогда не будет.
Но какая-то часть его сознания, глубоко внутри, вдруг вскрикнула и скрылась в темной дыре, ожидая, что придет нечто грозное, поднимет решетку и кинет еду.
— Кто вы? — прошептал полковник.
Незнакомец еще больше подался вперед, и его лицо замерло в нескольких дюймах от лица Маклина. Полковнику показалось, что в глубине его глаз он заметил алые черточки.
— Можете называть меня просто Друг, — ответил молодой человек.

Глава 79
Решение Сван

— Они придут, — сказала Сестра. — Я знаю, что придут. Так что же мы собираемся делать, когда они доберутся сюда?
— Всыплем им по первое число! — ответил костлявый черный джентльмен, вставая с грубо вытесанной скамейки. — Да! У нас хватит оружия, чтобы заставить их поворотить оглобли!
— Правильно! — согласился другой. — Если эти сволочи думают явиться сюда хозяйничать как у себя дома, то они ошибаются!
В толпе — в недостроенную церковь набилось больше ста человек — послышались голоса тех, кому эти слова пришлись по душе. Но многие были не согласны.
— Послушайте, — сказала женщина, поднимаясь с места. — Если она говорит правду и сюда идут две тысячи солдат, то мы сошли с ума, коли думаем, что можем противостоять им! Надо упаковать то, что мы сможем унести, и…
— Нет! — прогремел седобородый мужчина из следующего ряда. Он встал, его лицо, прочерченное рубцами ожогов, посинело от гнева. — Нет! Клянусь Богом! Мы останемся здесь, где наши дома! Мериз-Рест раньше и плевка не стоил, а посмотрите на него сейчас! Черт побери, у нас здесь город! Мы снова строим!
Он оглянулся на толпу потемневшими от ярости глазами. Примерно в восьми футах над его головой на голых стропилах висели керосиновые лампы, заливая собрание матовым золотым светом. Дым поднимался во тьму — крыши еще не было.
— У меня есть дробовик. Мы с женой остаемся, — продолжал он, — и умрем здесь, если придется. Мы больше ни от кого не побежим!
— Подождите! Секундочку! — встал крупный мужчина в защитного цвета куртке и брюках. — Из-за чего сыр-бор? Эта женщина заявляет… — Он держал в руках грубо напечатанные листки с объявлением: «Сегодня срочное собрание!» — «Они должны прийти!» И мы все всполошились как идиоты! Она стоит здесь перед нами и твердит, что какая-то чертова армия придет сюда через… — Он взглянул на Сестру. — Когда, вы сказали?
— Не знаю. Может, через три-четыре дня. У них есть грузовики и машины, и они, когда тронутся, пойдут быстро.
— Хм… Ну вот, значит. Вы явились и начали: «Идет армия», — а мы все страшно испугались. Откуда вы это знаете? И что им здесь нужно? Я имею в виду, если они хотят вести войну, то наверняка могут найти местечко получше! Мы все здесь американцы, а не русские!
— Как вас зовут? — спросила Сестра.
— Бад Ройс. То есть капитан Бад Ройс, бывший офицер Арканзасской Национальной гвардии. Видите ли, я и сам имею некоторое отношение к армии.
— Хорошо. Капитан Ройс, я вам точно скажу, что им здесь нужно: наш урожай. И наша вода, скорее всего. Я не могу вам объяснить, откуда я это знаю, так, чтобы вы поняли, но я действительно знаю, что они придут и разрушат Мериз-Рест до основания.
Сестра сжала кожаную сумку со стеклянным кольцом, переносившим ее в суровый край, где качался на лошади-скелете человеческий остов. Она взглянула на Сван, которая сидела в первом ряду рядом с Джошем и внимательно слушала, а потом снова на Бада Ройса.
— Просто поверьте. Они скоро будут здесь, и нам лучше сейчас решить, что делать.
— Мы будем бороться! — закричал кто-то сзади.
— Как мы можем бороться? — спросил дрожащим голосом старик, опиравшийся на палку. — Мы не можем устоять против армии. Дураки мы будем, если полезем в драку.
— Мы будем последние трусы, если этого не сделаем! — сказала женщина слева.
— Да, но лучше жить трусами, чем умереть героями, — заспорил молодой человек с бородой, сидевший позади Джоша. — Я сматываю удочки!
— Да что за ахинея! — взревела Анна Макклэй, вставая со скамейки. Она уперла руки в широкие бедра и оглядела толпу, презрительно приподняв верхнюю губу. — Боже правый, для чего жить, если не бороться за то, что тебе дорого? Мы здесь руки до локтей стерли, очищая город и отстраивая церковь, а теперь собираемся бежать при первом дуновении настоящей беды? — Она хмыкнула и презрительно тряхнула головой. — Я помню, чем раньше был Мериз-Рест, да и большинство из вас, ребята, тоже. Но я вижу, какой он теперь и каким он может стать! Если мы соберемся бежать, то куда мы пойдем? Еще в какую-нибудь дыру? И что произойдет, когда эта проклятая армия снова решит идти на нас? Да если мы убежим, мы все равно что мертвые — а значит, мы должны и можем бороться!
— Да! Да, и я говорю об этом же! — добавил мистер Половски.
— У меня жена и дети! — сказал Вулчевич, и на его лице отразился страх. — Я не хочу умирать и не хочу, чтобы они умерли! Я ничего не знаю о битвах!
— Тогда придется узнать! — Пол Торсон встал и направился по проходу вперед. — Послушайте, — сказал он, останавливаясь рядом с Сестрой, — мы ведь все знаем, как обстоят дела. Мы знаем, что здесь было раньше, и знаем, что у нас есть сейчас! Если мы сдадим Мериз-Рест без боя, то снова станем бродягами и вдобавок будем знать, что у нас не хватило духу даже попытаться отстоять его! Я к тому же чертовски ленив. Я больше не хочу бродяжничать — и поэтому остаюсь здесь.
Пока люди выкрикивали каждый свое мнение, Сестра посмотрела на Пола и слабо улыбнулась:
— Что это? Еще один слой на этом дерьмовом пироге?
— Нет, — сказал он. В его ярко-голубых глазах блестела сталь. — Я верю, мой пирог скоро испечется, а ты?
— Да, похоже, так.
Она любила Пола как брата и гордилась им как никогда. Сама она уже приняла решение — оставаться и вести борьбу до тех пор, пока Джош не доставит Сван в безопасное место, — план, о котором Сван еще не знала.
Сван слушала шум и крики, а в голове у нее крутилось то, о чем следовало сказать. Но здесь столпилось столько народу, а она еще стеснялась говорить перед незнакомыми. Мысль, однако, была очень важной. Сван знала, что должна кое-что объяснить людям, прежде чем возможность будет упущена. Она глубоко вздохнула и встала.
— Прошу прощения, — сказала она, но ее голос утонул в общем гаме.
Она вышла вперед и встала рядом с Полом, лицом к толпе. Сердце у нее трепетало, как маленькая птичка, а голос дрожал, но она заговорила еще громче:
— Прошу прощения. Я хочу…
Почти сразу шум начал умолкать. Через несколько секунд стало тихо, слышно было только завывание ветра за стенами и плач ребенка в глубине церкви.
Сван оглядела собравшихся. Они ждали, что она скажет. Она находилась в центре внимания, и от этого ей казалось, будто у нее по спине бегают мурашки. В глубине церкви, у дверей, тоже толпились люди, еще сотни две собрались снаружи, на дороге. То, что говорилось, передавала им толпа. Все глаза были устремлены на Сван. На секунду ей показалось, что у нее пропал голос.
— Простите меня, — удалось ей выговорить, — но я бы хотела кое-что сказать. — Она помолчала, стараясь собраться с мыслями. — Мне кажется, — начала она робко, — что мы все беспокоимся, сможем ли противостоять солдатам… А думать надо о другом. Если нам придется вести с ними борьбу здесь, в Мериз-Ресте, то мы проиграем. А если мы уйдем и все им оставим, они все здесь разрушат — армии всегда так поступают.
Она увидела Робина, который стоял в правом приделе, окруженный несколькими своими разбойниками. Их глаза на несколько секунд встретились.
— Мы не сможем победить, если будем сражаться, — продолжала Сван, — и не сможем победить, если уйдем отсюда. Поэтому мне кажется, что нам следует думать о том, как их остановить, пока они не пришли.
— Как это мы сможем остановить армию, черт подери, если не будем сражаться? — хрипло рассмеялся Бад Ройс.
— Мы должны сделать так, чтобы им слишком дорого обошлась дорога сюда. Они должны сами решить повернуть обратно.
— Правильно, — саркастически улыбнулся Ройс. — Что вы предлагаете, мисс?
— Превратить Мериз-Рест в крепость. Как делали ковбои в старых фильмах, когда знали, что приближаются индейцы. Мы построим вокруг Мериз-Реста стены — можно использовать землю, поваленные деревья, палки… даже дрова! Мы можем выкопать в лесу рвы и укрыть их сверху, чтобы машины провалились туда; мы можем перегородить дороги бревнами, чтобы им пришлось идти через лес.
— Вы когда-нибудь слышали о пехоте? — спросил Ройс. — Даже если мы построим ловушки для машин, солдаты переберутся через стены.
— А может, и нет, — сказала Сван. — Особенно если стены покрыты льдом.
— Льдом? — воскликнула смуглолицая женщина с жесткими каштановыми волосами. — Как мы наморозим лед?
— У нас есть источник, — напомнила ей Сван. — У нас есть ведра и лохани, а также лошади, чтобы везти коляски, а еще — дня три-четыре.
Сван пошла по проходу, переводя взгляд с одного лица на другое. Она все еще волновалась, но уже не так сильно, потому что поняла: ее слушают.
— Если мы начнем работать сейчас же, то сможем построить стены вокруг Мериз-Реста и создать систему подачи туда воды. Мы можем начать лить воду на стену еще до того, как ее полностью построим. При таком холоде вода будет замерзать быстро. Чем больше мы нальем воды, тем толще будет лед. Солдаты не смогут забраться наверх.
— Это не выход! — усмехнулся Ройс. — На такую работу не хватит времени!
— Какого черта, надо попытаться! — вмешался костлявый черный. — Выбора нет!
Раздавались и другие голоса, приводились разные аргументы. Сестра хотела перекричать их, но поняла, что этот момент принадлежит Сван, что люди хотят слушать Сван.
Когда девушка снова заговорила, споры прекратились.
— Вы можете помочь больше, чем любой другой, — сказала она Баду Ройсу. — Поскольку вы были капитаном Национальной гвардии, то можете определить, где копать канавы и ловушки. Вы могли бы это сделать?
— Да это как раз легко, мисс. Но я не хочу помогать. Как только рассветет, я убираюсь отсюда к чертовой матери.
Сван кивнула, спокойно глядя на него. Если он так решил, пусть так и будет.
— Хорошо, — сказала она и снова посмотрела на толпу. — Я думаю, что все, кто хочет, должны уехать завтра утром. Желаю вам всем удачи и надеюсь, что вы найдете то, что ищете.
Она посмотрела на Робина, и он ощутил воодушевление под ее засиявшим взглядом.
— Я остаюсь, — объявила она. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не дать солдатам разрушить то, что мы создали — мы все, каждый из нас. Ведь не только я выращивала кукурузу — все мы. Я положила семена в землю и укрыла их, но другие развели костры, которые согревали почву и воздух. Кто-то отгонял рысей и ворон, кто-то собирал урожай. Сколько нас копало колодец? Кто помогал собирать сердцевинки яблок и восстанавливал церковь?
Сван увидела, что все слушают, даже Бад Ройс, и у нее появилось ощущение, что от них исходит сила. Она продолжала, воодушевленная их доверием:
— Это не только я. Это все, кто хотел восстановить город Мериз-Рест. Это больше не кучка старых лачуг, полных бродяг: люди познакомились, вместе работают и интересуются делами соседей, потому что поняли, что мы не так уж сильно отличаемся друг от друга. Каждый из нас знает, что потерял; и если мы бросим Мериз-Рест и уйдем, мы потеряем все снова. Поэтому я остаюсь, — сказала она. — Буду ли я жива или умру — это уже не главное, потому что я решила больше не убегать. — (Наступила тишина.) — Вот и все, что я хотела вам сказать.
Сван вернулась на свое место рядом с Джошем. Он положил руку ей на плечо и почувствовал, как она дрожит.
Молчание затянулось. Бад Ройс все еще стоял, задумчиво наморщив лоб, и взгляд его уже не был таким жестким.
Сестра тоже молчала. Ее сердце было переполнено гордостью за Сван, но она знала, что армия придет не только за урожаем и чистой водой. Она придет и за Сван. Их ведет сюда человек с алым глазом, а он собирается сокрушить ее людскими руками.
— Стены, покрытые льдом, — размышлял вслух Ройс. — Полный бред! Черт… это так безумно, что может сработать. Может — я сказал. Это остановит солдат, но не надолго, если они очень захотят перебраться. Все зависит от того, какое у них оружие. В этих ловушках сломается столько осей и подвесок, что они хорошенько подумают, стоит ли овчинка выделки.
— Значит, это можно сделать? — спросила Сестра.
— Я этого не сказал. Работы может оказаться очень много, и я не знаю, хватит ли у нас для этого мужчин.
— Мужчин?! Да черт подери! — воскликнула Анна Макклэй. — А женщины? И у нас полно ребят, которые тоже могут работать!
Ее громкий голос вызвал одобрительные крики.
— Ну, чтобы удерживать стены, не нужно много народу и оружия, — сказал Ройс, — особенно если мы снесем лес и не оставим этим сволочам никакого прикрытия. Нам не нужно, чтобы к нам подкрались.
— Мы можем сделать так, что они не подкрадутся, — раздался тоненький голосок.
Темноволосый мальчик лет десяти-одиннадцати стоял на скамейке. С тех пор как Сестра видела его в последний раз, он поправился и щеки его слегка обветрились. Она знала, что у него есть небольшой круглый шрам, прямо под сердцем.
— Если они к северу отсюда, мы можем взять машину и поехать их поискать, — продолжил Баки и вытащил из складок одежды нож с длинным лезвием. — Ничего не стоит спрятаться в лесу и проколоть шины, когда они не видят.
— Это наверняка поможет, — согласился Ройс. — Все, что мы можем сделать, чтобы замедлить их продвижение, даст нам выигрыш во времени, чтобы строить и копать. Неплохо бы поставить наблюдателей на дороге милях в пятидесяти отсюда.
— Сомневаюсь, что ты много времени провел за баранкой, — обратился к мальчику Пол. — Если я найду машину, которая не ревет, как обезумевший слон, я могу поехать. У меня есть некоторый опыт охоты на волков.
— У меня есть топор! — сказал еще один человек. — Он не слишком острый, но им можно работать!
Встали и другие, предлагая помощь.
— Мы можем разбирать пустые хижины на доски! — предложил мужчина, похожий на испанца, с бледно-лиловым рубцом на лице.
— Да, придется собрать все пилы и топоры, какие можно найти, — сказал Бад Ройс Сестре. — Господи Исусе, кажется, я всегда был полоумным. С таким же успехом можно и окончательно сбрендить. Нам нужно составить подробный план и расписание, и начинать лучше прямо сейчас.
— Хорошо, — ответила Сестра. — А всем, кто не хочет помогать, начиная с этой минуты следует уйти и не путаться под ногами.
Ушли примерно пятнадцать человек, но их места сразу же были заняты другими людьми, раньше стоявшими снаружи.
Когда толпа снова успокоилась, Сестра взглянула на Сван и увидела решимость на ее лице. Она знала, что девушка действительно приняла решение и ее не очень-то уговоришь покинуть Мериз-Рест и предоставить другим встречать солдат лицом к лицу.
«Итак, — подумала Сестра, — надо начать с одного шага. Один шаг, потом следующий, и ты придешь туда, куда хочешь попасть».
— Мы знаем, что нужно делать, — обратилась она к толпе. — Давайте приступим к работе, чтобы спасти наш город.

Глава 80
Спокойствие Робина

В морозном воздухе эхом разнесся болезненный гул, и Сван вздрогнула. Она потянула за веревочную уздечку, останавливая Мула. Тот фыркал, как будто тоже что-то услышал. До нее донеслись и другие стонущие звуки, похожие на высокий вой электрогитары, но Сван знала, что ей придется вытерпеть их. Это стонали под пилами живые деревья, которыми должны были укрепить четырехфутовую стену из бревен, валежника и земли, окружавшую Мериз-Рест и кукурузное поле. Помимо этих звуков Сван слышала постоянный стук топоров.
— Вперед, Мул, — сказала она и направила лошадь вдоль стены, где десятки добровольцев собирали валежник и деревяшки.
Люди провожали Сван взглядами и с новыми силами возвращались к работе.
Бад Ройс сказал ей, Сестре и Джошу, что нужно возвести стену по меньшей мере на шесть футов, прежде чем лить на нее воду.
Чтобы довести стену до нужной высоты, потребовалось более двадцати часов беспрестанного изнурительного труда. Снаружи, у быстро удалявшейся границы леса, работали бригады, возглавляемые Анной Макклэй, Ройсом и другими горожанами. Они копали траншеи и укрывали их под настилом из палок, соломы и снега.
Группа людей заделывали камнями и глиной трещины в стене. Их дыхание струйками поднималось в воздух. Среди них была Сестра, покрасневшая от холода, с перепачканными руками. Вокруг ее шеи был обмотан длинный прочный шпагат и привязан к ручке кожаной сумки. Неподалеку Робин разгружал тачку с глиной. Сван знала, он хотел поехать с Полом, Баки и тремя другими юными разбойниками на север, но Сестра сказала ему, что его физическая сила понадобится им здесь, на строительстве стены.
Сван остановила Мула и слезла. Увидев ее, Сестра нахмурилась:
— Что ты здесь делаешь? Я же велела тебе оставаться в хижине.
— Велела.
Девушка зачерпнула полные ладони глины и забила ее в трещину.
— Я не собираюсь сидеть без дела, пока все остальные работают.
Сестра подняла руки, демонстрируя их Сван. Они все были покрыты ссадинами от мелких камней с острыми краями.
— Побереги себя для более важных дел. А теперь иди.
— Твои руки заживут, и мои тоже.
Сван засовывала глину и камушки в дыру между бревнами.
Примерно в двадцати ярдах от них несколько мужчин поднимали дополнительные бревна и валежник, наращивая стену.
Робин взглянул на низкое неприветливое небо и сказал:
— Через час стемнеет. Если они где-то поблизости, мы увидим их костры.
— Пол даст нам знать, если они подойдут близко.
Сестра на это надеялась. Она знала, что Пол добровольно вызвался на очень опасное дело. Если солдаты поймают его и ребят, то это будет равносильно смерти, и Сестра боялась за Пола. Она взглянула на Сван.
— Иди, пожалуйста! Незачем тебе расцарапывать руки!
— Я ничем не отличаюсь от других, черт побери! — вдруг закричала Сван, оторвавшись от работы. Глаза ее вспыхнули гневом, а щеки залила краска. — Я человек, а не хрустальная вазочка на полке! Я могу трудиться наравне со всеми, не нужно облегчать мне жизнь!
Сестра, изумленная вспышкой гнева Сван, поняла, что другие тоже на нее смотрят.
— Прости, — сказала Сван, успокаиваясь. — Но вам не нужно запирать и защищать меня. Я сама могу о себе позаботиться.
Она взглянула на окружавших их людей, на Робина, потом снова на Сестру.
— Я знаю, почему эта армия идет сюда, и знаю, кто их ведет. Это я им нужна. Это из-за меня весь город в опасности. — Голос ее дрогнул, глаза наполнились слезами. — Я хочу убежать, скрыться, но я знаю, что, если сделаю это, солдаты все равно придут. Они все равно отберут весь урожай и никого не оставят в живых. Так что нет смысла. Но если здесь кто-нибудь погибнет, то это из-за меня. Из-за меня. Поэтому позвольте мне делать то, что я могу.
Сестра знала, что Сван права. Она, Джош и все остальные обращались со Сван как с хрупкой фарфоровой вещицей или как… да, подумала она, как с фигуркой в магазине хрусталя на Пятой авеню. Все они помнили только о даре Сван пробуждать жизнь на мертвой земле и забыли, что она обыкновенная девушка. Сестра боялась и за руки Сван, потому что они были тем инструментом, который мог заставить жизнь расцвести в пустыне. Но Сван имела сильный и твердый не по годам характер, она была готова работать.
— Я бы хотела, чтобы ты нашла перчатки, но, пожалуй, их трудно достать, — сказала Сестра. Ее собственная пара уже износилась. — Ну что ж, тогда берись за дело. Время уходит. — И вернулась к работе.
Перед лицом Сван возникла пара рваных шерстяных перчаток.
— Возьми, — настаивал Робин.
Его собственные руки остались голыми.
— Я всегда могу стянуть еще, — заверил он.
Сван посмотрела ему в глаза. За маской грубости проглядывали нежность и доброта, как будто среди снеговых туч внезапно сверкнуло солнце. Девушка махнула в сторону Сестры:
— Отдай ей.
Он кивнул. Сердце у него бешено колотилось, и он подумал, что если и на этот раз сделает глупость, то просто заползет в какую-нибудь нору и замурует себя там. Как же она прекрасна!
«Не делай глупостей, — предупредил он себя. — Спокойствие, парень! Веди себя спокойно!»
Рот у него открылся.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Глаза у Сестры округлились. Она оторвалась от работы и повернулась к молодым людям.
Сван онемела. У Робина на губах появилась жалкая улыбка, как будто он понял, что его голос звучит помимо его воли. Но он произнес эти слова, и все их слышали.
— Что… ты сказал? — спросила Сван.
Его лицо стало таким красным, будто его облили кетчупом.
— Э-э… Мне нужно привезти еще глины, — забормотал Робин. — Оттуда, с поля. Я там беру глину. Знаешь?
Он попятился к тачке и чуть не упал на нее, а потом быстро укатил ее прочь.
Сестра и Сван проводили его взглядами.
— Этот парень чокнутый! — проворчала Сестра.
— Надеюсь, что нет, — тихо сказала Сван.
Сестра посмотрела на нее и все поняла.
— Подозреваю, что ему нужна помощь, — предположила она. — В смысле, кто-то действительно должен ему помочь, ведь так будет быстрее, если работать вдвоем?
— Да. — Сван спохватилась и пожала плечами. — Наверное, так. Может быть.
— Хорошо. Ну, вы тогда работайте там, а мы здесь.
Сван заколебалась. Она посмотрела, как Робин уходит в поле, и вдруг поняла, что очень мало знает о нем. Возможно, он совсем ей не понравится, если она узнает его получше. Да, возможно, совсем не понравится!
Она все еще думала об этом, когда, взяв Мула под уздцы, пошла за Робином.
— Шаг за шагом, — тихо сказала Сестра.
Но Сван уже ушла.

Джош таскал бревна восемь часов подряд; и когда он приплелся к источнику за водой, ноги у него подгибались. Детям — среди них и Аарону — поручили в ведрах и черпаках разносить воду работавшим бригадам.
Джош напился и повесил ковш на крючок большой бочки рядом с источником.
Он очень устал. Растянутое плечо ныло, он почти ничего не видел сквозь маску Иова, а голова была такой тяжелой, что требовались огромные усилия, чтобы просто удерживать ее. Джош заставлял себя таскать бревна, несмотря на возражения Сестры, Сван и Глории. Однако теперь ему хотелось одного: лечь и отдохнуть, хотя бы с часок. Тогда он снова почувствует себя в состоянии вернуться к работе, ведь осталось еще столько дел, а время уходит.
Джош пытался уговорить Глорию взять Аарона и уехать, может быть, спрятаться в лесу, пока все не закончится, но она решила остаться. И Сван тоже. Не было смысла пытаться изменить это. Но солдаты придут за Сван, а Джош знал, что на этот раз не сможет защитить ее.
Его лицо под маской Иова разрывала боль. Он чувствовал слабость, близкую к обмороку.
«Всего час отдыха, — сказал он себе. — Один лишь час, и я снова смогу вернуться к работе — и плевать на сломанные пальцы и ребра. Жаль, этот гад с постоянно меняющимся лицом удрал! Я бы его убил!»
Он пошел к хижине Глории, волоча ноги, будто налитые свинцом.
«Прах меня побери! — подумал он. — Если бы болельщики сейчас видели старину Черного Франкенштейна, вот бы они меня освистали!»
Он расстегнул куртку и воротник рубашки.
«Должно быть, потеплело, — подумал он: с него градом катил пот, рубашка прилипла к телу. — Боже! Я весь горю!»
На ступеньках Джош споткнулся и чуть не упал, но все-таки вошел в хижину и стянул куртку, позволив ей упасть на пол.
— Глория! — позвал он слабым голосом и вспомнил, что она копает траншеи с одной из рабочих бригад. — Глория, — прошептал он и мысленно увидел, как зажглись ее янтарные глаза и осветилось лицо, когда он вручил ей платье с блестками. Она прижала наряд к себе, погладила, а когда снова посмотрела на Джоша, он заметил, что по ее лицу катится слеза.
В тот момент ему хотелось поцеловать ее: дотронуться губами до ее губ, коснуться щекой ее щеки — но он не мог, не мог из-за проклятой дряни на голове. Он посмотрел на Глорию единственным здоровым глазом через узенькую щелку и вдруг подумал, что позабыл, как выглядит Рози. Лица мальчиков, конечно, сохранились у него в памяти четко, как на фотографии, но черты Рози стерлись.
Он купил Глории это платье, потому что хотел увидеть ее улыбку. И когда она действительно улыбнулась, это было похоже на проблеск другого, лучшего мира.
Джош потерял равновесие и налетел на стол. Что-то упало, и он наклонился, чтобы поднять.
Но вдруг все его тело как будто развалилось, точно карточный домик, и он упал на пол. Хижина содрогнулась.
«Горю, — подумал он, — о боже… Я горю…»
Хатчинс ощутил что-то под пальцами. Нечто слетевшее со стола. Он поднес предмет к глазам и понял, что это такое.
Карта Таро с изображением молодой женщины, сидевшей среди цветов и колосьев у водопада. У ее ног лежали лев и ягненок, в одной руке она держала щит с изображением феникса, восстающего из пламени. На голове у нее было что-то похожее на сияющую прозрачную корону.
— Императрица… — прочел Джош.
Он пристально вгляделся в цветы, рассмотрел корону, потом изображение женщины. Разглядывал внимательно и тщательно, а по лицу и телу поднималась волна лихорадочного жара, словно вулкан.
«Нужно сказать Сестре, — подумал он. — Сказать Сестре… что стеклянное кольцо, которое у нее в сумке… это корона. Нужно показать ей эту карту… потому что у Сван и у Императрицы… одно лицо…»
А потом лихорадка вытеснила все мысли, и он замер на полу с картой в руке.

Глава 81
Горький дым

На четвертую ночь в небе полыхнул пожар. Робин увидел его, когда наполнял водой ведра, чтобы погрузить их на тележку и отвезти к стене. Были задействованы всевозможные емкости, от пластиковых ведер до корыт, и люди у источника заполняли тележку, как только предыдущая освобождалась.
Робин знал, что свет, отражавшийся от низких облаков на севере, — это отблеск факелов и костров армейского лагеря милях в пятнадцати от города. Они доберутся до Мериз-Реста на следующий день, и ледяной покров на стене высотой в семь футов станет совсем прочным.
Плечи у него болели, и каждое ведро, кувшин, лохань, которыми он зачерпывал воду из источника, казалось, весили не менее пятидесяти фунтов, но он думал о Сван и продолжал работать. В тот день она догнала его и стала помогать набирать глину, как любой другой человек. Руки у них покрылись одинаковыми порезами и мозолями, и, пока они работали, Робин поведал ей о себе все: о приюте и о годах, проведенных с разбойниками. Сван слушала его без осуждения, а когда он закончил свою историю, рассказала ему собственную.
Он не обращал внимания на боль во всем теле, отбросив усталость, как старое одеяло. Все, что ему требовалось, — это подумать о лице Сван и зарядиться новой силой от любимой. Ее необходимо было защищать, как прекрасный цветок, и Робин знал, что умрет за нее, если понадобится. Ту же силу он увидел и в других людях и понял: все работают на пределе своих возможностей, потому что, как и он, знают — завтра решится их судьба.
Глория стояла на крыльце, пристально глядя на север и положив руку на плечо Аарона.
— Завтра я им покажу! — похвалился Аарон, помахав Плаксой как дубинкой.
— Завтра ты останешься дома, — сказала Глория. — Ясно?
— Я хочу быть солдатом! — запротестовал он.
Она крепко сжала его плечо и развернула к себе.
— Нет! — сказала она, и ее янтарные глаза потемнели от гнева. — Ты хочешь научиться убивать и отнимать то, что принадлежит другим? Ты хочешь, чтобы сердце у тебя стало как камень, хочешь научиться топтать людей и думать, что это правильно? Малыш, если бы я предполагала, что ты вырастешь таким, я бы давно оторвала тебе голову! Поэтому никогда, никогда не говори, что будешь солдатом! Слышишь?
Нижняя губа Аарона задрожала.
— Да-а, ма, — сказал он. — Но если нет хороших солдат, то как не дать победить плохим солдатам?
Она не смогла ответить. Всегда ли, спрашивала она себя, солдаты будут воевать под разными знаменами разных вождей? Неужели войнам никогда не будет конца, ведь дело не в том, кто победит? И вот перед ней стоит ее собственный сын и задает тот же вопрос.
— Я об этом подумаю, — ответила Глория. Это было большее, что она могла сделать.
Глория посмотрела на дорогу, туда, где стояла церковь. Теперь там ничего не осталось: материал пошел на укрепление стены. Все ружья, топоры, лопаты, кирки, мотыги, ножи — все, что можно было использовать как оружие, было учтено и распределено. Боеприпасов оказалось не так уж много. Старьевщик даже предложил сделать суперрогатки, если найдутся подходящие резинки.
Пол Торсон и мальчики не возвращались, и Глория сомневалась, что они когда-нибудь вернутся.
Она снова вошла в комнату, где на кровати в горячечном бреду лежал Джош. Посмотрела на бугристую маску Иова. Она знала, что под ней — истинное лицо Джоша.
У него в руке была карта. Пальцы сжимали Императрицу так крепко, что никто из них, даже Анна, не сумел их разжать. Глория села рядом с ним и стала ждать.
На северном краю стены один из дозорных, наблюдавший с вершины шаткой лестницы, вдруг закричал:
— Кто-то идет!
Сестра и Сван, поливавшие водой свой участок стены, услышали крик и поспешили на наблюдательный пункт.
— Сколько человек? — спросила Сестра.
Они еще не были готовы! Слишком рано!
— Двое. Нет. Подождите, кажется, трое. — Дозорный поднял винтовку, старательно всматриваясь в темноту. — Двое пеших. Кажется, один из них несет третьего. Мужчина и двое ребят!
— Боже мой! — Сердце у Сестры сильно забилось. — Принесите лестницу! — крикнула она соседнему часовому. — Скорее!
С другой стороны спустили вторую лестницу. Первым забрался Баки со следами засохшей крови на лице. Сестра помогла ему. Баки обнял ее за шею и крепко прижался к ней.
Перебрался и Пол Торсон с трехдюймовой раной на виске и серыми тенями под глазами. На плече он нес одного из мальчиков, помогавших ему и Сестре добраться до Мериз-Реста. Правая рука ребенка была покрыта запекшейся кровью, а на спине виднелись следы пуль.
— Ведите его к врачу! — сказала Сестра другой женщине, передавая ей Баки.
Малыш издал только слабый стон.
Пол опустил ноги на землю. Колени у него подогнулись, но Сестра и Сван подхватили его прежде, чем он упал. К ним уже бежали мистер Половски и Анна, а за ними еще несколько человек.
— Возьмите парнишку, — выдавил Пол. Его борода и волосы были в снегу, лицо утомленное, в морщинах.
Половски и часовой сняли мальчика с плеча Пола. Ребенок был почти при смерти.
— Он поправится, — сказал Пол. — Я ему обещал, что доставлю его обратно! — Он коснулся холодного бледного лица. — Ведь я тебе говорил?
Мальчика понесли, и Пол закричал им вслед:
— Поосторожнее! Пусть поспит, если хочет!
Какой-то мужчина откупорил фляжку с горячим кофе и передал ее Полу. Тот стал пить так жадно, что Сестре пришлось сдерживать его.
— Что произошло? — спросила она. — Где остальные?
— Погибли.
Пол вздрогнул и отпил еще кофе.
— Все погибли. Господи, я замерз!
Кто-то принес одеяло, и Сван помогла Полу закутаться. Его подвели к ближайшему костру, и он долго стоял там, прежде чем у него согрелись руки. Потом он рассказал им всю историю.
На второй день они обнаружили лагерь, примерно в шестидесяти милях к северу от Мериз-Реста. Мальчики как будто родились следопытами, сказал он. Они сумели проникнуть в лагерь, осмотрелись и прокололи шины у нескольких грузовиков. Но там множество самых разных машин, сказал Пол, и большинство — с покрытием из металлических пластин и орудийными башнями. Везде солдаты с автоматами, пистолетами и винтовками. Мальчики сумели выбраться оттуда невредимыми, а на следующий день они с Полом держались впереди наступающей армии.
Но вечером дело приняло скверный оборот. Были какие-то вспышки, выстрелы, и вернулись только Баки и еще один мальчик.
— Мы пытались удрать на машине, — сказал Пол. Зубы у него еще стучали. — Отъехали примерно на семь-восемь миль. И вдруг оказалось, что в лесу их полно. Может, они нас выслеживали весь день, я не знаю. Стреляли из автоматов. Пули пробили мотор. Я старался съехать с дороги, но машина уже не слушалась. Мы побежали. Не знаю, сколько они нас преследовали. — Он уставился в огонь и некоторое время беззвучно шевелил губами. — Они шли за нами, — сказал он наконец. — Я не знаю, кто они, но свое дело они знают.
Он тяжело моргнул и посмотрел на Сестру.
— У них масса оружия. Сигнальные ракеты. Возможно, гранаты. Масса оружия… Пусть поосторожнее обращаются с парнишкой, скажи им. Он устал. Я обещал ему, что доставлю его обратно.
— Ты и доставил его обратно, — тихо сказала Сестра. — Теперь я хочу, чтобы ты пошел в дом к Хью и отдохнул.
Она сделала Анне знак, чтобы та помогла Полу.
— Ты будешь нужен нам завтра.
— Они его не получили, — сказал Пол. — Я не дал им убить меня и отнять его.
— Что отнять?
Он слабо улыбнулся и дотронулся до своего «магнума», заткнутого за пояс:
— Моего старого дружка.
— Ну, иди. Отдохни немного.
Пол кивнул и позволил Анне помочь ему дотащиться до дома Хью.
Сестра вдруг забралась на лестницу и, повернувшись к северу, закричала:
— Вперед, проклятые убийцы! Идите! Мы видим, что вы делаете с детьми! Приходите, сволочи трусливые!
Голос у нее дрогнул и сорвался. Она молча замерла на вершине лестницы, изо рта и носа клубился пар, а тело покачивалось, как громоотвод в бурю. Морозный ветер дул Сестре в лицо, и ей казалось, что она чувствует запах дыма.
Не было никакого смысла стоять там и разоряться, как… как нью-йоркская бродяжка, сказала она себе. Нет, впереди еще много работы: скоро придут солдаты.
Она спустилась с лестницы. Сван коснулась ее руки.
— Все в порядке, — сказала Сестра хрипло.
Обе они понимали, что смерть уже идет к ним, улыбаясь мертвой улыбкой и скашивая все на своем пути.
Они вернулись на стену и снова принялись за работу.

Глава 82
Поток смерти и разрушения

Наступил день.
В неясном свете обозначилась законченная стена, покрытая слоем льда толщиной в три дюйма, с воткнутыми повсюду острыми деревянными кольями. Стена эта окружала Мериз-Рест и кукурузное поле. В городе было тихо, лишь иногда скулил какой-нибудь пес. На участке земли, покрытом пнями, который простирался на сорок ярдов от стены до края леса, не было заметно никакого движения.
Примерно через два часа после рассвета послышался одиночный выстрел, и часовой на восточном участке стены свалился с лестницы с пулей во лбу.
Защитники Мериз-Реста ждали первой атаки, но ее не последовало.
Часовой на западном участке стены доложил, что видит движение в лесу, но ему неясно, сколько там солдат. Противник снова скрылся в чаще, не открывая огня.
Еще через час другой часовой на восточной стене сообщил, что слышит шум, напоминающий отдаленное движение тяжелых машин через лес.
— Идет грузовик! — крикнули на северном участке.
Пол Торсон вскарабкался на лестницу и огляделся. Он услышал неясную, записанную на магнитофон веселую музыку. С севера по дороге медленно грохотал укрепленный грузовик с двумя громкоговорителями, расположенными на кабине с бронированным ветровым стеклом и оружейной башней из металлических листов. Музыка прекратилась, но грузовик продолжал ехать вперед. Из репродукторов загремел мужской голос:
— Жители Мериз-Реста! Слушайте закон «Армии совершенных воинов»!
Голос эхом разносился по городу, летел над полем, где росла кукуруза и укоренялись молодые яблони, над недостроенной церковью, над кострами и над хижиной, где спал Джош.
— Мы не хотим вас убивать! Мы рады каждому, кто хочет присоединиться к нам! Перелезайте через стену и вступайте в «Армию совершенных воинов»! Приводите с собой семьи, приносите оружие и пищу! Мы никого не хотим убивать!
— Та-ак, — пробормотал Пол сквозь зубы. Его «магнум» был наготове.
— Нам нужен ваш урожай! — объявил голос из громкоговорителя. Грузовик, громыхая, приблизился к северной стене. — Нам нужны еда и запас свежей воды. И еще — девушка. Приведите к нам девушку по имени Сван — и мы оставим вас в покое. Приведите ее к нам, мы вам будем очень рады и… о черт!
Передние колеса грузовика провалились в замаскированную яму, а задние завертелись в воздухе. Грузовик перевернулся набок и с треском полетел в канаву.
Часовые издали победный крик. Спустя минуту из канавы выбрались два человека и побежали в ту сторону, откуда приехали. Один из них хромал, и Пол прицелился из «магнума» прямо ему в спину.
Он хотел выстрелить, зная, что надо убить эту сволочь, пока есть шанс, но не сделал этого, и оба солдата скрылись в лесу.
Справа застрочил пулемет. Пули рикошетом отлетали от стены, раскалывая лед, увязая в бревнах и глине. Пол опустил голову, услышал крики на восточном участке, потом снова раздались выстрелы, и он понял, что началась первая атака. Он осмелился выглянуть и увидел на опушке примерно сорок солдат. Пол пригнулся и стал пережидать обстрел.
С восточной стороны Мериз-Реста часовые заметили выходившую из леса группу примерно из двух сотен солдат. Пехота «АСВ» с криком рванулась вперед — и кувырком полетела в сеть траншей, ломая руки и ноги. Часовые, вооруженные винтовками, выбирали цели наугад. Двоих из них убили, но, как только они упали, другие вскарабкались по лестнице, чтобы занять их место.
Солдаты «АСВ», ломая строй и теряя людей, повернули под прикрытие леса, продолжая падать в замаскированные ямы. Раненых давили ботинки их же товарищей.
В то же самое время из леса вырвалось более пятисот солдат в сопровождении десятка бронированных легковых машин, грузовиков и двух бульдозеров. Они лавиной бросились вперед, и под ногами у них раскрылись траншеи. Один из бульдозеров нырнул в такую траншею и перевернулся, а бронированный автомобиль, ехавший следом, врезался в него и взорвался, как огненный шар. Еще несколько машин сели брюхом на пни и застряли. Десятки людей летели в канавы, ломая кости. Часовые стреляли, едва успевая целиться, и солдаты «АСВ» замертво падали в снег.
Но основная масса солдат и машин продолжала двигаться вперед, штурмуя стену с запада. За ними шла вторая волна, человек двести. Под автоматным, винтовочным и пистолетным огнем от стены начали откалываться кусочки.
— Подняться выше и открыть огонь! — закричал Бад Ройс.
Шеренга мужчин и женщин поднялась на двухфутовый вал из глины, который шел вдоль основания стены. В «Армию совершенных воинов» полетели пули.
Анна Макклэй побежала вдоль стены с криком:
— Поднимайтесь выше и задайте им жару!
Западная стена откликнулась огнем, и первая волна атаки «АСВ» захлебнулась. Вторая волна налетела на своих, а когда солдаты бросились врассыпную, их стали сбивать машины. Офицеры в бронемашинах и джипах пытались отдавать приказы, но войска были в панике. «АСВ» откатилась в лес. Когда же капитан Карр поднялся, приказывая солдатам вернуться, горло ему пробила пуля, и он упал на землю.
Через несколько минут атака прекратилась, противник отступил вглубь леса. Вокруг стен на земле стонали раненые, а мертвые лежали там, где упали.
На западной стене послышался победный крик защитников. Но кто-то закричал:
— Нет! Перестаньте! Перестаньте!
По щекам Сван катились слезы, стрельба эхом отдавалась у нее в ушах.
— Прекратите! — кричала она.
Сван направила Мула к Сестре, которая стояла неподалеку с дробовиком в руках.
— Останови их! — сказала Сван. — Ведь они убили других людей! Этому не надо радоваться!
— А они радуются не тому, что убили других людей, — сказала ей Сестра. — Они радуются, что не убили их.
Она кивнула на труп с простреленным лицом, который лежал в десяти футах от них. Кто-то уже забирал оружие и патроны убитого.
— Их будет еще больше. Если ты не можешь этого принять, тебе лучше уйти.
Сван огляделась. На земле неловко лежала женщина и стонала, другая женщина и мужчина перевязывали ей раздробленное пулей запястье лоскутом, оторванным от рубашки. В стороне кашлял кровью темноволосый мужчина: он умирал; другие старались устроить его поудобнее.
Девушка сжалась от ужаса, ее взгляд вернулся к Сестре.
Сестра спокойно перезаряжала дробовик.
— Тебе лучше уйти, — сказала она.
Сердце у Сван разрывалось. Она знала, что ей следует быть здесь, с людьми, которые ее защищают, но не могла вынести вида смерти. Стрельба была в тысячу раз хуже, чем все болезненные звуки, которые ей когда-либо приходилось слышать.
Но девушка не успела решить, уйти ей или остаться: она услышала за стеной утробный рев мотора.
Кто-то закричал:
— О Иисус! Глядите!
Сестра поспешила к стене и поднялась на глиняную насыпь.
Примерно в двадцати ярдах слева от Сестры из леса появился танк. Его широкие гусеницы ехали по телам убитых и раненых, а ствол был нацелен прямо на стену. Весь танк, как нелепыми украшениями, был обвешан человеческими костями: ногами, руками, ребрами, позвонками и черепами, некоторые еще со скальпами. Танк, рыча, как зверь, остановился на краю леса.
Люк открылся. Появилась рука, махавшая белым платком.
— Не стрелять, — сказала Сестра. — Давайте узнаем, чего они хотят.
Выглянула голова в шлеме: лицо было завязано, глаза спрятаны за очками.
— Кто здесь главнокомандующий? — спросил Роланд Кронингер: ему показалось, что на этой проклятой стене — только головы без тел.
Кое-кто стал поглядывать на Сестру. Ей не хотелось брать на себя ответственность, но она поняла, что придется.
— Я! Чего вы хотите?
— Мира, — ответил Роланд.
Он взглянул на тела, лежавшие на земле.
— Ваши люди хорошо поработали! — Он усмехнулся, хотя внутри вопил от ярости. Друг ничего не говорил о траншеях и оборонительной стене! Как, черт возьми, эти проклятые фермеры смогли воздвигнуть здесь такую баррикаду? — Хорошенькая у вас здесь стена! — сказал он. — Выглядит так надежно! А на самом деле?
— Так оно и есть!
— Правда? Интересно, сколько понадобится снарядов, чтобы пробить в ней дыру и разнести вас в клочья, мэм?
— Понятия не имею! — сурово улыбнулась Сестра. По спине у нее катился пот, она понимала, что у них нет никаких шансов выстоять против этой чудовищной машины. — А сколько у вас уйдет на это времени?
— Времени у нас уйма! В этом мы не ограничены!
Роланд похлопал по стволу. Очень плохо, подумал он, что нет снарядов, — а хоть бы они и были, все равно никто не умеет ни заряжать пушку, ни стрелять. Второй танк сломался через несколько часов после выхода из Линкольна, а этот вел капрал, который когда-то зарабатывал на жизнь тем, что перевозил грузы через Скалистые горы, но даже он не мог управлять этим огромным чудовищем все время. Однако Роланду нравилось ездить на танке, потому что внутри пахло горячим металлом и потом. Лучшего коня для Рыцаря Короля быть не могло.
— Эй, мэм! — позвал он. — Почему ваши люди не хотят отдать нам то, что нам нужно, тогда никто не пострадает!
— Мне кажется, это вы страдаете!
— Вы об этих небольших затруднениях? Мы еще не начинали! Это просто упражнение! Ну, теперь мы знаем, где ваши траншеи! За мной — тысяча солдат, которые просто мечтают встретиться с вашими прекрасными людьми! Хотя я могу ошибаться: они могут быть на другой стороне или уже окружают вас с юга. Они могут оказаться где угодно!
Сестре стало нехорошо. Бороться с танками было невозможно! Она почувствовала, что рядом стоит Сван и вглядывается за стену.
— Почему бы вам не заняться своим делом и не оставить нас в покое? — спросила Сестра.
— Наше дело не будет сделано, если мы не возьмем то, за чем пришли! — сказал Роланд. — Нам нужна еда, вода и эта девчонка! Нам нужны ваше оружие и боеприпасы, и они нужны нам сейчас! Я выражаюсь ясно?
— Вполне! — ответила она, подняла дробовик и выстрелила.
Для точного выстрела расстояние было слишком велико, но дробинки зазвенели о каску Роланда. Белый носовой платок был пробит, полдюжины дробинок попали Роланду в руку. Ругаясь и дрожа от гнева, он нырнул в люк танка.
По спине у Сестры поползли мурашки. Она напряглась, ожидая первого выстрела из пушки, но его не последовало. Танк взвыл и покатился по трупам и пням назад к лесу. Нервное напряжение не отпускало Сестру до тех пор, пока он не скрылся в кустарнике: только тогда женщина поняла, что танк, наверное, не совсем исправен — иначе почему они не пробили дыру в стене?
На западном краю леса небо осветила красная вспышка ракеты.
— Они опять идут! — мрачно закричала Сестра и обернулась к Сван. — Тебе лучше уйти отсюда, пока не началось.
Сван оглядела стену — все стояли готовые к бою — и поняла, где ей следует находиться.
— Я остаюсь.
Еще одна ракета взлетела над лесом на востоке и окрасила небо красным.
На западную стену обрушился град пуль. Сестра потащила Сван в укрытие. Пули ударялись о бревна, откалывали кусочки льда. Примерно через двадцать секунд после первого залпа открыли огонь части «АСВ», сосредоточенные в лесу с восточной стороны Мериз-Реста, но их пули не причиняли особого вреда, а только вынуждали защитников прятаться. Стрельба продолжалась, и вскоре пули уже звякали о стены. Одни рикошетом отлетали к земле, другие — в оборонявшихся.
Защитники южной стены увидели, как из леса появились несколько бронемашин и пятьдесят-шестьдесят солдат. «АСВ» бросилась к стене. Замаскированные траншеи остановили несколько машин, туда же угодило около двадцати человек, но остальные продолжали наступление. Два грузовика пробрались сквозь лабиринт пней и траншей и врезались в стену. Вся южная часть стены задрожала, но устояла. Тогда солдаты по незащищенному пространству прорвались к стене, стараясь перелезть через нее, но они не могли ухватиться за лед и соскальзывали, а защитники стреляли по ним в упор. Те, у кого не было оружия, сражались топорами, мотыгами и заостренными кольями.
Мистер Половски забрался на лестницу вместо убитого часового и стрелял из ружья с кличем:
— Отбросим их назад!
Он прицелился во вражеского солдата, но, прежде чем успел нажать на спусковой крючок, одна пуля пробила ему грудь, а вторая попала в голову. Он упал с лестницы, и сразу же какая-то женщина выхватила у него из рук оружие.
— Отступаем! Отступаем! — командовал лейтенант Тэтчер.
Над его головой свистели пули, вокруг лежали раненые и убитые. Тэтчер не стал ждать выполнения команды: он повернулся и побежал. На четвертом шаге пуля попала ему в поясницу, и он полетел кувырком в канаву.
Атака закончилась, «АСВ» отступала. Мертвые остались лежать.
— Прекратить огонь! — крикнула Сестра.
Вскоре стрельба затихла.
— У меня нет патронов, — сказала Сестре какая-то женщина с винтовкой.
Другие тоже стали просить боеприпасы.
Но Сестра знала, что после того, как каждый истратит свои патроны, других не будет.
«Они нас изматывают, — подумала она. — Вынуждают тратить боеприпасы, а когда винтовки станут бесполезными, пойдут на штурм стены потоком, несущим смерть и разрушение».
У Сестры осталось всего шесть патронов для дробовика. Враги прорвутся, поняла она. Рано или поздно, но они прорвутся. Она посмотрела на Сван и по ее потемневшим глазам поняла, что та пришла к такому же выводу.
— Им нужна я, — сказала Сван. Ветер раздувал волосы вокруг ее бледного прекрасного лица, словно языки пламени. — Не кто-то другой. Только я.
Ее взгляд остановился на лестнице, прислоненной к стене.
Сестра проворно схватила Сван за подбородок и повернула ее голову в другую сторону.
— И думать забудь! — отрезала Сестра. — Да, им нужна ты! Ему нужна ты! Но неужели ты думаешь, что если ты попадешь к ним, то все закончится?
— Но… если бы я вышла… может, я бы могла…
— Ты бы ничего не могла! — перебила Сестра. — Если бы ты вышла за стену, то тем самым только сказала бы нам, что бороться больше не за что!
— Я не…
Сван покачала головой:
— Я не хочу, чтобы еще кто-нибудь погиб.
— Это уже не от тебя зависит. Будут еще погибшие. Я тоже могу погибнуть еще до того, как закончится день. Но есть вещи, за которые стоит бороться и умереть. Тебе следует это понять здесь и сейчас — на случай, если ты когда-нибудь поведешь за собой людей.
— Поведу людей? Что ты имеешь в виду?
— А ты действительно не знаешь? — Сестра отпустила ее подбородок. — Да ты прирожденный лидер! Это у тебя в глазах, в голосе, в осанке — во всем. Люди тебя слушают и верят тому, что ты говоришь, и хотят идти за тобой. Если бы ты сказала, что каждый должен сейчас же сложить оружие, они бы так и сделали. Потому что они знают, что ты, Сван, особенная — хочешь ты этому верить или нет. Ты лидер, и тебе следует вести себя соответственно.
— Я? Лидер? Нет, я просто… Я просто девушка.
— Ты рождена, чтобы вести за собой людей и учить их! — твердила Сестра. — И все это подтверждает. — Она коснулась стеклянного кольца в кожаном футляре. — Это знает Джош. И Робин. И я. И он тоже.
Она указала за стену, где — она была уверена в этом — находился человек с алым глазом.
— А теперь пришло время, чтобы и ты с этим согласилась, — заключила она.
Сван вконец запуталась. Ее детство в Канзасе до семнадцатого июля, казалось, принадлежало совсем другому человеку, жившему сотни лет назад.
— Учить их чему? — спросила она.
— Тому, каким может быть будущее, — ответила Сестра.
Сван подумала о том, что она видела в стеклянном кольце: зеленые леса и луга, золотые поля, благоухающие сады нового мира…
— А теперь садись на коня, — сказала Сестра, — и поезжай вокруг стены. Сиди прямо и гордо, пусть все тебя увидят. Сиди как принцесса. — Она выпрямилась. — Пусть все знают, что в этом проклятом мире осталось еще что-то, за что стоит умирать.
Сван снова посмотрела на лестницу. Сестра была права. Да, она им нужна, но они не остановятся, если получат ее. Они все равно будут убивать, как бешеные псы, ибо это все, что они понимают.
Она подошла к Мулу, взялась за поводья и забралась ему на спину. Он немного поартачился, все еще возбужденный шумом, потом успокоился и послушался Сван. Она шепотом дала команду, и конь галопом пошел вдоль стены.
Сестра смотрела, как отъезжает Сван, как ее волосы развеваются, точно огненное знамя, как на нее оборачиваются. Увидела, как распрямляют спины и поправляют оружие люди. Увидела на лицах решимость и поняла, что они умрут за Сван, за свой город, если будет нужно. Сестре хотелось надеяться, что этого не понадобится, но она была уверена, что солдаты вернутся и будут сильнее прежнего — и что выбора у них нет.
Женщина перезарядила дробовик и отступила к глиняному валу в ожидании следующей атаки.

Глава 83
Железные когти

С темнотой пришел и пробирающий до костей холод. Топливом для костров стали бревна, служившие раньше стенами и крышами хижин. Защитники Мериз-Реста отогревались, ели и отдыхали сменами, а затем снова возвращались на стену.
У Сестры осталось четыре патрона. Солдат, которого она убила, лежал в десяти футах от стены. Вокруг — груды трупов, замерзшая кровь и чернота. У Пола, дежурившего на северной стене, осталось двенадцать патронов. Во время короткой перестрелки пуля рикошетом отбила кусок дерева от стены, и он задел щеку и лоб Пола, но и только.
На восточной окраине Мериз-Реста Робин подсчитал, что у него осталось шесть патронов. Вместе с Робином и примерно сорока другими этот участок стены охраняла Анна Макклэй, которая давным-давно истратила весь запас и теперь стреляла из маленького пистолета шестимиллиметрового калибра — она забрала его у убитого.
Атаки продолжались весь день, с перерывами на час или два. Сначала били по одной стороне баррикады, потом поливали огнем другую. Стена оказалась крепкой и отразила основную часть огня, но шальные пули залетали в щели между бревнами. Именно так получил пулю в колено Бад Ройс. Но, бледный от боли, он упрямо ковылял по южному участку.
Все знали, что нужно беречь боеприпасы, однако запас их таял, а у врага, казалось, еще было что тратить. Все понимали, что штурм стены — только вопрос времени. Сложно было предугадать, с какой стороны он начнется.
Такие мысли мелькали в голове Сван, ехавшей на Муле по полю. Тяжелые початки качались под ветром. Впереди горел очень большой костер. Вокруг него отдыхали человек пятьдесят-шестьдесят. Они ели горячий суп, который разливали из деревянных ведер. Сван хотела проведать многочисленных раненых, которых отвели в убежище среди хижин, чтобы им помог доктор Райан. Она миновала костер, и люди, собравшиеся вокруг него, затихли.
Сван не взглянула ни на кого. Не смогла. Хотя она знала, что Сестра права, но чувствовала себя так, будто подписала им смертный приговор. Именно из-за нее убивали, ранили и калечили этих людей, и если быть вождем означает нести и такую ответственность, то это чересчур тяжело. Она не смотрела на них, потому что знала: многие из них погибнут еще до рассвета.
— Да вы не волнуйтесь! Мы не пустим этих сволочей! — крикнул ей кто-то.
— Когда я расстреляю все свои патроны, — поклялся другой, — я воспользуюсь ножом! А когда он сломается — зубами!
— Мы их остановим! — воскликнула женщина. — Они повернут назад!
Послышались другие крики и возгласы, а когда Сван наконец решилась посмотреть в сторону костра, то увидела пристально глядевших на нее людей. Некоторые были освещены языками пламени, другие только обрисованы на фоне огня. Глаза их сверкали, а лица были мужественны и полны надежды.
— Мы не боимся умирать! — сказала другая женщина, и с ней согласился целый хор голосов. — Мы будем бороться, ей-богу!
Сван придержала Мула и внимательно посмотрела на них. Ее глаза наполнились слезами.
К ней приблизился худой негр, который так страстно выступал на собрании в городе. Его левая рука была перевязана окровавленной тряпкой, но в глазах светились отвага и задор.
— Не плачьте! — мягко укорил он ее, когда подошел достаточно близко. — Вам не следует плакать. Господи, нет! Если вы станете плакать, кто же будет сильным?
Сван кивнула и вытерла глаза тыльной стороной руки.
— Спасибо, — сказала она.
— Это вам спасибо.
— За что?
Он умудренно улыбнулся.
— За то, что я снова слышу эту сладкую музыку, — кивнул он на поле.
Сван знала, какую музыку он имеет в виду; она тоже ее слышала: ветер продувал ряды и, как струны арфы, перебирал початки.
— Я родился рядом с кукурузным полем, — сказал собеседник Сван, — и слышал эту музыку вечером перед сном и утром после пробуждения. И уж никак не ждал снова ее услышать, после того как эти ребята пустили все коту под хвост. — Он взглянул на Сван. — Теперь я не боюсь умереть. Ха! Я всегда считал, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Я готов на это — вот мой выбор. А вы ни о чем не беспокойтесь!
На несколько секунд он закрыл глаза. Его худое тело, казалось, качалось вместе со стеблями. Потом он снова открыл их и сказал:
— Теперь поберегите себя, хорошо?
И отвернулся к костру, протянув руки к теплу.
Сван пустила Мула дальше, и конь рысью поскакал через поле. Сван хотела навестить Джоша. Когда она в последний раз видела его, он еще лежал в глубокой коме.
Она почти добралась до края поля, когда через восточную стену перелетели яркие светящиеся сгустки. Пламя разбрызгалось, загрохотали взрывы, затрещали выстрелы, словно застрекотала швейная машинка. Сван вспомнила, что на той стороне стены Робин.
— Вперед! — воскликнула она и дернула поводья.
Мул сорвался в галоп.
Позади нее, на западе, из леса вырвались пехота и машины «АСВ».
— Прекратить огонь! — скомандовала Сестра.
Но люди вокруг нее уже стреляли, растрачивая боеприпасы. А потом по стене что-то ударило: взвились языки пламени, по ледяной глазури заструился огонь. Еще один предмет ударил по стене, ближе на несколько ярдов. Сестра услышала звон разбитого стекла и за мгновение до того, как ее ослепила оранжевая вспышка пламени, почувствовала запах бензина. Бомбы, подумала она. Они бомбят стену!
Люди кричали и стреляли в шумном бедламе. Бутылки с горючим с закрепленными в них фитилями перелетали через стену и взрывались среди защитников. Во все стороны отскакивали брызги горящего бензина. Одна бутылка упала почти у самых ног Сестры, и женщина инстинктивно бросилась на землю.
С восточной стороны через стену летели десятки бутылок с коктейлем Молотова. Рядом с Робином страшно закричал какой-то мужчина: в него попала бутылка с зажигательной смесью и он загорелся. Кто-то повалил его на землю, стараясь сбить пламя. А потом сквозь дым и взрывы по стене ударил огонь, такой плотный, что бревна подпрыгивали, а шальные пули пролетали в просветы между ними.
— Да чтоб вам пусто было! — загремела Анна Макклэй.
Оранжевая вспышка высветила между стеной и лесом сотни солдат. Они ползли вперед, падали в траншеи, прятались за обломками машин, стреляли или бросали самодельные бомбы. Вокруг падали люди, стараясь выбраться из пламени.
— Стойте! Куда! Не бегите! — закричала Анна.
Женщина слева от нее зашаталась и упала. Анна повернулась, чтобы взять у нее оружие, и тут сквозь щель в стене влетела пуля и впилась Анне в бок, сбив ее на колени. Она почувствовала во рту привкус крови и поняла, что на этот раз все кончено. Но Анна встала, держа по ружью в каждой руке, и снова полезла на стену.
Огневой шквал все усиливался. Участок стены охватило пламя, сырое дерево трещало и дымило. Со всех сторон рвались бомбы, в воздухе летали осколки стекла. Робин, не покидая своей позиции на стене, стрелял по приближавшимся солдатам. Он попал в двоих, а потом прямо перед ним взорвалась бомба. Волна жара и стеклянных осколков сбила Робина с ног, и он перелетел через убитого, лежавшего позади него. Из раны на лбу струилась кровь, кожу опалило. Робин вытер кровь с глаз и увидел такое, что живот у него схватило от страха.
Над стеной вдруг взлетел металлический коготь, привязанный к крепкой веревке. Она туго натянулась, и грубый крюк стал разламывать бревна. Рядом появился другой крюк, потом — третий, но неудачно: его быстро оттянули обратно и забросили снова. За стену цеплялись четвертый и пятый крюки, солдаты тянули за веревки.
Робин сразу же понял, что участок стены, ослабленный пулями и огнем, скоро рухнет. Появились новые крюки. Они прочно впивались в щели между бревнами, веревки туго натягивались, и стена трещала, как раздираемая грудная клетка.
Робин вскочил на ноги, подбежал к стене и вцепился в один из крюков, пытаясь сдернуть его. В нескольких ярдах от него крепкий седобородый мужчина рубил одну из веревок топором, а рядом с ним стройная негритянка резала другую веревку ножом. Бутылки-бомбы рвались по-прежнему, на стене появлялись все новые крюки.
Справа от Робина Анна Макклэй сосредоточенно опустошала обойму пистолета. Анна обернулась в поисках оружия, не обращая внимания на раны в боку и в плече. Перевернув убитого, она нашла пистолет без патронов. Тогда Анна заметила оброненный кем-то разделочный тесак и принялась рубить веревки. Она перерезала одну веревку и почти перерубила другую, когда часть гребня стены высотой в три фута рухнула, круша бревна. На Анну бросилось около полудюжины солдат.
— Нет! — закричала она и швырнула в них тесаком.
Автоматная очередь завертела ее в смертельном пируэте. Последним воспоминанием Анны стал аттракцион под названием «Безумная мышь»: маленький шумный автомобиль ракетой мчался по крутым поворотам дороги и устремлялся в ночное небо, все выше и выше, а под ней на земле горели феерические карнавальные огни, и ветер свистел в ушах.
Она умерла, не успев коснуться земли.
Робин услышал чей-то крик:
— Они прорываются!
Стена перед ним обвалилась со звуком, похожим на человеческий стон, и Робин оказался в проломе, через который мог бы проехать трактор. Шеренга солдат шла прямо на него, и он успел отскочить на мгновение раньше, чем пули прошили воздух.
Робин прицелился и выстрелил в первого прорвавшегося. Другие отпрянули или бросились на землю, а потом в винтовке Робина не осталось патронов, и он перестал видеть солдат за дымом, валившим от горящих бревен. Он опять услышал треск и стон — это начали падать другие участки стены. Пламя взмывало ввысь, вырываясь из бутылок с зажигательной смесью. Вокруг метались горящие люди. Многие падали.
— Бей гадов! — услышал он крик слева от себя, а потом из дыма выбежала фигура в серо-зеленой форме.
Робин покрепче уперся ногами, перевернул винтовку, чтобы ею можно было воспользоваться как дубинкой, и, когда солдат пробегал мимо, ударил его по голове. Солдат упал, а Робин отбросил винтовку и схватил автоматический пистолет.
Мимо его головы просвистела пуля. В двадцати футах от него взорвалась бутылочная бомба, и из дыма, шатаясь, появилась женщина с горящими волосами и залитым кровью лицом. Она упала, не дойдя до Робина. Он прицелился в фигуры, появлявшиеся из пролома в стене, и стал стрелять. Пули, выпущенные из автомата, вспахали землю в нескольких футах от него. Робин понял, что ему нечего здесь делать. Надо было отходить, искать другое место для обороны. Стена с восточной стороны Мериз-Реста была разрушена, и солдаты врывались в проломы.
Робин устремился в город. С ним бежали десятки защитников крепости, а поле битвы было усеяно телами раненых и убитых. Небольшие группы людей отчаянно пытались сопротивляться, но их быстро расстреливали или разгоняли. Робин оглянулся и увидел, что сквозь дым едут два бронированных автомобиля и стреляют из орудий.
— Робин! Робин! — звал его кто-то.
Он узнал голос Сван и понял, что она где-то поблизости.
— Сван! — закричал он. — Сюда!
Девушка услышала Робина и повернула Мула на его голос. Дым щипал глаза, почти невозможно было различить лица в нескольких футах от себя. Прямо впереди грохотали взрывы. Сван поняла, что вражеские солдаты прорвались через восточную стену. Она видела, как раненые, истекавшие кровью, останавливались и расстреливали последние патроны, а другие, вооруженные только топорами, ножами и лопатами, бежали вперед, чтобы дать бой.
Где-то поблизости взорвалась бомба, кто-то вскрикнул. Мул поднялся на дыбы, а когда встал на все четыре копыта, то продолжал скользить вбок, как будто одна его половина хотела умчаться в одну сторону, а другая — в противоположную.
— Робин! — закричала Сван. — Ты где?
— Здесь!
Ему все еще не было ее видно. Он споткнулся о труп, чья грудь была изрешечена пулями. Человек сжимал топор, и Робин потратил несколько драгоценных секунд, освобождая оружие из рук убитого. Когда он выпрямился, то оказался прямо перед конем — и неизвестно, кто больше испугался. Мул заржал и снова встал на дыбы, стремясь освободиться и убежать, но Сван быстро утихомирила его. Она увидела окровавленное лицо Робина и протянула молодому человеку руку:
— Забирайся! Быстрее!
Робин ухватился за руку Сван и взобрался на Мула. Девушка пришпорила коня и направила его к городу, дав ему возможность бежать самостоятельно.
Они выбрались из густого дыма, и вдруг Сван натянула поводья. Мул повиновался, зарывшись копытами в землю. Сван и Робин увидели все поле битвы, кипевшей вокруг Мериз-Реста: на юге — яркие вспышки, на западе — устремившихся в громадные проломы в стене солдат, и следом — бронемашины. Стрельба и крики доносились со всех сторон — и в это мгновение Сван поняла, что Мериз-Рест пал.
Нужно было быстро найти Сестру. Сван напряглась и, в гневе сжав зубы, дернула поводья. Мул побежал вперед, как чистокровный рысак, пригнув голову и прижав уши.
Послышался высокий дребезжащий звук. Горячие потоки воздуха, казалось, накатывали на них. Мул вздрогнул и заржал, точно его ударили. А потом ноги у него подогнулись, и он упал, сбросив Робина и придавив колено Сван. Девушку оглушило. Конь отчаянно пытался встать, но Робин уже заметил на его животе следы от пуль и понял, что с Мулом все кончено.
Заурчал мотор. Робин оглянулся и увидел машину — большой фургон с бронированным ветровым стеклом и оружейной башней на крыше. Он наклонился к Сван, стараясь помочь ей выбраться, но ее нога была крепко придавлена. Мул все еще пытался подняться: из его ноздрей вырывались пар и кровь, бока тяжело вздымались. Глаза коня расширились от ужаса.
Из машины открыли огонь, пули вошли в землю в опасной близости от Сван. Робин с болью понял, что не в силах освободить девушку. Радиатор бронемашины походил на ухмыляющийся рот с металлическими зубами. Робин крепче сжал ручку топора.
Сван схватила его за руку.
— Не оставляй меня, — попросила девушка. Она еще не пришла в себя и не сознавала, что Мул умирает, придавив ее.
Парень уже решился. Он высвободился и бросился к машине.
— Робин! — крикнула Сван, а потом подняла голову и увидела, куда он идет.
Когда из машины снова стали стрелять, он запетлял. Пули вздымали снег и грязь у его ног. Машина поехала за ним, в сторону от Сван.
«Давай-давай, шевелись!» — приказал себе Робин, нырнул на землю, перекатился и снова вскочил, чтобы не попасть на мушку.
Машина набирала скорость. Робин уворачивался то в одну, то в другую сторону, слышал, как строчит автомат, и видел, как летят пули.
«О черт!» — подумал Робин, когда боль обожгла его левое бедро.
Он понял, что его задело, но не слишком сильно, и продолжал бежать сквозь дым. Машина ехала за ним.

На северном участке солдаты окружили Пола Торсона и еще сорок мужчин и женщин. У Пола осталось только две пули, а большинство других защитников уже давно расстреляли все свои патроны. Но они размахивали дубинками, мотыгами и лопатами и вызывали солдат на рукопашный бой.
Джип заехал за защитный барьер пехоты «АСВ», и полковник Маклин встал. Его глубоко посаженные глаза пристально смотрели с похожего на череп лица на группу защитников, оттесненных к стене.
— Она с ними? — спросил он у человека, сидевшего на заднем сиденье.
Друг встал. На нем была форма «Армии совершенных воинов», а на редкие темно-каштановые волосы натянута серая шапка. Сегодня у него было обыкновенное неприметное лицо. Водянистые глаза забегали.
— Нет, — наконец сказал он бесстрастно, — ее здесь нет. — И снова сел.
— Всех в расход, — распорядился Маклин и велел водителю ехать дальше.
Войска «Армии совершенных воинов» расстреляли из автоматов жителей Мериз-Реста. Среди них был Пол. Он выстрелил из «магнума» и увидел, как зашатался один из солдат, но тут пуля ударила его в живот, а вторая под ключицу. Он упал ничком, попытался встать и вздрогнул: третья пуля впилась ему в бок, а четвертая пробила предплечье. Он ткнулся лицом в землю и затих.

В трехстах ярдах в стороне в дыму колесил большой укрепленный автомобиль «шевроле-нова» с бронированным ветровым стеклом и установленной орудийной башней, из которой стреляли при каждом намеке на движение. Внезапно у одного из распростертых на земле людей шевельнулись руки и ноги, когда машина проехала прямо над ним. Едва броневик прогрохотал, Робин сел и схватил топор, который прятал под собой.
Вскочив, он в три бегущих шага догнал автомобиль и прыгнул на заднее крыло. Забравшись на крышу, он поднял топор и изо всех сил опустил его на металлическую башню. Она сплющилась. Стрелок попытался повернуть орудие, но Робин поставил на дуло ногу и начал рубить башню. Топор прошил лист металла и с размаху обрушился на череп стрелка. Раздался задыхающийся мучительный крик, и водитель утопил педаль газа в пол. Машина дернулась вперед, Робин слетел с крыши на землю и выпустил из рук топорище. Вскочив на ноги, он увидел, что лезвие топора на два дюйма вошло в голову стрелка. Робин ждал, что «шевроле» снова поедет за ним, но водитель запаниковал и стал неуверенно вилять. Автомобиль скрылся в дыму.

Мул умирал. От ноздрей и раны на животе поднимался пар. В голове у Сван уже прояснилось, и она поняла, что произошло, одновременно осознав, что не в силах изменить ситуацию. Конь еще дергался, как будто силой воли заставлял себя встать. Сван увидела, что к ней приближаются солдаты. Она старалась выдернуть ногу, но та была крепко зажата.
Вдруг кто-то склонился над ней и просунул руки под бок Мула. Сван услышала, как хрустнуло напрягшееся плечо, принимая на себя вес лошади и снимая страшное давление с ее ноги.
— Вытаскивай! — сказал он, и его голос задрожал от усилия. — Скорее!
Сван поднатужилась еще немного и смогла подтянуть ногу на несколько дюймов. Потом Мул снова дернулся, будто из последних сил стараясь помочь; с усилием, чуть не вывихнув бедро, девушка освободилась от давившей тяжести его тела. В ноге сразу же запульсировала кровь, и Сван стиснула зубы от боли.
Ее спаситель убрал руки, покрытые белыми и коричневыми пятнами.
Перед ней было лицо Джоша.
Его кожа снова приобрела красивый темно-коричневый оттенок. У него была короткая седая борода, и почти вся густая шапка волос оказалась седой. Но изуродованный нос, который столько раз ломали, теперь снова стал ровным, а старые шрамы — следы занятий футболом и борьбой — стерлись. Скулы были высокие и острые, будто выточенные из темного камня, а по-детски удивленные глаза мягко отсвечивали серым.
Сван подумала, что после Робина он самый красивый мужчина, какого она видела.
Джош заметил приближавшихся солдат, и у него сразу добавилось адреналина в крови. Чтобы найти Сван, он оставил дома Глорию и Аарона, теперь нужно было всех их спрятать в безопасном месте. Он не знал, где Сестра, но очень хорошо понимал, что солдаты прорвались в Мериз-Рест со всех сторон и скоро пойдут по улицам, поджигая хижины. Джош подхватил Сван на руки. Растянутое плечо и ребра жгла боль.
В это мгновение тело Мула содрогнулось, и из его ноздрей вырвался клуб пара и поднялся к небу, как будто усталая душа нашла наконец облегчение. Джош подумал, что ни одна рабочая скотина не заслуживала отдыха больше, чем Мул. Никогда уже не будет у них такой умной, такой прекрасной лошади…
Глаза Мула уже начала затягивать пленка, и Сван поняла, что конь умер.
— Ох… — прошептала она и больше не могла ничего сказать.
Джош увидел, что из дыма бежит Робин.
— Сюда! — крикнул Джош.
Робин подбежал к ним, прихрамывая и держась за левое бедро. Но солдаты тоже заметили его и открыли стрельбу из пистолетов. Одна пуля взметнула землю в четырех футах от Робина, другая просвистела у самой головы Джоша.
— Идем! — поторопил Хатчинс и побежал к городу со Сван на руках. Его легкие хрипели, как кузнечные меха.
Слева Джош увидел еще солдат.
— Стой! — крикнул один из них, но Джош и не подумал остановиться. Он быстро оглянулся, чтобы убедиться — Робин бежит следом. Несмотря на раненую ногу, парень держался молодцом.
Они уже почти добежали до улицы, когда им навстречу шагнули четверо солдат. Джош решил проскочить напролом, но враги подняли винтовки, и он остановился, озираясь в поисках выхода, как лиса, затравленная собаками. Робин свернул направо — и перед ним оказалось еще трое солдат. Слева подходила другая вооруженная группа, и Джош понял, что через несколько минут начнется самое страшное. Сван сейчас убьют. Оставался только один шанс спасти ее. Выбора не было, и не было времени тщательно обдумать решение.
— Не стреляйте! — крикнул он. И чтобы солдаты не стреляли, нехотя добавил: — Это Сван! Та девушка, которую вы ищете!
— Стой на месте! — скомандовал один из них, целясь из винтовки Джошу в голову.
Остальные выстроились вокруг Джоша, Сван и Робина в кольцо. Несколько солдат что-то быстро обсудили — один из них, казалось, был старшим, — а потом двое отправились в разные стороны — очевидно, чтобы найти кого-то.
Сван хотела заплакать, но не осмеливалась — здесь, перед этими людьми, выказать слабость было нельзя. Лицо у нее было спокойное и сдержанное, будто выточенное изо льда.
— Все будет хорошо, — тихо сказал Джош, хотя это прозвучало несерьезно и глупо. — Увидишь. Мы как-нибудь выпутаемся…
— Без разговоров, ниггер! — закричал солдат, тыча пистолетом в лицо Джошу.
Он подарил врагу лучшую улыбку, на какую был способен.
Шум перестрелки, взрывы и крики еще раздавались над Мериз-Рестом, как кошмар.
«Мы по уши в дерьме, — подумал Робин, — и с этим ни черта не сделать».
Только на него одного было направлено две винтовки и четыре пистолета. Он оглянулся на горящую восточную стену, потом на запад, на дорогу за полем, где разворачивали лагерь.
Через пять-шесть минут вернулся один из солдат, за ним ехал старый коричневый почтовый фургон. Джошу велели поставить Сван на землю, но она стояла с трудом, опираясь на него. Потом солдаты грубо, но тщательно всех обыскали. Их руки задержались на маленькой груди Сван. Джош увидел, как Робин краснеет от гнева, и предупредил:
— Спокойнее!
— Что это за дрянь? — Они нашли карту Таро, которая лежала в кармане джинсов у Джоша.
— Просто карта, — ответил Джош. — Ничего особенного.
— Просто карта? К черту.
Человек разорвал карту на куски и бросил Императрицу на землю.
Задняя дверь фургона открылась. Джоша, Робина и Сван затолкали к тридцати другим пленникам. Дверь закрыли, и узники оказались в полной темноте.
— Доставь их в «курятник»! — приказал сержант водителю.
И фургон повез новую партию «посылок».

Глава 84
Знатоки своего дела

Сван зажала ладонями уши. Но она все равно слышала ужасные крики, ей казалось, что, если они не прекратятся, у нее лопнет голова.
За пределами «курятника» — широкого круга, огороженного колючей проволокой, куда согнали уцелевших, — солдаты ходили по полю, срезали кукурузу и выдергивали ее с корнями. Стебли, как трупы, валялись в кузовах грузовиков.
В «курятнике» не разрешали разводить костры, а вооруженная охрана то и дело открывала предупредительный огонь, не давая людям собираться группами. Многие раненые замерзли.
От смеха и песен солдат Джош вздрагивал. Посреди дороги, у источника, развели большой костер. Вокруг Мериз-Реста стояли десятки фургонов, бронемашин, грузовиков и трейлеров, победители грелись у костров. С мертвых содрали одежду и свалили тела в страшные заледенелые груды. Одежду и оружие собрали в грузовики.
«Кем бы ни были эти сволочи, — думал Джош, — они действуют со знанием дела. У них ничего не пропадает, кроме человеческой жизни».
Джош утешал себя мыслью, что Сван все еще жива. А рядом, так близко к нему, насколько позволяли часовые, сидели Глория с Аароном. Глория была так потрясена, что не могла плакать. Аарон лег, свернувшись калачиком, и уставился в никуда, засунув большой палец в рот: солдаты отняли у него Плаксу и бросили в костер.
Робин метался за колючей проволокой, как тигр в клетке. Войти и выйти можно было только через ворота из той же проволоки, которые быстро соорудили солдаты. Вдалеке затрещали выстрелы, и Робин догадался, что эти сволочи нашли еще кого-то живого. Внутри «курятника» он разыскал только шестерых своих разбойников, и двое из них оказались тяжело ранены. Доктор Райан, уцелевший при нападении на импровизированный госпиталь, уже сказал Робину, что эти ребята умрут. Сестры нигде не было, и от этого внутри у Робина все кипело. Он остановился, вглядываясь сквозь проволоку в часового. Тот вскинул пистолет, прицелился в Робина и сказал:
— Отвали отсюда, кусок дерьма.
Ухмыльнувшись, Робин сплюнул на землю и повернулся. Покрывшись гусиной кожей, он ждал, что в спину вопьется пуля. Он видел, как часовые стреляют в пленников без всякой видимой причины, для развлечения, и поэтому не мог вздохнуть спокойно, пока не отошел достаточно далеко. Но шел он медленно, бежать не собирался. Он уже отбегался.
Сван отняла руки от ушей. Последние крики затихли. Кукурузное поле было полностью уничтожено, и грузовики уползали, жирные и счастливые, как тараканы.
Ее тошнило от страха, и она тосковала по подвалу в доме Поу-Поу, где они с Джошем оказались изолированными давным-давно. Но девушка заставила себя посмотреть на других пленников и вникнуть в ситуацию: услышать стоны тяжело раненных, бормотание лишившихся рассудка, всхлипы и рыдания тех, кто вспоминал о мертвых. Она видела их лица, их темные взгляды, обращенные внутрь себя: в этих глазах больше не светилась надежда.
Они боролись и страдали за нее, а она теперь сидела на земле, как насекомое, ожидая, когда ее раздавит сапог. Кулаки ее сжались.
«Вставай! — сказала себе Сван. — Вставай, черт побери!»
Она устыдилась проявленной слабости, и в ней, словно высеченная огнивом, вспыхнула искра гнева. Рядом был слышен смех двоих охранников.
«Вставай!» — крикнула она про себя.
Гнев ее рос, выжигая болезненный страх.
«Ты лидер, — сказала ей Сестра. — Тебе следует научиться вести себя соответственно».
Сван не хотела быть лидером. Она никогда не просила, чтобы ее сделали вождем. Но она услышала, как где-то поблизости плачет ребенок, и поняла, что если у кого-то из этих людей еще есть будущее, то оно должно начаться прямо здесь — с ней.
Она встала, глубоко вздохнула, чтобы окончательно прогнать последние следы слабости, и решительно двинулась между другими пленниками, встречаясь с ними взглядом: им казалось, что они увидели пламя, горящее в очаге.
— Сван! — позвал Джош.
Но она словно не услышала. Он собрался было последовать за ней, но увидел ее царственную осанку, полную уверенности и мужества. Теперь все другие пленники садились прямее, когда она проходила мимо, даже раненые старались подняться с земли. Джош не пошел за ней.
Левая нога у Сван еще болела, но, по крайней мере, не была сломана. Она и сама сознавала, как ободряюще действует на других, но не знала, что окружавшие ее люди могли поклясться: они чувствовали излучение, исходившее от нее и ненадолго согревавшее воздух.
Сван дошла до плачущего ребенка, которого держал на руках дрожавший мужчина с распухшей багровой ссадиной на голове. Девушка взглянула на малыша, расстегнула свое пестрое пальто и сняла его. Она опустилась на колени и накинула пальто на плечи мужчины, закутывая и ребенка.
— Ты! — крикнул часовой. — Отойди отсюда!
Сван сжалась, но продолжала делать свое дело.
— Отойди! — посоветовала какая-то женщина. — Они тебя убьют!
Прозвучал предупредительный выстрел. Сван поправила складки, чтобы ребенку было теплее, и только тогда встала.
— Иди на свое место и сядь! — приказал часовой, придерживая винтовку у бедра.
Сван почувствовала, что все напряглись и смотрят на нее.
— Я не буду повторять! Живей!
«Боже, помоги мне!» — подумала она.
С трудом сглотнув, Сван направилась к колючей проволоке и вооруженному часовому. Тот сразу же вскинул ружье.
— Стой! — предупредил другой охранник, справа.
Сван шла шаг за шагом, не сводя глаз с часового с винтовкой. Он потянул затвор. Грянул выстрел.
Девушке показалось, что пуля пролетела в каких-нибудь трех дюймах от ее головы. Она остановилась, поколебалась и сделала еще шаг.
— Сван! — закричал Джош, вскакивая. — Сван, не надо!
Часовой с винтовкой отступил на шаг перед ней.
— Следующая попадет тебе прямо в лоб, — пообещал он.
Беспощадный взгляд девушки пронзил его.
— Этим людям нужны одеяла и еда, — сказала Сван и сама удивилась силе своего голоса. — Немедленно. Иди скажи своему начальству, что я хочу его видеть.
— Хрен тебе! — ответил часовой и выстрелил в нее.
Но пуля прошла над головой Сван, потому что другой солдат оттолкнул дуло винтовки в сторону.
— Ты что, не слышал, как ее зовут, старый осел? — спросил он. — Это та девчонка, которую ищет полковник! Иди найди офицера и доложи!
Стрелявший побледнел, поняв, что был очень близок к тому, чтобы с него живьем содрали кожу, и побежал в штаб полковника Маклина.
— Я сказала, — твердо повторила Сван, — что хочу видеть кого-нибудь из начальства.
— Не беспокойся, — отозвался часовой. — Тебе совсем скоро доведется встретиться с полковником Маклином.
У ворот «курятника» остановился еще один грузовик, из которого вышли четырнадцать пленных. Некоторые были тяжело ранены и едва двигались. Сван подошла помочь — и по ней словно пробежал электрический ток: она узнала одну из новоприбывших.
— Сестра! — закричала она и побежала к грязной женщине, которая, спотыкаясь, проходила в ворота.
— О Боже милостивый! — всхлипнула Сестра, прижав к себе Сван.
Они какое-то время стояли обнявшись и молчали — каждой нужно было услышать стук сердца другой.
— Я думала, ты погибла! — наконец сказала Сестра. Глаза ей застилали слезы. — Боже милостивый, я думала, тебя убили!
— Нет, со мной все в порядке. Здесь Джош, Робин, Глория, Аарон. Мы все думали, что тебя убили!
Сван отодвинулась, чтобы посмотреть на Сестру. И вся сжалась. Горящий бензин обжег Сестре половину лица. Правая бровь сгорела, а глаз распух и почти закрылся. Подбородок и нос были изрезаны осколками стекла. Все пальто, в подпалинах и дырах, было в грязи. По лицу Сван Сестра все поняла, но лишь пожала плечами.
— Ну, — сказала она, — я никогда не была красавицей.
Сван снова обняла ее:
— Ты поправишься! Не знаю, что бы я без тебя делала!
— Ты прекрасно держишься, как и до нашего с Полом появления. — Она осмотрелась. — Где же он?
Сван поняла, кого она имеет в виду, но спросила:
— Кто?
— Ты знаешь кто. Пол. — Голос Сестры зазвенел от напряжения. — Он ведь здесь?
Сван медлила.
— Где он? Где Пол?
— Я не знаю, — наконец ответила Сван. — Здесь его нет.
— О боже мой…
Сестра прижала грязную руку ко рту. У нее кружилась голова, и это новое потрясение чуть не свалило ее. Ей было плохо, она устала от борьбы, тело ныло так, будто ее разорвали на части и снова сложили.
Когда неприятель прорвался на западном участке стены, Сестра, отступая, нашла брошенный мясницкий нож и в рукопашной убила одного солдата. Затем атака погнала ее по полю. Она спряталась под какой-то лачугой, но, когда ту подожгли, пришлось сдаться.
— Пол, — прошептала она. — Он погиб. Я знаю.
— Не знаешь ты этого! Может, он скрылся! Может, еще прячется!
— Эй, вы! — закричал часовой. — А ну разойдись! Марш отсюда!
— Обопрись на меня, — сказала Сван.
Она повела Сестру к остальным. К ним подошел Джош, за ним Робин. Вдруг Сван поняла, что у Сестры больше нет кожаной сумки.
— Стеклянное кольцо! Что с ним?
Сестра приложила палец к губам.

Взвыл мотор джипа. В машине сидели Роланд Кронингер, все еще в шлеме, с забрызганным грязью перевязанным лицом, и человек, который назвал себя Другом. Они вышли. Водитель остался в салоне.
Друг пошел вдоль проволоки, разглядывая пленников, и увидел Сван: она поддерживала раненую женщину.
— Вот! — взволнованно сказал он и ткнул в нее пальцем. — Вот она!
— Выведите девушку! — приказал Роланд ближайшему часовому.
Друг задержался, пристально вглядываясь в женщину, которая опиралась на руку Сван. Лицо было незнакомое — ведь в последний раз, когда он видел Сестру, оно скрывалось под уродливой маской. Он подумал, что вроде бы приметил эту женщину в тот день, когда подслушал, как старьевщик говорит об «Армии совершенных воинов», но не обратил на нее внимания. Тогда он плохо себя чувствовал, и детали от него ускользали. Но теперь он понял, что если эта женщина действительно Сестра, то у нее нет с собой этой проклятой кожаной сумки со стеклянным кольцом.
— Подождите! — сказал он охраннику. — Эту женщину тоже выведите! Поживее!
Часовой позвал на помощь другого, и они с винтовками наперевес проследовали на огороженную площадку.
Джош уже подошел к Сестре, но тут часовой приказал Сван остановиться. Она посмотрела через плечо на два винтовочных дула.
— Иди, — сказал надзиратель. — Ты хотела видеть полковника Маклина? Теперь у тебя есть такая возможность. И у вас тоже, мэм.
— Она больна! — возразил Джош. — Вы что, не видите?..
Часовой выстрелил из винтовки в землю у ног Джоша, и тот отступил.
— Пойдем. — Охранник подтолкнул Сван винтовкой. — Полковник ждет.
Сван, поддерживая Сестру, пошла к воротам. Робин двинулся следом, но Джош схватил его за руку.
— Не делай глупостей, — предостерег он.
Парень сердито вырвался.
— И ты собираешься так просто дать им увести ее? Я-то думал, ты ее охраняешь!
— Я и охранял. Теперь ей придется самой постоять за себя.
— Хорошо, — горько сказал Робин. — А ты что будешь делать? Ждать сложа руки?
— Если ты можешь придумать что-нибудь получше — такое, чтобы не загубить много народу, включая тебя и Сван, — я с удовольствием тебя выслушаю.
Робину нечего было сказать. Он беспомощно смотрел, как женщин вели к джипу.
Возле машины и Сван, и Сестра почувствовали, как по коже у них поползли мурашки. Сестра признала в человеке с перевязанным лицом офицера, который говорил с ней из танка. Тот, кто стоял рядом с ним, тоже был ей знаком. Она узнала его по глазам, улыбке, по тому, как он поднимал голову и сжимал кулаки. А может, по тому, как он дрожал от волнения. Но она его узнала, Сван тоже.
Он не смотрел на Сван. Вместо этого он шагнул вперед и оторвал от пальто Сестры воротник. Под ним виднелся коричневый шрам в форме распятия.
— У тебя другое лицо, — сказал он.
— У тебя тоже.
Он кивнул, и Сестра увидела в глубине его глаз быстрый алый проблеск, словно что-то чудовищное и неведомое.
— Где оно?
— Где — что?
— Кольцо. Корона. Или черт знает что еще. Где? — Он сердился.
— Разве ты не все знаешь? Скажи.
Он помолчал и провел языком по нижней губе.
— Ты его не уничтожила. Я знаю это наверняка. Ты его где-то спрятала. О, ты думаешь, что ты просто очаровательная крошка? Ты думаешь, что гадишь розами, совсем как… — Он едва не повернул голову, едва не позволил себе посмотреть на девушку, но удержался. Жилы на его шее натянулись, будто рояльные струны. — Совсем как она, — закончил он.
— Какая корона? — спросил Роланд.
Друг оставил вопрос без ответа.
— Я найду его, — пообещал он Сестре. — А если я не смогу уговорить вас помочь мне, то у моего компаньона, капитана Кронингера, есть замечательный способ развязывать языки. Ты прощаешь меня?
Сван поняла, что сейчас он говорит с ней, хотя смотрит по-прежнему на Сестру.
— Я спросил — прощаешь ли ты меня теперь?
Когда Сван не ответила, он улыбнулся еще шире:
— Я и не надеялся. Сейчас у вас наверняка появился вкус к тому, что называется ненавистью. Ну и как, нравится?
— Мне — нет, — сказала Сван.
— Ох, — вздохнул он, все еще опасаясь, что не справится с собой, если посмотрит на нее. — Я думаю, ты научишься получать удовольствие от этого чувства. Итак, идемте, дамы?
Они сели в джип и поехали к трейлеру полковника Маклина.

Снаружи у разбитой северной стены, где все еще бушевал огонь и громыхали грузовики с трофейным оружием, одеждой и обувью, одинокая фигура наткнулась на гору трупов, пока не убранных бригадой мусорщиков.
Альвин Мангрим перевернул один труп и осмотрел его уши и нос. Нос слишком мал, решил он, но уши просто замечательные. Он выдернул из кожаного чехла на поясе окровавленный нож и принялся отделять уши от головы трупа, затем бросил их в брезентовую сумку, висевшую у него на плече. Дно ее было мокрым от крови, внутри лежало множество ушей, носов и несколько пальцев, уже «освобожденных» от тел. Он думал высушить их и снизать в ожерелья. Он знал, полковнику Маклину это понравится и, может быть, даже окажется недурным товаром для обмена на несколько пайков. В такое время человек должен уметь шевелить мозгами!
Мангрим вспомнил мелодию из далекого прошлого, частицу туманного мира. Вспомнил прикосновение женской руки — грубой, тяжелой, ненавистной руки, покрытой мозолями; походы в кинотеатр, на мультфильм о прекрасной принцессе, которая сожительствовала с гномами. Ему всегда нравилась мелодия, которую насвистывали гномы, работая в шахте, и он сам засвистел ее, отрезая с очередной головы нос и бросая его в сумку. Свистел Альвин в основном отверстием на том месте, где раньше находился его нос. Ему пришло на ум, что если он найдет подходящий нос, то сможет высушить его и закрыть им дыру на своем лице.
Он подошел к следующему трупу, лежавшему лицом вниз. Нос, возможно, будет разбит, подумал Альвин. Он схватил труп за плечо и перевернул его. Это был седой бородатый мужчина. Вдруг глаза трупа открылись: ярко-голубые на сером лице.
Альвин Мангрим охнул.
Пол поднял «магнум», приставил его к черепу этого человека, спустил курок и последней пулей выбил ему мозги.
Мертвый Альвин упал на Пола и согрел его. Но Пол чувствовал, что умирает, и теперь обрадовался тому, что не решился приставить пистолет к своей голове и легко уйти из жизни. Он не знал, кем был убитый, но этот мерзавец канул в прошлое.
Пол ждал. Он прожил большую часть жизни один и не боялся умереть в одиночестве. Нет, совсем не боялся — потому что ужасные события происходили именно до этого момента. А дальше все будет проще простого. Единственное, о чем он сожалел, — что ему неизвестна судьба девушки. Но он знал: Сестра — тертый калач и невероятно упряма, и если она уцелела, то не позволит причинить Сван вреда.
«Сван, — подумал он, — Сван, не позволяй им сломить себя. Плюй им в глаза, пинай под зад — и вспоминай иногда о добром самаритянине, хорошо?»
Он понял, что устал, и решил поспать: может быть, когда он проснется, наступит утро. Было бы так здорово увидеть солнце!
Пол заснул.

Часть четырнадцатая
Молитва в последний час

Глава 85
Лучший из воров

Желтый свет лампы падал на лицо смерти, но Сван старалась стоять гордо и прямо. Сердце трепетало в ее груди, как бабочка в клетке, однако девушка встретила пристальный взгляд полковника Маклина не дрогнув. Это человек, который идет по трупам, поняла Сван. Тот самый скелет, который косил человеческое поле. Да. Она знала его, знала, кто он такой, и понимала хищную силу, которая управляла им. Вот и сейчас он косил Мериз-Рест, но все еще не насытился.
На столе перед полковником Маклином лежал лист бумаги. Подняв правую руку, Маклин хлопнул по столешнице и насадил на гвозди отчет о потерях. Подцепив лист с поверхности стола, он протянул ладонь к Сван:
— «Армия совершенных воинов» потеряла сегодня четыреста шестьдесят восемь солдат. Возможно, больше, если мои данные устарели. — Он мельком посмотрел на женщину, стоявшую рядом со Сван, затем его взгляд скользнул за спину девушки. Там находились Роланд и двое охранников, а справа от Маклина замер человек, называвший себя Другом. — Пойми это, — сказал Маклин Сван. — Взгляни на себя. Объясни мне, стоишь ли ты четырехсот шестидесяти восьми солдат?
— Люди, которые убили этих солдат, наверняка так думали, — заговорила Сестра. — Будь у нас больше патронов, вы все еще оставались бы за стенами.
— Как ваше имя? — Маклин переключился на нее.
— Ее зовут Сестра, — ответил Друг, — и у нее есть то, что мне нужно.
— Я думал, вам нужна девушка.
— Нет. Для меня она ничего не значит. Но она нужна вам. Вы видели кукурузное поле — это ее работа. — Он безучастно улыбнулся Сестре. — Эта женщина спрятала красивую стекляшку, которую я намерен получить. О да! Я найду ее, поверь мне.
Он заглянул глубоко в глаза Сестры, через плоть и кость, в кладовую ее памяти. Тени пережитого вспугнутыми птицами заметались в ее голове. Он увидел зубчатые руины Манхэттена и руки Сестры, впервые извлекающие стеклянное кольцо. Несколько секунд он видел водяной ад туннеля Холланда, покрытое снегом шоссе, шрамом пересекающее Пенсильванию, волчьи стаи и тысячу других мерцающих образов.
— Где оно? — спросил он и сразу же увидел в ее мыслях изображение поднятой кирки, как бы подсвеченный контур.
Сестра почувствовала, что он роется в ее мозгу, как заправский вор в замке сейфа. Надо было успеть переключить тумблеры, прежде чем он попадет внутрь.
Она закрыла глаза, плотно зажмурилась и начала поднимать крышку «шкатулки», где хранилось самое страшное — то, от чего ее крик перехлестнул через край и обратил ее в Сестру Жуть. Петли проржавели, потому что она давным-давно не заглядывала внутрь, но сейчас она подняла крышку и заставила себя увидеть все так, как оно происходило в тот дождливый день.
Человека с алым глазом ослепил голубой свет крутящейся мигалки, и он услышал мужской голос: «Дайте ее мне, леди. Ну же, позвольте мне взять ее».
Картина становилась ярче, четче, и вдруг у него в руках оказалось тело маленькой девочки. Она была мертва, лицо разбито и искажено, а рядом из радиатора перевернутой машины с шипением вырывался пар. Окровавленный бетон в нескольких футах от него был усеян осколками стекла, в них поблескивали маленькие искорки. «Дайте ее мне, леди. Мы позаботимся о ней», — сказал молодой человек в желтом плаще, протягивая руки к ребенку.
«Нет, — невнятно ответила Сестра, глубоко изнутри ужасного мгновения. — Я не… не разрешаю вам… взять ее».
Он покинул память женщины, подавив желание протянуть руку и свернуть ей шею. Либо она была сильнее, чем он думал, либо он оказался слабее, чем предполагал… Он вдруг почувствовал, что проклятая маленькая ведьма тоже смотрит на него! Что-то в ней — или само ее присутствие — уменьшало его силу! Да! Ее неистовая злоба делала его слабым! Один удар, один быстрый удар по голове — и все было бы кончено! Он сжал кулак и только потом осмелился посмотреть ей в лицо.
— Чего уставилась?
Сван не ответила. Его устрашающее лицо блестело, как влажный пластик. Затем она сказала — по возможности спокойно:
— Почему вы так боитесь меня?
— Я не боюсь! — взревел он, и с его губ посыпались дохлые мухи.
Он побагровел. Один карий глаз стал черным как смоль, и кости под кожей лица сдвинулись, словно гнилые основания дома из папье-маше. От углов рта разбежались морщины, и он мгновенно постарел лет на двадцать. Его красная дряблая шея задрожала, когда он перевел взгляд от Сван на Сестру.
— Кронингер! — сказал он. — Приведи-ка сюда брата Тимоти.
Роланд без колебаний покинул трейлер.
— Я буду расстреливать по одному человеку в минуту, пока ты не расколешься. — Друг наклонился к Сестре. — С кого начнем? С этого здоровенного негра? А как насчет мальчика? Может, мы просто будем выбирать? Тянуть соломинки или имена из шляпы? Мне на это наплевать. Где ты прячешь кольцо?
И опять ему удалось увидеть только крутящийся голубой свет и место аварии. Кирка, подумал он. Кирка. Он посмотрел на грязные одежду и руки женщины. И понял.
— Ты закопала его?
На лице Сестры не отразилось никаких эмоций. Ее глаза оставались плотно закрытыми.
— Ты… зарыла… его, — прошептал человек с алым глазом, ухмыляясь.
— Чего вы хотите от меня? — спросила Сван, пытаясь отвлечь его внимание. Она посмотрела на полковника Маклина. — Я слушаю, — подсказала она.
— Это ты заставила кукурузу расти? Правильно?
— Земля сделала кукурузу растущей.
— Нет, это она сделала! — возразил Друг, сразу отвернувшись от Сестры. — Она посеяла семена и заставила расти! Никому еще это не удавалось! Земля мертва, и она — единственная, кто может возродить почву к жизни! Если вы возьмете ее с собой, у «Армии совершенных воинов» будет любой провиант! Она может сделать так, что из одного колоска вырастет целое поле!
Маклин смотрел на Сван. Он думал, что никогда не видел такой красивой девушки, — к тому же ее лицо выражало удивительную силу духа.
— Это правда? — спросил он.
— Да, — ответила Сван. — Но я не буду готовить для вас пищу. Не буду выращивать урожай для армии. Вам не заставить меня.
— Можно заставить! — зашипел Друг у плеча Маклина. — У нее тут есть друзья! Здоровенный негр и парень! Я видел их совсем недавно! Прихвати их с собой, когда мы двинемся дальше, и она будет выращивать не один урожай, чтобы спасти их шкуры!
— Джош и Робин лучше умрут.
— Ты предпочитаешь, чтобы они погибли? — Он покачал головой, и один его глаз стал бирюзовым. — Нет, не думаю.
Сван знала, что он прав. Она не сможет отказать им в помощи, если ставкой будут жизни Джоша и Робина.
— Куда вы направляетесь? — спросила она равнодушно.
— Вот он! — сказал Друг. — Вот наш брат Тимоти! Он тебе объяснит!
Роланд и брат Тимоти как раз входили в трейлер. Роланд крепко держал мужчину за худую руку, брат Тимоти шел, шаркая ногами, словно в трансе.
Сван повернулась к ним и вздрогнула. Глаза вновь прибывшего казались мертвыми точками на багрянце. Рот был приоткрыт, губы — серые и вялые.
Друг хлопнул в ладоши.
— Поведай нам истину! Скажи маленькой дряни, куда мы идем, брат Тимоти!
Мужчина издал нечленораздельный стон, содрогнулся и вымолвил:
— К горе Уорик. Искать бога.
— Очень хорошо! Поведай нам истину! Скажи нам, где гора Уорик!
— В Западной Виргинии. Я был там. Я жил с богом… семь дней… и семь ночей.
— Поведай нам истину! Что есть у бога на горе Уорик?
Брат Тимоти моргнул, и по его правой щеке побежала слеза.
— Кое-кто сейчас рассердится, брат Тимоти, — сладким голосом сказал Друг.
Мужчина завыл, его рот открылся шире, а голова задергалась.
— Черная коробка… и серебряный ключ! — выдавил он. — Молитесь в последний час! Бойтесь смерти от воды! Бойтесь смерти от воды!
— Очень хорошо. Теперь считай до десяти.
Брат Тимоти выставил обе руки в свет лампы и стал считать по пальцам:
— Один… два… три… четыре… пять… шесть… — Он остановился в замешательстве.
Сван уже увидела, что на его правой руке отрублены четыре пальца.
— Я не сказал: поведай нам истину, — напомнил Друг.
На шее брата Тимоти пульсировали вены, билась жилка на виске. В глазах заблестели слезы ужаса. Он хотел отступить, но Роланд стиснул его руку.
— Пожалуйста, — хрипло прошептал брат Тимоти, — не калечьте меня больше. Я отведу вас к нему. Клянусь! Только не пытайте меня… — захлебываясь рыданиями, униженно молил он приближавшегося Друга.
— Мы не причиним тебе вреда. — Друг погладил влажные от пота волосы брата Тимоти. — Мы и не помышляли об этом. Мы просто хотели, чтобы ты показал этим дамам, как мы умеем убеждать. Очень глупо с их стороны не пойти нам навстречу, правда?
— Глупо, — с усмешкой зомби согласился брат Тимоти. — Очень глупо.
— Хороший песик. — Друг легонько погладил его по макушке.
Затем он повернулся к Сестре, схватил ее сзади за шею и повернул ее голову к брату Тимоти. Другой рукой он насильно открыл ей один глаз.
— Посмотри на него! — закричал он и затряс ее.
Его прикосновения рождали невыносимый холод во всем теле. У нее заломило кости, и ей не оставалось ничего, кроме как посмотреть на искалеченного мужчину, стоявшего перед ней.
— У капитана Кронингера есть отличное место для развлечений, — сказал Друг прямо в ухо Сестре. — Я даю тебе еще один шанс, отсрочку до рассвета, чтобы ты могла вспомнить, где безделушка. Если же память и тогда тебя подведет, то наш славный капитан начнет брать людей из «курятника», чтобы поиграть с ними. А ты будешь смотреть, потому что первым делом в этой игре тебе отрежут веки.
Его рука сжалась, как петля. Сестра молчала. В ее мозгу продолжал крутиться голубой свет, и молодой мужчина в желтом плаще все тянулся к мертвому ребенку у нее на руках.
— Кем бы она ни была, — прошептал человек с алым глазом, — я надеюсь, она умерла, ненавидя тебя.
Друг почувствовал, что Сван смотрит на него, ощутил, что ее глаза исследуют его душу, и убрал руку, пока слепая ярость не заставила его сломать женщине шею. Не в силах больше выносить этот взгляд, он круто обернулся к Сван. Их лица оказались в шести дюймах друг от друга.
— Я убью тебя, сука! — взревел он.
Сван собрала всю силу воли, чтобы не отпрянуть. Она выдержала его взгляд, как железная рука, поймавшая змею.
— Нет, не убьешь, — ответила она. — Ты сказал, что я для тебя ничего не значу, но ты лжешь.
На его бледном теле проступили коричневые полосы. Челюсть удлинилась, а на лбу, как зубастая рана, открылся фальшивый рот. Один глаз остался карим, другой стал темно-красным, словно он лопнул и залился кровью.
«Ударь ее! — подумал он. — Забей эту дрянь насмерть!»
Но он не сделал этого. Не смог. Потому что даже сквозь злобную ненависть проникало сознание того, что в Сван таилась сила, недоступная его пониманию, и что-то глубоко внутри его заныло, как больное сердце. Он ненавидел Сван и хотел переломать ей кости — но в то же время не смел дотронуться до нее, потому что ее пламя могло сжечь его дотла.
Он отвернулся. В его лице проступили испанские черты, затем восточные, и наконец оно приняло какое-то промежуточное выражение.
— Ты пойдешь с нами, когда мы выступим, — пообещал он. Его высокий голос дребезжал, поднимаясь и опускаясь через целые октавы. — Сначала мы пойдем в Западную Виргинию… искать бога. — Он усмехнулся. — Потом найдем для тебя прекрасную ферму, где будет много земли. Достанем семена и зерно — найдем в брошенных амбарах по дороге. Мы построим вокруг твоей фермы большую стену и даже оставим нескольких солдат, чтобы ты не скучала. — Рот у него на лбу улыбнулся и растаял. — И остаток своей жизни ты будешь выращивать еду для «Армии совершенных воинов». У тебя будут тракторы, комбайны, все виды машин! И рабы! Держу пари, негр-здоровяк вполне может тянуть плуг. — Он быстро взглянул на двух охранников. — Пойдите достаньте из «курятника» этого черного и мальчишку по имени Робин. Пусть поживут с братом Тимоти. Вы не возражаете, брат?
Брат Тимоти хитро осклабился:
— Мне не велено разговаривать.
— Куда мы поместим этих двух дам? — спросил Друг у полковника Маклина.
— Не знаю. В палатку, я полагаю.
— О нет! Давайте, в конце концов, дадим дамам матрацы! Мы хотим, чтобы им было удобно, пока они думают. Как насчет трейлера?
— Они могут занять трейлер Шейлы, — предложил Роланд. — Она за ними присмотрит.
— Отведите их туда, — приказал Друг. — Но пусть у двери трейлера стоят два вооруженных охранника, чтобы не допустить случайностей. Поняли?
— Да, сэр. — Роланд вынул пистолет из кобуры. — После вас, — сказал он Сван и Сестре.
Спускаясь по резной лесенке, Сван сжала руку Сестры. Друг стоял в дверях и смотрел им вслед.
— Сколько осталось до рассвета? — спросил он.
— Три или четыре часа, я думаю, — ответил Маклин.
Образ Сван запечатлелся в памяти Маклина с фотографической четкостью. Гвоздями, вбитыми в протез, он подцепил сводку о числе убитых и раненых. Сведения были расписаны по бригадам, и Маклин пытался сосредоточиться на них, но не мог забыть лицо девушки. Он не видел такой красоты уже давно. Это было нечто за пределами сексуальности — удивительно чистое, сильное и новое.
Маклин обнаружил, что разглядывает свои ногти и грязные бинты, обмотанные вокруг запястья. На мгновение он вдохнул собственный запах — и его чуть не стошнило.
Он взглянул на Друга в дверном проеме, и в голове у него вдруг прояснилось, словно знойным ветром развеяло облака.
«Боже, — подумал он. — Я… в союзе с…»
Друг слегка повернул голову.
— У тебя что-то на уме? — спросил он.
— Нет. Ничего. Просто думаю, вот и все.
— Способность мыслить приводит людей к беде. Воистину так! Не правда ли, брат Тимоти?
— Правда! — пискнул тот и хлопнул искалеченными руками.

Глава 86
Клад

— Моя обязанность — развлекать, — неожиданно сказала женщина, сидевшая на куче грязных подушек в углу.
С тех пор как больше часа назад их запихнули в грязный трейлер, она заговорила впервые. Она молча сидела там и смотрела, как Сван лежит на одном из потертых матрацев, а Сестра меряет шагами комнату.
— А вы двое любите веселиться?
Сестра остановилась, несколько секунд недоверчиво смотрела на нее, затем зашагала снова. Девять шагов от стены до стены.
— Хорошо, — хозяйка трейлера пожала плечами, — если мы собираемся ночевать вместе, нам следует, по крайней мере, познакомиться. Я Шейла Фонтана.
— Очень приятно, — пробормотала Сестра.
Сван села и внимательно рассмотрела женщину. В свете единственной керосиновой лампы было видно, что Шейла Фонтана очень худа, почти истощена. Желтоватая кожа туго обтягивала ее лицо. На темени просвечивала лысинка, а черные волосы были грязными и безжизненными. Вокруг на полу валялись пустые консервные банки, бутылки и другой мусор. Под тяжелым бархатным пальто на Шейле было что-то пестрое и грязное, и Сван заметила, что ногти женщины, хотя и сломанные и сильно обгрызенные, покрыты ярко-красным лаком. Первое, что увидела девушка в трейлере, — туалетный столик, заставленный баночками с косметикой, тюбиками губной помады и тому подобным, а на зеркале были прицеплены вырезанные из журналов фотографии моделей.
— Я тоже развлекала людей, — сказала Сван. — В «Странствующем шоу», вместе с Джошем и Расти. Но обычно я оставалась в фургоне, а вот Расти был настоящим волшебником — он мог сделать так, чтобы вещи исчезали и появлялись вновь из ничего. — Она щелкнула пальцами, мысленно возвращаясь в прошлое. Потом снова сосредоточилась на Шейле. — А ты что делаешь?
— Всего понемножку, душенька, — улыбнулась Шейла, показывая серые десны. — Я дээр.
— Что это?
— Дама для развлечения. Я должна выходить и прогуливаться, вот и сейчас тоже. Хорошая дээр может иметь успех, пока не заболеет после битвы. Это заставляет мужчину хотеть трахаться.
— А?
— Она имеет в виду, что она проститутка, — объяснила Сестра. — Господи, как же здесь воняет!
— Извините, у меня кончился освежитель воздуха. Вы можете разбрызгать что-нибудь из этого, если хотите. — Она показала на липкие пересохшие флаконы на туалетном столике.
— Нет, спасибо.
Сестра шагнула к выходу. Повернув ручку, она открыла дверь и столкнулась нос к носу с двумя охранниками. У обоих были винтовки.
— Войдите обратно, — сказал один.
— Я просто хочу немного подышать свежим воздухом. Вы не возражаете?
Ствол винтовки уперся ей в грудь.
— Марш внутрь, — приказал мужчина. Он толкнул Сестру, и та захлопнула дверь.
— Мужчины — скоты, — сказала Шейла. — Они не понимают, что женщине нужно уединение.
— Мы должны выбраться отсюда! — Голос Сестры дрожал на грани паники. — Если он найдет его, то уничтожит. А если я помешаю ему сделать это, он начнет мучить людей!
— Найти что? — Шейла подтянула колени к груди.
— Скоро рассвет, — продолжала Сестра. — Господи! — Она прислонилась к стене — ноги не держали ее. — Он собирается найти его! И я не могу остановить это!
— Эй, леди! — сказала Шейла. — Кто-нибудь говорил вам, что вы сумасшедшая?
Сестра падала от усталости, и Сван знала это. Она тоже была измучена, но не позволяла себе думать о том, что ждет их впереди.
— Давно вы с ними? — спросила Сван темноволосую женщину.
Шейла слабо улыбнулась. На этом изнуренном, опустошенном жизнью лице улыбка вышла страшной.
— Всегда, — ответила она. — Как бы я хотела, чтобы у меня было немного порошка! Или пилюли. Будь у меня всего одна таблетка «черной красавицы», я бы разрезала этого мерзавца на маленькие кусочки, а потом летала бы высоко целую чертову неделю! У вас случайно нет с собой наркотиков?
— Нет.
— Я так и думала. Ни у кого ничего нет. Я полагаю, что все это уже выкурено, вынюхано и выпито. Вот дерьмо! — Она печально покачала головой, словно оплакивала смерть потерянной культуры. — Как тебя зовут, душенька?
— Сван.
— Сван, — повторила Шейла. — Прекрасное и необычное имя. Лебедь. Я познакомилась как-то с девушкой по имени Голубь. Она ловила попутку на дороге около Эль-Серрито, и мы с Руди вытащили… — Она умолкла. — Слушайте! — настойчиво зашептала она. — Вы это слышите?
До слуха Сван донесся мужской смех, вдалеке раздавались ружейные выстрелы.
— Ребенок! — Правая рука Шейлы поднялась ко рту. Ее глаза стали безумными. — Слушайте! Вы слышите, как кричит ребенок?
Сван покачала головой.
— О господи! — Шейла задохнулась от ужаса. — Ребенок плачет! Заставьте его замолчать! Пожалуйста! — Она зажала уши и скорчилась в позе эмбриона. — О боже, пожалуйста, пусть он замолчит!
— Она не в себе, — сказала Сестра.
Но Сван поднялась с матраца и подошла к Шейле.
— Лучше оставь ее в покое, — предупредила Сестра. — Похоже, она совсем невменяемая.
— Заставьте его замолчать… заставьте его замолчать… Господи, заставьте его замолчать, — бессвязно бормотала Шейла, скорчившись в углу.
Ее лицо в свете лампы блестело от пота, от нее отвратительно пахло. Но Сван помедлила и все-таки наклонилась к Шейле. Сначала заколебалась, а затем потянулась, чтобы дотронуться до женщины. Шейла нашла руку девушки и больно сжала. Сван не отняла руки.
— Пожалуйста… заставьте ребенка замолчать, — умоляла Шейла.
— Здесь нет ребенка. Здесь нет никого, кроме нас.
— Я слышу крик! Я слышу!
Сван не знала, какие мучения выпали на долю этой женщины, но не могла спокойно смотреть на ее страдания. Она пожала руку Шейлы и ближе наклонилась к ней.
— Да, — мягко сказала она, — я тоже слышу крик. Крик ребенка. Верно?
— Да! Да! Заставьте его замолчать, не то будет слишком поздно!
— Слишком поздно? Для чего?
— Слишком поздно для него, чтобы жить! — Пальцы Шейлы впились в руку Сван. — Он убьет его, если он не прекратит кричать!
— Я слышу, — сказала ей Сван. — Подожди, подожди. Сейчас ребенок перестанет кричать. Плач затихает.
— Нет. Я все еще слышу…
— Плач затихает, — повторила Сван. Ее лицо было всего в нескольких дюймах от лица Шейлы. — Он становится тише. Тише. Я едва слышу его. Кто-то утешил малыша. Он совсем успокоился. Совсем. Уже ничего не слышно.
Шейла неожиданно резко вдохнула. На несколько секунд задержала дыхание и выдохнула с мягким, мучительным стоном.
— Не слышно? — спросила она.
— Да, — ответила Сван. — Ребенок перестал кричать. Все закончилось.
— А… а ребенок все еще жив?
Это явно казалось ей очень важным.
Сван кивнула:
— Все еще жив.
Женщина расслабилась, с нижней губы потянулась тонкая нитка слюны. Сван хотела высвободить руку, но Шейла не давала ей уйти.
— Помочь? — предложила Сестра, но Сван покачала головой.
Шейла очень медленно подняла руку и кончиками пальцев тронула щеку Сван. Девушка не видела ее глаз — только два темных провала на белом как мел лице.
— Кто ты? — прошептала Шейла.
— Сван. Мое имя — Сван. Помнишь?
— Сван, — благоговейно повторила Шейла. — Ребенок… никогда раньше не успокаивался. Никогда не успокаивался… пока был жив. Я так и не узнала, кто это был, девочка или мальчик. Крик раньше никогда не прекращался… Ты такая красивая. — Ее грязные пальцы погладили лицо Сван. — Такая красивая. Мужчины — скоты, знаешь? Берут красивые вещи… и делают их безобразными. — В голосе слышался надлом. Шейла тихо заплакала, прижав щеку к руке девушки. — Я так устала быть безобразной, — прошептала она. — О… как же я устала…
Сван дала ей выплакаться и все гладила по голове, касаясь рукой струпьев и язв.
Через некоторое время Шейла подняла глаза.
— Могу я кое-что попросить у тебя?
— Да.
Шейла вытерла слезы и шмыгнула носом.
— Ты позволишь мне причесать тебя?
Сван встала и помогла Шейле подняться, затем подошла к туалетному столику и села перед зеркалом. Шейла осторожно приблизилась и подняла щетку, всю в волосах. Затем пальцы женщины пригладили длинные волосы Сван, и она начала расчесывать их, медленно и неспешно, взмах за взмахом.
— Почему ты здесь? — спросила Шейла. — Чего они хотят от тебя?
Она говорила тихо и благоговейно. Сестра слышала такой тон и раньше, когда другие люди, в Мериз-Ресте, разговаривали со Сван. Прежде чем девушка ответила, Сестра сказала:
— Они собираются держать нас здесь. И хотят заставить Сван работать на них.
Шейла замерла.
— Работать на них? Как… как дээр?
— В определенном смысле — да.
Она несколько секунд молчала, затем снова принялась медленно расчесывать волосы Сван.
— Такая красавица, — прошептала она, и Сестра увидела, как Шейла горестно хмурится, словно пытаясь отогнать страшные мысли.
Сестра ничего не знала об этой женщине, но заметила, как Шейла нежно проводит щеткой. Ее пальцы словно во сне двигались сквозь волосы Сван, освобождая спутанные пряди. Она видела, как Шейла любуется лицом Сван в зеркале, то и дело робко поднимая взгляд к своему ссохшемуся, истасканному отражению. Сестра решила рискнуть.
— Жаль, — тихо заметила она, — что они собираются сделать ее безобразной.
Щетка замерла.
Сестра быстро взглянула на Сван, которая начала понимать, к чему клонит ее старшая подруга. Затем Сестра подошла и встала за спиной Шейлы.
— Не все мужчины скоты, — сказала она, — но эти мужчины — да. Они собираются использовать Сван и сделать ее безобразной. Растоптать и уничтожить ее.
Шейла посмотрела в зеркало на Сван, потом на себя. Она стояла очень тихо.
— Ты можешь помочь нам, — сказала Сестра. — Ты можешь помешать им сделать ее безобразной.
— Нет. — Голос Шейлы звучал слабо и вяло, как у усталого ребенка. — Нет, я… не могу. Я никто.
— Ты можешь помочь нам выбраться отсюда. Поговори с охранниками. Отвлеки их и на минуту уведи от двери. Вот и все.
— Нет… нет…
Сестра положила руку на плечо женщины:
— Посмотри сначала на нее, потом на себя.
Шейла повела глазами.
— Посмотри, во что они тебя превратили.
— Уродина, — прошептала Шейла. — Уродина. Уродина. Уродина…
— Пожалуйста, помоги нам бежать.
Целую минуту Шейла молчала, и Сестра испугалась, что упустила возможность уговорить ее. Вдруг женщина снова принялась расчесывать волосы Сван.
— Я не могу, — сказала Шейла. — Они убьют всех нас. Мы для них ничего не значим, потому что они любят стрелять в людей.
— Не убьют. Полковник не хочет причинять нам вреда.
— Они отыграются на мне. И потом, куда вы пойдете? Везде охрана. Спрятаться негде.
Сестра чертыхнулась про себя: Шейла была права. Даже если им удастся ускользнуть из трейлера, их найдут. Это лишь вопрос времени.
Она посмотрела на отражение Сван в зеркале, и девушка слегка покачала головой, давая понять, что продолжать эту тактику бесполезно.
Внимание Сестры привлекли стеклянные флаконы на туалетном столике. Теперь ей почти нечего было терять.
— Шейла, — сказала она, — ты любишь красивые вещи?
— Да.
Так, дальше, хорошо. Надо нанести удар с этой стороны.
— Хотела бы ты увидеть кое-что действительно красивое?
— Что? — Шейла подняла глаза.
— Это тайна. Зарытое сокровище. Хотела бы ты увидеть его?
— Я много знаю о зарытых сокровищах. Роланд зарыл порошки. Еще он убил Толстяка.
Сестра, не реагируя на ее бред, упорно шла к своей цели.
— Шейла, — доверительно сказала она, — я знаю, где зарыто сокровище. Оно может спасти нас. Если ты шлю… дээр, — быстро поправилась она, — охранники не станут возражать против того, чтобы ты вышла. Ты сама сказала, что сейчас должна находиться на прогулке. Я уверена, ты никогда не видела ничего красивее этой вещицы. И если ты сходишь, куда я тебе скажу, и принесешь сокровище сюда, то очень поможешь девушке. Разве не так, Сван?
— Да, это так.
— Но это только между нами, — продолжала Сестра, внимательно глядя в вялое, безучастное лицо Шейлы. — Никто не должен узнать, куда ты идешь, и никто не должен видеть, как ты выкапываешь сокровище и несешь сюда. Ты должна спрятать его под пальто. Сможешь?
— Я… не знаю. Я только что накрасила ногти…
— Этот клад может помешать им сделать ее безобразной, — сказала Сестра и увидела, как эта мысль медленно отразилась на лице женщины. — Но это будет наш секрет. Только между нами, товарищами по комнате. Хорошо?
Женщина все еще не отвечала, и Сестра попросила:
— Пожалуйста, помоги нам.
Шейла взглянула на свое отражение в зеркале. Она едва узнала чудовище, которое смотрело оттуда. Полковнику она не нужна, поняла она. Никогда не была нужна, за исключением тех случаев, когда он оскорбительно использовал ее.
«Мужчины скоты», — подумала Шейла и вспомнила карту полковника, где была изображена новая Америка с огромным серым Тюремным районом.
Это была не та страна, в которой она хотела жить.
Она положила щетку, чувствуя, как Сван смотрит на нее в зеркало, и поняла, что не может, не должна позволить им сделать эту красавицу такой же уродиной, как она.
— Да, — наконец ответила Шейла. — Я помогу вам.

Глава 87
Хитрость магии

— Стоп! — закричал человек с алым глазом и, пока джип буксовал во взрыхленной земле разоренного кукурузного поля, выпрыгнул из машины и побежал через жнивье.
«Сейчас! — думал он. — Оно мое! И что бы это ни было — кольцо света, мистический дар или корона, — я разобью его на кусочки прямо перед ней!»
Увязая в грязи, он бежал по кукурузному полю и чуть не падал, охваченный яростью, в стремлении поскорее добраться к заветной цели.
Серый сумрачный свет окрашивал облака. Порывистый ветер пах гарью и кровью. Человек с алым глазом бежал, наступая на нагие трупы.
«Ха, она думает, что очень умная! — неистовствовал он. — Очень умная!»
Хорошо, сейчас она поймет, что он не отрекся, не позабыл об этой мымре с ее сокровищем. После того как весь дым рассеется и тела будут сосчитаны, она убедится, что сейчас еще его праздник.
С первым проблеском света охранники привели Сестру в трейлер полковника и усадили в кресло. Друг сел перед ней, Роланд и Маклин наблюдали. Он наклонил свое азиатское лицо вплотную к ней и сказал с южным выговором:
— Где ты его зарыла?
Она собрала слюну и плюнула в него. Хорошо! Просто замечательно! Он хотел, чтобы Сестра боролась с ним, хотел блокировать ее память с этим проклятым вращающимся голубым светом — тогда он сможет сжимать обеими руками ее щеки до тех пор, пока из ее ноздрей струей не забьет кровь. И через туман ее боли увидит в ее голове кирку, занесенную и вонзенную в землю. Она опять пыталась забаррикадироваться голубым светом и ослепить его. Но он был слишком проворен — и с легкостью проскользнул в ее мозг, ведь маленькой ведьмы там не было, чтобы отвлекать его.
Итак, вот где это. Вот где. Деревянная дощечка с надписью «Расти Витерс».
Она зарыла стекляшку в могиле ковбоя!
Он чуть не убил ее, когда увидел это в ее сознании. Но он хотел, чтобы она осталась жить и могла увидеть, как он расколет стекляшку на кусочки. Могила была прямо впереди, на пространстве между жнивьем и рядами молоденьких яблонь, выкопанных из земли и заброшенных в другой грузовик. Он бежал туда, где был похоронен ковбой. Землю в этом месте перепахали шины автомобилей и ноги солдат.
На поляне он осмотрелся в поисках импровизированной могильной плиты. Но ее не оказалось.
Следы шин переплетались, как нити ткани на разорванном пальто сожженного им человека. Он посмотрел по сторонам и решил, что ошибся. Он пробежал еще около тридцати ярдов на запад, остановился и стал искать снова.
Поляна была усеяна посиневшими трупами. Он поднимал их и отбрасывал, как сломанные куклы, отыскивая могилу.
Спустя минут десять лихорадочных поисков он обнаружил надгробие, но оно лежало плашмя и было покрыто грязью. Он опустился на колени и начал рыть землю, как собака, откапывающая потерянную кость. Но руки встречали только камни.
Он услышал голоса и поднял голову. Четверо солдат пробирались через поле в поисках чего-нибудь, что могли пропустить бригады мусорщиков.
— Вы! Копайте! — закричал он им.
Люди тупо уставились на него, и он сообразил, что говорит не на том языке.
— Копайте! — скомандовал он, снова перейдя на английский. — Опуститесь на колени и копайте все это чертово поле!
Один солдат убежал. Трое других заколебались, и кто-то из них спросил:
— Для чего нам надо копать поле?
— Сумка! Кожаная сумка! Она где-то здесь! Она…
Он внезапно умолк и оглядел грязную опустошенную поляну. Бронемашины и грузовики ездили по ней всю ночь. Через нее и кукурузное поле прошли сотни солдат. Должно быть, час, три или шесть часов назад указатель был сбит, его, вероятно, волокли колеса грузовиков и бросали из стороны в сторону ботинки полусотни человек. Невозможно было точно определить, где в действительности находилась могила. В нем вскипела неистовая ярость. Он поднял голову и закричал от злости.
Трое солдат бросились наутек, в панике спотыкаясь друг о друга, стремясь поскорее убраться подальше.
Человек с алым глазом поднял голый труп мужчины за шею и за негнущуюся протянутую руку. Он отбросил его, потом пнул другое тело в голову, точно футбольный мяч. Он кинулся на третий труп и выкручивал ему шею до тех пор, пока позвоночник не затрещал, словно порванные гитарные струны. Потом, все еще кипя от злобы, он упал на четвереньки, как зверь, и начал искать что-нибудь живое, чтобы убить.
Но вокруг были только мертвецы.
«Погоди! — подумал он. — Погоди!»
Он опять сел. Его одежда была перепачкана, а изменчивое лицо покрылось черной грязью, но он ухмыльнулся. Он захихикал, затем засмеялся и наконец захохотал так громко, что несколько уцелевших собак, кравшихся по проулкам, услышав его, завыли в ответ.
«Если кольцо потеряно, — понял он, — никто больше не будет обладать им! Земля поглотила его! Никто никогда не найдет его!»
Он веселился при мысли о том, каким дураком он был. Стеклянное кольцо исчезло навсегда! Сестра собственноручно выбросила его в грязь!
Теперь он чувствовал себя намного лучше, намного сильнее. Все свершилось точно так, как следовало. Его праздник продолжался: маленькая ведьма принадлежала теперь Маклину, люди сами разорили Мериз-Рест, а Сестра предала свое сокровище черной неумолимой земле, где оно будет вечно лежать рядом с обугленными костями ковбоя.
Довольный тем, что могила потеряна, он зашагал через поле туда, где его ждал джип. Он оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на пустырь, и на чумазом лице сверкнули зубы. Потребуется магия, подумал он, чтобы заставить это проклятое кольцо снова появиться… а он, насколько ему было известно, был единственным волшебником.
«Теперь можно и выступать, — подумал он. — Мы возьмем с собой маленькую ведьму, возьмем Сестру и еще здоровенного негра с мальчишкой, чтобы держать ее на привязи. Остальные псы пусть живут в этих убогих лачугах, пока не сгниют, а это не займет много времени. Мы пойдем в Западную Виргинию, на гору Уорик, чтобы найти бога».
Он улыбнулся. Шофер, ждавший его, увидел ужасную, нечеловеческую гримасу и содрогнулся. Человек с алым глазом хотел встретиться с богом, очень хотел.
«После этого маленькая дрянь попадет на свою ферму — в тюрьму, а потом… кто знает?»
Ему понравилось быть пятизвездным генералом. Это, похоже, удавалось ему особенно хорошо. Он отвел взгляд от кучи трупов и почувствовал себя господином всего, совсем как дома.

Глава 88
Способ освободиться

Зазвенел гонг, возвещавший обед, и у Джоша началось слюноотделение, как у подопытного животного.
Охранник ударил прикладом по задней двери грузовика: это был сигнал для троих заключенных. Джош, Робин и брат Тимоти очень хорошо знали этот звук. Робин четыре дня отказывался есть овсянку на воде — до тех пор, пока Джош не скрутил его и не накормил насильно, а потом, когда Робин вздумал полезть в драку, сбил его с ног и сказал:
— Будешь жить, нравится тебе это или нет.
— Зачем? — спросил Робин. — Они все равно нас убьют.
— Мне на самом деле плевать, выживешь ты или нет, сопляк ты этакий! — фыркнул Джош, пытаясь разозлить мальчишку, чтобы сохранить ему жизнь. — Будь ты мужчиной, ты бы защитил Сван! Сегодня нас не убьют. Иначе они не тратили бы продукты. А вот как насчет Сван? Ты собираешься махнуть на нее рукой? Бросить ее на растерзание волкам?
— Слушай, да ты дурак набитый! Она, может быть, уже мертва, да и Сестра тоже!
— Черта с два! Сван и Сестра живы — как и мы. Так что ты будешь есть или, клянусь Богом, я суну тебя рожей в эту чашку и заставлю выхлебать все это носом! Понял?
— Сила есть, ума не надо, — усмехнулся Робин, отполз в угол и закутался в грязное изношенное одеяло. Но с тех пор от пищи не отказывался.
В металлической двери грузовика было пробито тридцать семь маленьких круглых отверстий — Джош и Робин считали и пересчитывали их много раз. Они придумали игру: мысленно соединять одну с другой точки, которые пропускали в фургон тусклый серый свет и воздух. Кроме того, через них было видно, что происходит в лагере и где они едут. Но сейчас замок открыли и дверь подняли на роликовом механизме. Охранник, которого Робин почти нежно называл «сержант Сраные Кальсоны», рявкнул:
— С ведрами на выход!
Еще два охранника держали их на мушке, пока сначала Джош, затем Робин и брат Тимоти по очереди выносили ведра с отходами. Таков был порядок.
— Выходите! — приказал сержант Сраные Кальсоны. — Цепью! Живо!
Джош украдкой огляделся. В туманном утреннем свете лагерь готовился к новому походу: палатки были упакованы, транспорт проверен и заправлен бензином из бочек. Джош заметил, что число бочек с бензином быстро уменьшается и «Армия совершенных воинов» оставляет за собой много брошенных грузовиков. По дороге к оврагу, куда он выливал ведро, — это было совсем рядом, всего в десяти ярдах, — Джош осмотрелся. На дальней стороне оврага стоял густой безлиственный лес. Вдалеке темнели покрытые снегом массивные горные хребты. Шоссе, по которому они ехали, вело к этим горам, но Джош не мог точно сказать, где они. Чувство времени исчезло. Хатчинсу казалось, что, с тех пор как они покинули Мериз-Рест, прошло две недели, но даже в этом он не был уверен. Может быть, прошло и больше, например три недели. Во всяком случае, по его расчетам, штат Миссури остался далеко позади.
И Глория с Аароном — тоже.
Когда солдаты забирали его и Робина из «курятника», Джош успел только притянуть Глорию к себе и сказать:
— Я вернусь.
Она смотрела прямо сквозь него.
— Послушай! — сказал он, встряхнув ее, и Глория словно очнулась и посмотрела на красивого черного мужчину, стоявшего перед ней. — Я вернусь. Только не надо отчаяния, слышишь? Будь сильной. И позаботься о мальчике.
— Ты не вернешься. Нет. Ты не вернешься.
— Я вернусь! Я ведь еще не видел тебя в новом блестящем платье. Это стоит того, чтобы вернуться.
Глория нежно дотронулась до его лица, и Джош понял: она отчаянно хочет поверить. А затем солдат толкнул его прикладом в сломанные ребра, и Джош чуть не скорчился от сильной боли, но пересилил себя и вышел из «курятника» с достоинством.
Когда грузовики, бронемашины и трейлеры «Армии совершенных воинов» наконец покатили из Мериз-Реста, около сорока человек некоторое время шли за ними. Они звали Сван, плакали и причитали. Солдаты практиковались на них в стрельбе, и оставшиеся полтора десятка повернули назад.
— Ведра в фургон! — загремел сержант Сраные Кальсоны, после того как Робин и брат Тимоти опорожнили их в овраг.
Трое заключенных поставили ведра обратно в грузовик, и сержант скомандовал:
— Миски готовь!
Они вынесли маленькие деревянные плошки, и примерно в то же время с полевой кухни прибыл железный котелок. По мискам разлили жидкий суп из консервированной томатной пасты с крошечными кусочками солонины. Еда была всегда одна и та же, доставлялась дважды в день, и лишь изредка в супе попадались кусочки бекона или плавал жир.
— Давай кружки!
Заключенные выставили свои оловянные кружки, и другой солдат разлил в них воду из фляги. Солоноватая маслянистая жидкость, конечно, не была родниковой водой. Это был растопленный снег: во рту после него оставалась пленка, воспалялось горло, а на деснах появлялись язвы. Джош знал, что в грузовиках с припасами есть большие деревянные бочонки с водой из источника Мериз-Реста, но им не получить оттуда ни капли.
— Назад! — приказал сержант Сраные Кальсоны, и, когда заключенные подчинились, металлическую дверь потянули вниз и закрыли на засов. Завтрак закончился.
В грузовике каждый нашел себе место для еды — Робин в одном углу, брат Тимоти — в другом, Джош — в центре. Джош поел, обернул плечи ветхим одеялом, потому что железные стены и пол грузового фургона всегда оставались холодными, и снова улегся. Робин встал и зашагал взад и вперед, пытаясь растратить нервную энергию.
— Лучше побереги силы, — посоветовал Джош, охрипший от загрязненной воды.
— Зачем? Ах да, мы же собираемся сегодня поднять восстание? Конечно! Действительно, поберегу-ка я лучше силы!
Робин чувствовал слабость, голова болела так, что он с трудом соображал. Он знал: это реакция на жидкость, ведь его организм привык к родниковой воде Мериз-Реста. Но все, что он мог сделать, чтобы не сойти с ума, — это ходить по кругу.
— Забудь о побеге, — сказал ему Джош примерно в пятидесятый раз. — Мы должны оставаться рядом со Сван.
— Мы не видели ее с тех пор, как нас бросили сюда! Черт, мы ничего не знаем о том, что эти сволочи сделали с ней! Я говорю, надо выбраться, а тогда уже мы сможем помочь Сван бежать!
— Лагерь большой. Если даже мы сумеем выбраться, хотя нам вряд ли это удастся, я не уверен, что мы найдем ее. Нет, лучше остаться здесь, сидеть тихо и посмотреть, что они задумали.
— Сидеть тихо? — Робин недоверчиво рассмеялся. — Если мы еще немного посидим тихо, то скоро будем лежать в земле! Я знаю, что они задумали! Они собираются держать нас здесь, пока мы не сгнием, или они застрелят нас где-нибудь у дороги!
В висках у него пульсировало так, что ему пришлось опуститься на колени и сжимать голову руками, пока боль не утихла.
— Мы покойники, — просипел он наконец. — Только мы этого еще не понимаем.
Брат Тимоти закончил есть. Он дочиста вылизал миску. На его подбородке росла клочковатая темная борода, а кожа была того же оттенка, что и белая полоска в его жирных черных волосах.
— Я видел ее, — сказал брат Тимоти, как о чем-то совершенно обыденном.
Это были первые слова, которые он произнес за три дня. И Джош, и Робин онемели от удивления. Брат Тимоти поднял голову: одно стекло его очков треснуло, а на переносице их удерживала изолента.
— Сван, — пояснил он. — Я ее видел.
— Где? Где ты ее видел? — Джош от нетерпения сел.
— Не здесь. Они ходили вокруг одного из трейлеров. Другая женщина — Сестра — тоже была там. Охранники не отставали от них ни на шаг. Я полагаю, их выводили на прогулку. — Он поднял оловянную кружку и стал пить воду маленькими глотками, как драгоценный эликсир. — Я видел их… по-моему, позавчера. Да. Позавчера. Когда выходил читать карты.
Джош и Робин поглядели на него с новым интересом. Недавно за братом Тимоти пришли солдаты и отвели его в штаб полковника Маклина, где к стене были прикреплены старые карты Кентукки и Западной Виргинии. Брата Тимоти допрашивали капитан Кронингер, Маклин и человек, который называл себя Другом. Брат показал им на карте лыжный курорт на горе Уорик, расположенный в округе Покахонтас, к западу от Виргинии и темных Аллеганских гор. Но бога он нашел не там, сказал он им. Лыжный курорт лежал в предгорьях на восточной стороне горы Уорик, а бог жил высоко на противоположном склоне, где дорога вела к угольным шахтам.
Главным, что Джош смог понять из бессвязного, часто непоследовательного рассказа брата Тимоти, было вот что. Брат Тимоти, то ли с семьей, то ли с другой группой выживших, ехал в вагоне, направлявшемся на запад откуда-то из Виргинии. За ними погнались. Брат Тимоти сказал, что их преследователи мчались за ними на мотоциклах пятьдесят миль. Вагон то ли сошел с рельсов, то ли у него сломалась ось, но путь до закрытого отеля «Гора Уорик» они проделали пешком — и там мотоциклисты поймали их в ловушку, напав с мачете, мясницкими ножами и топорами.
Брат Тимоти задумался. Он вспомнил, как лежал в сугробе на животе. Кровь заливала его лицо, он слышал тонкие мучительные вскрики. Скоро вскрики прекратились, а из каменной трубы отеля повалил дым. Брат Тимоти побежал. Потом он долго брел по полям и лесам и нашел пещеру, достаточно большую, чтобы спрятаться и переждать долгую ледяную ночь. А на следующий день он наткнулся на бога, и тот прятал его до тех пор, пока мотоциклисты не перестали искать его и не уехали.
— Хорошо, а что ты знаешь о ней? — раздраженно подсказал Робин. — Что с ней?
— С кем?
— Сван! С ней все в порядке?
— Ну да. Она, как мне показалось, чувствует себя прекрасно. Немного худая, может быть, а в остальном все в порядке: АОК. — Он сделал маленький глоток воды и прополоскал рот. — Это слово, которому научил меня бог.
— Слушай, псих! — Робин схватил брата Тимоти за воротник грязного пальто. — В какой части лагеря ты ее видел?
— Я знаю, где они ее держат. В трейлере Шейлы Фонтаны, там, где живут дээр.
— Дээр? Что это? — спросил Джош.
— Дармовая развлекалка, наверное. Шлюхи.
Джош постарался отогнать первую мысль, пришедшую ему в голову: они используют Сван как проститутку. Но нет, нет, они не станут этого делать. Маклин хотел использовать силу Сван, чтобы выращивать зерно, фрукты и овощи для армии. Он не станет рисковать тем, что она может пострадать или заразиться какой-нибудь венерической болезнью. Джош даже пожалел дурака, который попытается изнасиловать Сестру.
— Вряд ли… — подал голос Робин, и его голос оборвался. Ему не хватало воздуха, и он чувствовал тошноту, словно его ударили в живот. Робин знал: он сразу потеряет рассудок, если увидит какие-то признаки того, что Джош допускает, будто сказанное братом Тимоти — правда.
— Нет, — сказал Джош. — Не для того она здесь.
Робин поверил. Или хотел верить, очень хотел. Он выпустил брата Тимоти, медленно отполз к металлической стене и привалился к ней, подтянув колени к груди.
— Кто такая Шейла Фонтана? — спросил Джош. — Проститутка?
Брат Тимоти кивнул и снова медленно, маленькими глотками стал пить воду.
— Она присматривает за ними по приказу полковника Маклина, — пояснил он.
Джош осмотрел их временную тюрьму и почувствовал, что стены давят на него. Ему осточертел холодный металл, надоел запах, бесили эти тридцать семь дырок в двери.
— Проклятье! Неужели отсюда нет никакого выхода?
— Есть, — ответил брат Тимоти.
Это снова привлекло внимание Робина и вернуло его к воспоминаниям о том, как он разбудил Сван поцелуем.
Брат Тимоти поднял кружку и провел пальцем вдоль острого края на месте отбитой ручки.
— Вот выход, — сказал он тихо. — Можете перерезать себе этим горло, если захотите.
Он допил воду и протянул кружку здоровяку.
— Нет, спасибо. И надеюсь, мне не придется останавливать вас, — сказал Джош.
Брат Тимоти слегка улыбнулся и отставил кружку в сторону.
— Я воспользуюсь этим, если окончательно утрачу надежду. Пока она у меня есть.
— Как насчет того, чтобы поделиться вашей радостью? — сказал Робин.
— Я веду их к богу.
Робин нахмурился:
— Извините, что не пляшу от радости.
— Вы бы заплясали, если бы узнали, что я делаю.
— Мы слушаем, — подсказал Джош.
Брат Тимоти молчал. Хатчинс решил было, что он не собирается говорить, но мужчина прислонился спиной к стене и тихо рассказал, что молитва последнего часа призовет «Когти небес» на головы нечестивцев. В последний час все зло будет уничтожено, и мир снова очистится.
— Бог сказал мне… он будет ждать на горе Уорик.
— Ждать? Но зачем? — спросил Робин.
— Чтобы посмотреть, кто победит, — объяснил брат Тимоти. — Добро или зло. И когда я приведу «Армию совершенных воинов» полковника Маклина на гору Уорик, бог сам увидит, кто победители. Но он не позволит злу победить. О нет. — Он покачал головой и мечтательно посмотрел вдаль. — Он увидит, что это последний час, и помолится машине, которая призовет «Когти небес». — Он посмотрел на Джоша. — Понимаете?
— Нет. Какой машине?
— Машине, которая говорит и думает час за часом, день за днем. Вы никогда не видели такой машины. Армия бога построила ее давно. И бог знает, как пользоваться ею. Подождите, и вы поймете.
— Но бог не живет на вершине горы! — сказал Робин. — Если там наверху есть кто-нибудь, это просто псих, который думает, что он бог!
Голова брата Тимоти медленно повернулась к Робину. Его лицо было непроницаемым, глаза смотрели твердо.
— Вот увидите. В последний час вы увидите. Потому что мир снова будет смыт начисто, и все, что есть, исчезнет. Остатки добра должны исчезнуть вместе со злом. Должны — чтобы мир мог возродиться. Ты должен умереть. И ты. — Он посмотрел на Джоша. — И я. И даже Сван.
— Конечно! — иронически сказал Робин, но от искреннего тона брата Тимоти его пробрал озноб. — Не хотел бы я оказаться в вашей шкуре, когда старина Мак обнаружит, что вы водите его за нос.
— Скоро, молодой человек, — отозвался брат Тимоти. — Очень скоро. Мы сейчас на шестидесятом шоссе, а вчера прошли через Чарльстон.
Там мало что сохранилось, только сожженные и пустые дома, соленая грязная река и, может быть, сотни две людей, живущих в лачугах из дерева и глины. «Армия совершенных воинов» быстро отобрала у них все ружья, боеприпасы, одежду и скудные запасы продуктов. После того как армия оставила Мериз-Рест, она разрушила пять поселений. Ни одно не оказало даже малейшего сопротивления.
— Мы будем двигаться до пересечения с шоссе номер двести девятнадцать, а затем повернем на север, — продолжал брат Тимоти. — В сорока или пятидесяти милях от перекрестка будет город-призрак Слатифорк. Я прятался там некоторое время, после того как покинул бога. Я надеялся, что он позовет меня назад, но он не позвал. Дорога идет на восток от этого города, вверх по склону горы Уорик. И там мы найдем бога, ожидающего нас. — Его глаза блестели. — О да! Я очень хорошо знаю дорогу, потому что всегда надеялся вернуться к нему. Мой совет вам обоим — подготовьтесь к последнему часу и молитесь за свои души.
Он отполз в свой угол, и еще долго Джош и Робин слышали, как он бормочет и молится высоким певучим голосом.
Робин покачал головой и лег на бок, чтобы подумать.
Брат Тимоти забыл забрать свою кружку. Джош поднял ее и, сев, на мгновение задумался. Он провел пальцем вдоль острого края ручки — и получил кровоточащий порез.

Глава 89
Величайшая сила

— Пожалуйста, — попросила Шейла Фонтана, теребя Сестру за плечо, — можно я еще подержу это?
Сестра устроилась на матраце на полу и пила отвратительный суп, который несколько минут назад принесли охранники. Она взглянула на Сван, сидевшую рядом с миской утренней баланды в руках, и подняла тонкое одеяло, которым был задрапирован нижний край матраца. Снизу было прорезано отверстие и вытащена часть набивки.
Сестра подала женщине изношенную кожаную сумку. Глаза Шейлы загорелись, и она села на пол, как ребенок в рождественское утро.
Сестра смотрела, как та торопливо расстегивает молнию на сумке.
Шейла вытащила из нее стеклянное кольцо. Оно вспыхнуло темно-голубым огнем, на мгновение озарив все вокруг, и погасло. Сердце у Шейлы учащенно забилось.
— Оно сегодня ярче! — сказала Шейла. Ее пальцы нежно ласкали кольцо с единственным оставшимся шипом. — Вам не кажется, что оно сегодня ярче?
— Да, — согласилась Сван, — по-моему, да.
— О, это так красиво… Так красиво!
Она протянула кольцо Сестре:
— Заставь его сверкать!
Сестра взяла кольцо, и, едва ее рука приблизилась к холодной поверхности, драгоценные камни вспыхнули и вдоль золотистых нитей загорелся огонь.
Шейла пораженно смотрела на это. В чудесном свете ее лицо теряло суровость, морщинки смягчались, груз лет и печалей исчезал. Когда в первую ночь Сестра рассказала о кольце, Шейла все-таки улизнула в поле и стала искать деревянное надгробие с именем «Расти Витерс». По полю ездили грузовики и бронемашины, солдаты насмешливо окликали ее, но Шейла ни на что не обращала внимания. Сначала она не могла найти доску и бродила взад-вперед по полю, но не сдавалась и все-таки нашла ее, покосившуюся и растрескавшуюся. Земля вокруг могилы была изъезжена колесами машин, а рядом лежал человек с простреленным лицом. Шейла опустилась на колени и начала раскапывать жирную грязь. Наконец она увидела край кожаной сумки и вытащила ее. Она не стала открывать сумку, а спрятала ее под пальто так, чтобы никто не мог отнять. Потом Шейла сделала еще одну вещь, о которой просила Сестра. Она вытянула надгробие из земли, отнесла его подальше от могилы и там бросила в грязь.
С сумкой под полой тяжелого пальто, пряча грязные руки, она вернулась в трейлер. Один из охранников крикнул:
— Эй, Шейла! Тебе заплатили или это была очередная халява?
Другой попытался схватить ее за грудь, но Шейла проскользнула внутрь и захлопнула дверь перед его ухмылявшимся лицом.
— Как красиво! — прошептала Шейла, глядя на сияние драгоценных камней. — Как красиво!
Сестра знала: Шейла в восторге от стеклянного кольца и строго хранит их секрет. За то время, что они были вместе, Шейла рассказала Сестре и Сван о своей жизни до семнадцатого июля и о том, как полковник Маклин и Роланд Кронингер напали на них с Руди на берегу Великого Соленого озера. Она больше не слышала детского плача, и Руди не преследовал ее в кошмарах. Когда бы ребенок ни заплакал, Сван всегда оказывалась рядом и заставляла младенца замолчать.
— Как красиво! — шептала Шейла.
Сестра с минуту смотрела на нее, а потом отломила последний стеклянный зубец.
— Вот, — сказала она, протягивая Шейле кусочек кольца, переливавшийся ярким изумрудно-зеленым и сапфирово-голубым светом.
Шейла Фонтана не отводила от него глаз.
— Возьми, — предложила Сестра. — Это твое.
— Мое?
— Да. Я не знаю, что у нас впереди и где мы будем завтра или через неделю. Но я хочу, чтобы это было у тебя. Бери.
Шейла медленно протянула руку. Она колебалась.
— Бери! — повторила Сестра.
Тогда Шейла взяла стеклянный зубец, и тот сразу же снова потемнел до темно-синего. Но глубоко внутри стекла появился маленький рубиново-красный отблеск, как огонек свечи.
— Спасибо… Спасибо тебе, — сказала Шейла.
У нее не возникло и мысли, что в прежнем мире это могло стоить многие сотни тысяч долларов. Она любовно провела пальцем по крошечной красной точке.
— Он еще разгорится? — спросила она с надеждой.
— Да, — ответила Сестра, — думаю, разгорится.
А потом Сестра посмотрела на Сван и поняла, что время пришло.
Она вспомнила, что сказал ей старьевщик, когда захотел увидеть, что в футляре: «Мы не можем хранить вещи вечно, нужно расставаться с ними».
Ее вдруг осенило: она знает, что это за стеклянное кольцо. Давно знает. Теперь, когда отломлен последний шип, это стало еще яснее. Предположила это и Бет Фелпс, много лет назад, — кольцо напомнило ей о статуе Свободы. «Это могла бы быть корона?» — спросила тогда Бет.
Человек с алым глазом тоже понимал это, когда допытывался у нее, где оно. «Кольцо, корона», — сказал он.
Корона.
Сестра знала, чья это корона. Знала с тех пор, как нашла Сван в Мериз-Ресте и увидела молодую кукурузу.
«Нельзя вечно держаться за вещи», — думала она, но ей было очень жаль расставаться с кольцом…
Стеклянная корона стала смыслом ее жизни. Она заставляла Сестру подниматься и шаг за шагом идти вперед по этой кошмарной земле. Сестра цеплялась за корону с ревнивой страстью нью-йоркской бродяжки. Чтобы защитить ее, женщина проливала свою кровь и пускала чужую.
Но час пробил. Да. Пора.
Для нее прогулки во сне подошли к концу. Когда Сестра в очередной раз всмотрелась в кольцо, она увидела лишь прекрасные самоцветы и нити золота и серебра, но ничего больше. Ее путешествия во сне закончились.
Теперь Сван предстоит сделать следующий шаг.
Сестра поднялась с матраца и приблизилась к Сван, держа сверкающее стеклянное кольцо перед собой. Сван поняла: вот этот образ, который она видела в волшебном зеркале Расти!
— Встань, — дрогнувшим голосом сказала Сестра.
Сван встала.
— Это твое, — пояснила Сестра. — Это всегда было твоим. Я просто была хранителем. Но я хочу, чтобы ты запомнила одно — запомнила накрепко: если чудо может превратить обыкновенный песок в нечто, подобное этому… то представь — вообрази на минуту, — во что оно может превратить людей.
И Сестра водрузила корону на голову Сван.
Корона сидела как влитая.
Внезапно вокруг короны вспыхнул золотой свет, пригас и вспыхнул снова. Ослепительный блеск заставил Сестру и Шейлу сощуриться. А глубоко в золоте расцвело, переливаясь, множество цветов, сиявших, как сад в солнечных лучах.
Шейла зажала рот рукой. Пестрые всполохи освещали ее лицо. На глазах выступили слезы; она одновременно и плакала, и смеялась.
Сестра почувствовала жар, как будто ей в лицо ударило солнце. Свет стал таким ярким, что она невольно отступила на шаг, заслонив рукой глаза.
— Что происходит? — спросила Сван, заметив сияние и почувствовав на голове покалывание тепла.
Она испугалась и протянула руку, чтобы снять корону, но Сестра сказала:
— Нет! Не трогай ее!
Золотой огонь заструился по волосам Сван. Девушка стояла так неподвижно, точно удерживала в равновесии книгу на голове, перепуганная до смерти, но восхищенная.
Золотой свет вспыхнул снова, и в следующее мгновение волосы Сван словно охватило пламя. Сияние распространилось от локонов по лбу и щекам, и лицо Сван вдруг засветилось — прекрасное и пугающее зрелище, едва не повергшее Сестру на колени. Яркое свечение распространялось по груди и шее Сван и золотым дымом закурилось вокруг плеч и рук, стекая по кистям, обволакивая каждый палец.
Сестра приблизилась к Сван. Ее рука вошла в свечение и коснулась щеки девушки. Ей показалось, что она тронула бронированную пластину, хотя она все еще слабо различала черты лица и глаза Сван. Пальцы Сестры не смогли дотронуться до кожи девушки ни на щеках, ни на подбородке, ни на лбу — нигде.
— О господи! — охнула Сестра, потому что поняла, что корона создает вокруг Сван броню из света. Броня покрыла ее почти до пояса.
Сван казалось, что она стоит в центре факела, но ощущение не было неприятным. Она видела отблески огня на стенах и лицах Сестры и Шейлы только как легкие золотые блики. Посмотрев на свои руки, она увидела, что они охвачены пламенем. Пошевелила пальцами, но те прекрасно ее слушались — ни боли, ни онемения, ничего. Свет двигался вместе с ней, прильнув к телу, как вторая кожа. Огонь спустился к ее ногам.
Окутанная светом, девушка подошла к зеркалу. Увидев, во что она превратилась, она не выдержала — слишком неожиданным это оказалось для нее. Сван взялась за корону и сняла ее.
Золотое сияние почти сразу угасло. Оно замигало… замерцало… и броня света улетучилась, как развеянная ветром дымка.
Сван вновь стала обыкновенной девушкой со сверкающим стеклянным кольцом в руках. С минуту она не могла произнести ни слова. Потом протянула корону Сестре:
— Я думаю… лучше пусть будет у тебя.
Сестра медленно взяла кольцо. Она вернула корону в сумку и застегнула молнию. Потом, двигаясь как во сне, подняла одеяло и спрятала сокровище обратно в матрац. Но в ее глазах все еще полыхало золотое пламя, и она навсегда запомнила, чему только что стала свидетельницей.
Интересно, что бы случилось, если бы она ради эксперимента сжала кулак и ударила Сван по лицу? Ей не хотелось ободрать или сломать костяшки пальцев, чтобы это выяснить. Отразит ли световая броня лезвие ножа? Пулю? Шрапнель?
Сестра поняла: короне присуща величайшая сила, но она охраняет лишь Сван.
Шейла поднесла свой зубец от короны к лицу. Красный отблеск стал ярче, она была уверена в этом. Она поднялась и тоже спрятала его в матрац.
Через полминуты в дверь громко постучали.
— Шейла! — позвал охранник. — Вы готовы ехать?
— Да, — ответила она. — Да. Готовы.
— Все в порядке?
— Да. Отлично.
— Сегодня я буду за рулем. Отправляемся через пятнадцать минут.
Загремела цепь, обмотанная вокруг дверной ручки и через дверь. Решительно щелкнул висячий замок.
— Теперь вы как у Христа за пазухой.
— Спасибо, Дэнни! — сказала Шейла.
Когда охранник ушел, она опустилась на колени рядом со Сван и приложила руку девушки к своей щеке.
Но Сван была целиком погружена в размышления. В ее сознании возникали видения зеленых полей и фруктовых садов. Это были картины будущего — или того, что могло бы быть? Она видела фермы-тюрьмы, поля, обрабатываемые рабами и машинами-роботами, или они были свободны от колючей проволоки и жестокости?
Сван понимала, что каждая миля дороги приближает ее к ответу, каков бы он ни был.
В штабе Маклина шла подготовка к новой передислокации. На столе полковника лежали отчеты механизированной бригады о распределении топлива. Роланд стоял рядом с Другом перед прикрепленной к стене картой Западной Виргинии.
Красная линия отмечала направление их движения по шоссе номер шестьдесят. Роланд постарался встать как можно ближе к Другу — его мучил жар, поэтому исходивший от Друга холод был ему приятен. Прошлой ночью головная боль чуть не свела его с ума, и он мог поклясться, что чувствовал, как под бинтами перемещались кости.
— У нас осталось всего девять бочек, — сказал Маклин. — Если мы не найдем еще бензина, придется бросать технику. — Он оторвался от сводок. — Эти проклятые горные дороги приведут к перегрузке двигателей. Расход горючего возрастет. Я еще раз предлагаю отказаться от этого похода и отправиться на поиски горючего.
Они молчали.
— Вы меня слышите? Нам нужно больше бензина, прежде чем мы начнем…
— Что это сегодня с полкаш Макрин?
Друг повернулся к нему, и Маклин, дрожа от ужаса, увидел, что лицо этого человека опять изменилось. Его глаза превратились в щелки, волосы почернели и стали спадать на плечи, кожа пожелтела — и перед Маклином появилась маска, которая напомнила ему о Вьетнаме и о яме, где вьетнамцы вымещали на нем свою ненависть.
— У полкаш Макрин проблем?
Язык Маклина стал тяжелым, как свинец.
Друг подошел к полковнику, его вьетнамское лицо ухмылялось.
— Единственный проблем у полкаш Макрин — это доставить нас туда, куда мы хотим.
Его ломаный английский с акцентом снова сменился хриплым американским говорком:
— Итак, нам придется избавиться от грузовиков и всякого дерьма. И что же?
— Тогда… если мы оставим грузовики, мы не сможем перевозить столько солдат и припасов. Мы каждый день теряем силы.
— Допустим. И что же, по-вашему, нам следует делать? — Друг пододвинул к себе стул, повернул его и уселся, сложив руки на спинке. — Где мы будем искать бензин?
— Я не знаю. Мы поищем…
— Вы не знаете. А ведь в тех городах, в которые вы вторгались прежде, бензина не было, верно? Итак, вы хотите вернуться на проторенные дороги и ездить по ним до тех пор, пока ни в одном грузовике и ни в одной машине не останется ни капли бензина?
Он повернул голову в другую сторону:
— Что скажешь, Роланд?
Сердце у Роланда екало всякий раз, когда Друг обращался к нему. Лихорадка туманила его сознание, а во всем теле чувствовалась тяжесть. Он все еще был Рыцарем Короля, но кое в чем он ошибся: полковник Маклин не был Королем, точнее, он не был его Королем. О нет! Тот, кто сидел на стуле перед столом Маклина, и был Король. Бесспорный, единственный и настоящий Король, который не ел, не пил и никогда не оправлялся, как будто у него не было времени на такие земные вещи.
— Я считаю, мы должны двигаться дальше.
Роланд знал, что «АСВ» уже бросила много машин и грузовиков. Два дня назад у Мериз-Реста сломался танк, и несколько миллионов долларов остались на обочине миссурийской дороги.
— Мы идем дальше. Необходимо выяснить, что на той горе, — сказал Роланд.
— Зачем? — спросил Маклин. — Для чего это нам? Я говорю, мы…
— Молчать, — приказал Друг.
Узкие вьетнамские глаза буравили Маклина.
— Давайте снова все разложим по полочкам, полковник. Роланду кажется, что брат Тимоти видел на горе Уорик подземную станцию, оснащенную оперативным электронным оборудованием и главным во всем этом комплексе компьютером. Сейчас необходимо выяснить, какова его мощь и с какой целью создана станция. Я согласен с Роландом: мы должны узнать это.
— Там к тому же может оказаться бензин, — добавил Роланд.
— Верно. Итак, поход к горе Уорик, возможно, решит наши проблемы. Да?
Маклин отвел взгляд. В его сознании снова всплыл образ ослепительно красивой девушки. Когда он закрывал глаза, перед ним вставало ее лицо — как видение из другого мира. А когда просыпался, не мог выносить собственного запаха.
— Да, — ответил он тихо.
— Я зна-а-ал, ты не заставишь себя долго упрашивать, братан! — сказал Друг высоким голосом проповедника-южанина.
Внезапный шум заставил Друга повернуть голову.
Роланд падал. Он уцепился за карту, чтобы удержаться, и, потянув половину карты за собой, свалился на пол.
— Ну вот, устроил погром, — ухмыльнулся Друг.
В одно мгновение Маклин собрался ринуться вперед, чтобы ладонью правой руки ударить это гнусное чудовище, вонзив гвозди глубоко в голову твари, которая отобрала у него армию и превратила его в мямлю и труса. Но едва он представил эту сцену и его тело напряглось для осуществления действия, как на черепе у Друга, примерно четырьмя дюймами выше затылка, открылось маленькое окошечко.
В отверстие смотрел алый глаз с серебряным зрачком.
Маклин замер.
Алый глаз внезапно съежился и исчез. Друг снова повернул к полковнику лицо и сердечно улыбнулся.
— Будь добр, не держи меня за дурака, — сказал Друг.
Что-то ударило по крыше трейлера. Мягко, глухо: бум! И снова — бум! бум! В следующие несколько секунд приглушенные удары прокатились, казалось, по всей длине трейлера, плавно сотрясая его.
Маклин на ватных ногах поднялся и, обойдя стол, направился к двери. Он открыл ее и замер, глядя на градины величиной с мячи для гольфа, которые сыпались со свинцового неба, с грохотом ударяясь о лобовые стекла и крыши припаркованных вокруг машин.
Гром гулко раскатывался в тучах, точно где-то в бочке ухал турецкий барабан. Ослепительное голубое копье молнии ударило куда-то в далекие горы. Град прекратился, и потоки черного холодного дождя обрушились на лагерь.
Маклина пнули в поясницу. Он потерял равновесие и покатился к подножию лестницы, где вооруженные охранники оторопело уставились на него. Он приподнялся на колени. Дождь бил ему в лицо и стекал по волосам.
В дверном проеме стоял Друг.
— Ты поедешь в кабине, рядом с водителем, — объявил он. — Теперь это мой трейлер.
— Стреляйте в него! — заорал Маклин. — Пристрелите сволочь!
Охранники заколебались. Один из них поднял винтовку М-16 и прицелился.
— Ты умрешь через три секунды, — пообещало ему чудовище.
Солдат вздрогнул, посмотрел на Маклина, потом опять на Друга, внезапно опустил оружие и попятился, вытирая залитые дождем глаза.
— Помогите полковнику укрыться от дождя, — скомандовал Друг. — Передайте приказ: мы трогаемся через десять минут. Каждый, кто не будет готов, останется. — И закрыл дверь.
Маклин отверг помощь и поднялся сам.
— Это мое! — кричал он. — Ты не можешь отнять это у меня!
Дверь оставалась закрытой.
— Ты… не отнимешь это… у меня! — выговорил Маклин, но никто его не слушал.
Как просыпающиеся звери, зарычали и заревели моторы. В воздухе стоял запах бензина и выхлопных газов, а от дождя несло серой.
— Ты не можешь… — прошептал Маклин. И направился к грузовику, который вез штабной трейлер, а дождь барабанил по его плечам.

Глава 90
Облик Роланда

Оставляя в кильватере истерзанные бронемашины, грузовики и трейлеры, «Армия совершенных воинов» повернула на север, на шоссе номер двести девятнадцать, и начала подъем по крутым западным склонам Аллеганских гор.
Вдоль ленты дорог тянулись мертвые леса, попадались разрушенные города-призраки. Людей не было. Возле руин Фрайарс-Хилл разведчики на джипе подняли и пристрелили двух оленей — и там же они наткнулись на нечто, достойное рапорта: черное как смоль замерзшее озеро. Посередине озера торчал из глубины хвост самолета. Двое отправились исследовать его, но лед под ними треснул, и они утонули, взывая о помощи.
Дождь сменялся неожиданными снегопадами. «Армия совершенных воинов» поднималась в гору, миновав мертвые Хиллсборо, Милл-Пойнт, Сиберт, Бакай и Марлингтон. В двенадцати футах от ржавого зеленого щита «Въезд в округ Покахонтас» кончился бензин у одной из машин, и ее стащили в овраг, чтобы освободить проезд.
В трех милях за городской чертой колонну остановил шквал черного дождя с градом, сделавший движение невозможным. Еще один грузовик исчез в ущелье, а трактор-трейлер заглох на последнем глотке бензина.
По крыше большого штабного трейлера застучал град, и Роланд Кронингер проснулся. Его швырнуло в угол комнаты, как куль грязного белья. Первым делом он понял, что забыл сходить в туалет и испачкал штаны. Потом ему показалось, что на полу вперемешку с рваными грязными бинтами валяется что-то похожее на куски глины.
На нем все еще были его импровизированные очки. Они казались очень тугими. Лицо и голова Роланда пульсировали, а рот как-то странно дергался.
«Мое… лицо! — подумал он. — Мое лицо… изменилось».
Он сел. Неподалеку на столе горел фонарь. Трейлер дрожал под напором бури.
Внезапно перед ним опустился на колени Друг, и в него с любопытством вгляделась бледная красивая маска с прилизанными светлыми волосами и черными как смоль глазами.
— Привет, — сказал Друг с мягкой улыбкой. — Хорошо выспался?
— Я… мне больно, — ответил Роланд.
От звука его голоса по телу у него пошли мурашки: это был болезненный хрип.
— Сочувствую. Ты на некоторое время отключился. Мы всего в нескольких милях от того места, о котором нам рассказывал брат Тимоти. Да, ты действительно недурно поспал.
Роланд начал поднимать руки, чтобы дотронуться до своего нового лица, и стук собственного сердца оглушил его.
— Позволь мне, — сказал Друг и поднес к его лицу осколок зеркала.
Роланд посмотрел — и резко отдернул голову. Другая рука Друга обхватила шею парня сзади.
— Ну, не робей, — прошептало чудовище. — Посмотри как следует.
Кронингер завопил.
Внутреннее давление согнуло кости в отвратительные, торчащие гребни и разрушенные желоба. Кожа выглядела нездоровой, желтой, потрескавшейся и в ямках, словно земля после бомбежки. На лбу и на правой щеке открылись кратеры с красными краями, обнажая меловую кость. Волосы отступили далеко назад, стали грубыми, поседели. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, как будто ее жестоко выдернули из суставов.
Но ужаснее всего — от этого Роланд завопил и запричитал в голос — было то, что лицо съехало куда-то на сторону, словно его черты потекли и отвратительно криво засохли. Зубы сточились до пеньков.
Он ударил по руке Друга, выбил зеркало и кинулся в угол. Друг сидел на корточках и смеялся, пока Роланд, вцепившись в очки обеими руками, пытался снять их. Они отрывались с мясом, по щекам текла кровь. Боль была слишком сильна: оправа вросла в кожу.
Роланд выл на высокой ноте, и Друг взвизгивал вместе с ним в злобной гармонии. Наконец Друг фыркнул и встал, но Роланд обхватил его ноги и, всхлипывая, прижался к нему.
— Я Рыцарь Короля, — бормотал он. — Рыцарь Короля, сэр Роланд. Рыцарь Короля… Рыцарь Короля…
Друг снова наклонился. Хотя молодой человек был уже использован, но у него имелся несомненный талант. Он действительно прекрасно распорядился последними запасами бензина и еды, и это он заставил брата Тимоти запеть кастратом. Друг провел рукой по стариковским волосам Роланда.
— Рыцарь Короля, — прошептал Роланд, пряча лицо на плече Друга.
В его смятенном сознании возник «Дом Земли» — ампутация руки Маклина; то, как он полз через туннель к свободе; земля шелудивых бородавочников; убийство Фредди Кемпки, и еще, и еще — порочная панорама.
— Я буду служить тебе, — прохныкал он. — Я буду служить Королю. Зови меня «сэр Роланд». Да, сэр! Я ему показал. Я показал ему, как Рыцарь Короля сводит счеты, да, сэр, да, сэр!
— Ш-ш-ш, — певуче вполголоса утешал Друг, — помолчи, помолчи.
Наконец рыдания Роланда стихли.
— Ты… любишь меня? — спросил он вяло.
— Как зеркало, — ответил Друг.
И молодой человек умолк.
Буря затихла в течение часа. В сгущавшихся сумерках «Армия совершенных воинов» снова двинулась вперед.
Вскоре вернулся джип разведчиков, и солдаты доложили генералу Другу, что примерно в миле впереди видны бревенчатые строения. На одном из них сохранилась выгоревшая вывеска «Универмаг Слатифорка».

Глава 91
Царствие Божие

Они пришли, едва забрезжил свет. Джоша разбудил стук приклада в заднюю дверь грузовика. Он поднялся, превозмогая боль, с металлического пола и перебрался поближе к Робину и брату Тимоти.
Дверь открылась и отъехала на роликах вверх. Внутрь заглянул черноглазый блондин. Его охраняли два солдата с винтовками. Блондин был одет в форму «Армии совершенных воинов» с эполетами и чем-то вроде нацистских медалей. На груди виднелся знак отличия.
— Всем доброе утро, — радостно сказал он, и, как только заговорил, Джош и Робин поняли, кто это. — Как спали?
— Замерзли, — кратко ответил Джош.
— На плантации у тебя будет печка, Самбо. — Офицер перевел взгляд. — Брат Тимоти? Выйдите, пожалуйста. — И поманил его к себе.
Брат Тимоти съежился. Двое солдат вошли, чтобы вывести его. Джош сделал движение, чтобы броситься на одного из них, но в него уперлось дуло винтовки, и момент был упущен. Он видел, что рядом, урча мотором, ждут два джипа. В одном сидели трое: водитель, полковник Маклин и солдат с пулеметом; в другом — шофер, еще один вооруженный солдат, сутулая фигура в старом пальто с капюшоном, а также Сван и Сестра, обе худые и изможденные.
— Сван! — позвал Робин, шагнув к открытой двери.
Сван тоже увидела его и, привстав, крикнула:
— Робин!
Солдат схватил ее за руку и заставил сесть.
Охранник толкнул Робина обратно. С искаженным от ярости лицом Робин кинулся на него, и солдат замахнулся прикладом винтовки, чтобы размозжить пареньку голову. Но удар не достиг цели: Джош внезапно рванул Робина к себе. Солдат плюнул, спрыгнул на землю, дверь скользнула на место.
— Эй, ты! — закричал Джош, выглядывая через одно из тридцати семи отверстий. — Эй, я тебе говорю, гад!
Он понял, что орет своим прежним бойцовским голосом.
Друг подтолкнул брата Тимоти к первому джипу и величественно повернулся.
— Для чего вам Сван и Сестра? Куда вы их везете? — не унимался Джош.
— Все мы собираемся подняться на гору Уорик, чтобы встретиться с богом, — ответил Друг. — Кроме джипа, по этим дорогам ничего не пройдет. Любопытство престарелого негра удовлетворено?
— Они тебе не нужны! Почему ты не оставишь их здесь?
Друг рассеянно улыбнулся и подошел поближе:
— О нет, они слишком важные птицы. Предположим, какой-нибудь ловкий старый лис решит, что хочет еще капельку власти, и похитит их, когда мы уйдем? Так не пойдет. — Он вернулся к джипу.
— Эй! Подожди! — позвал Джош.
Но человек с алым глазом уже забрался в джип и сел рядом с братом Тимоти. Обе машины тронулись с места и скрылись из виду.
— И что теперь? — спросил Робин, продолжая кипеть. — Мы просто сидим здесь?
Джош не ответил. Он думал о том, что сказал брат Тимоти: «Последнее добро должно умереть вместе со злом. Должно, и тогда мир сможет возродиться. Ты должен умереть. И ты. И я. И даже Сван».
— Сван не вернется, — тускло сказал Робин. — Ни она, ни Сестра. Ты ведь это знаешь?
— Нет, не знаю.
«Бог будет молиться машине, которая призовет „Когти небес“… Готовьтесь к последнему часу», — вспомнил Джош слова брата Тимоти.
— Я люблю ее, Джош, — сказал Робин и крепко сжал его руку. — Мы должны выбраться отсюда! Мы должны остановить это, что бы там ни случилось!
Высвободив руку, Джош прошел в дальний угол камеры и посмотрел вниз.
На полу около ведра брата Тимоти стояла кружка с острым обломком металлической ручки. Хатчинс поднял ее и дотронулся до кромки. Она была слишком мала и неудобна, чтобы использовать ее как оружие, и Джош отказался от такого замысла. Но он вспомнил старый бойцовский трюк, который проделывали с помощью спрятанной бритвы, когда хозяин хотел больше «юшки». Это было обычной практикой и делалось для того, чтобы насилие казалось более реальным.
Теперь это с тем же успехом могло создать иную иллюзию.
Он принялся за работу.
Глаза Робина расширились.
— Какого черта ты делаешь?
— Тихо, — предупредил Джош. — Начнешь вопить, когда я скажу.

Два джипа медленно проехали четверть мили вверх, сквозь облака и ветер, по скользкой от снега и дождя горной дороге. Когда-то покрытие было мощеным, но бетон растрескался и расползся, и под ним хлюпала грязь. Шины проскальзывали, буксовали, машины юлили, двигатели ревели от натуги. Во втором джипе Сестра сжала руку Сван. Человек в капюшоне, сидевший перед ними, внезапно повернулся — и они увидели леденящую душу картину: мертвенно-желтое, изрытое ямками лицо. Его выпученные глаза задержались на Сван.
Водители с большим трудом одолевали каждый фут. Справа от дороги тянулось низкое железное ограждение, а прямо за ним виднелся скалистый обрыв, уходящий на семьдесят футов в лесистый овраг. Они по-прежнему ехали круто вверх по разбитым бетонным плитам.
Дорога свернула налево и оказалась перегорожена восьмифутовой цепью, соединявшей забор и ворота. Висевшая металлическая табличка, на удивление без единого следа ржавчины, гласила: «Угледобывающая компания Уорик. Вход воспрещен». В десяти футах за изгородью возвышалось кирпичное строение, где, наверное, когда-то сидел охранник. Ворота были заперты на висячий замок. Друг приказал солдату с автоматом:
— Открой.
Солдат вылез из джипа, подошел к воротам и, прежде чем сбить или взорвать замок, протянул руку, чтобы проверить, крепко ли держится цепь.
Раздалось шипение — будто жир зашкворчал на сковороде. Солдат, коснувшись цепи, затрясся, его лицо побелело и перекосилось. Автомат сам собой застрекотал, выпуская пули в землю. Одежда и волосы солдата задымились, лицо приобрело синюшный оттенок, а потом мышцы несчастного свела судорога и отбросила тело назад. Он упал на землю, дергаясь и корчась.
В воздухе разнесся запах паленого мяса и озона. Друг резко обернулся и схватил брата Тимоти за горло.
— Почему ты не сказал, что ограда под напряжением? — взревел он.
— Я… не знал! В тот раз здесь было открыто! Должно быть, бог запер ворота!
Друг чуть было не поджег его, но он видел, что брат Тимоти говорит правду. Ток, пущенный по ограде, подсказал ему, что источник энергии, где бы он ни находился, все еще действует. Оттолкнув брата Тимоти, Друг выбрался из джипа и решительно подошел к воротам.
Он просунул пальцы в то звено цепи, которое соединяло створки ворот, и стал разжимать его, пытаясь открыть. Сестра и Сван видели, как его рукав задымился, а кожа на руке размягчилась, будто использованная жевательная резинка. Замок не поддавался, вдобавок Друг чувствовал, что маленькая дрянь смотрит на него и высасывает все силы. В ярости он сжал звено обеими руками и вывернул, как ребенок, пытающийся пробиться на запертую детскую площадку. Затрещали и полетели искры. В мгновение ока он оказался охвачен слепящим бело-голубым сиянием. Форма «Армии совершенных воинов» дымилась и обугливалась, эполеты пожирало пламя. Затем створки ворот разъединились, и Друг распахнул их.
— А ты думала, что у меня не получится, да? — зло закричал он Сван.
Кожа его стала восковой, почти все волосы и брови были опалены. Лицо Сван оставалось непроницаемым. Он порадовался, что она едет в тюремный лагерь: сука должна попробовать хлыста, чтобы научиться уважать хозяина.
Он сосредоточился сильнее обычного, чтобы размякшие руки снова затвердели. Эполеты на его плечах еще тлели, он сорвал их — только потом подобрал автомат мертвого солдата и вернулся к первому джипу.
— Поехали! — приказал он.
Два пальца на его правой руке остались опаленными и скрюченными и не восстанавливались.
Джипы въехали в ворота и двинулись по горной дороге, виляя между голыми соснами. Они миновали второй кирпичный пост, где ржавая вывеска требовала пройти идентификацию. На крыше здания находилось что-то типа маленькой видеокамеры.
— Странно, эту угольную шахту слишком хорошо охраняют, — заметила Сестра.
— Не разговаривать! — рявкнул Роланд Кронингер.
Дорога вышла из леса на расчищенный участок. Они увидели мощеную автомобильную стоянку без машин, за ней — комплекс одноэтажных кирпичных домов и большое здание с алюминиевой крышей, встроенное прямо в склон горы. На двести футов над ним возвышалась гора Уорик, покрытая мертвыми деревьями и валунами, а на ее вершине Сестра заметила три ржавые башни. Антенны, поняла она. Их очертания терялись в клубящихся серых тучах.
— Стоп, — скомандовал Друг.
Шофер подчинился, а секундой позже остановился и другой джип. Некоторое время Друг, прищурившись, разглядывал комплекс. Он пытался понять, что это такое. Не было никакого движения, никаких признаков жизни, ничего, что он мог бы почувствовать и увидеть. Холодный ветер продувал стоянку, в тучах рокотал гром. Снова пошел черный мелкий дождь.
— Выходи! — сказал Друг брату Тимоти.
— Что?
— Выходи! — повторил он. — Иди впереди нас и зови его. Давай!
Брат Тимоти выбрался из джипа и зашагал через стоянку под черным дождем.
— Господи! — закричал он, и его голос эхом отразился от стен большого здания с металлической крышей. — Это Тимоти! Я вернулся к тебе!
Друг тоже вышел и следовал в нескольких ярдах позади него, с автоматом у бедра.
— Господи! Где ты? Я вернулся!
— Не останавливайся, — сказал Друг, и брат Тимоти пошел вперед под дождем, бившим ему в лицо.
Сестра ждала подходящего момента. Общее внимание было приковано к Другу и брату Тимоти. Лес находился примерно в тридцати ярдах; и если бы ей удалось отвлечь присутствующих, у Сван появился бы шанс убежать. Они не убьют ее, и если девушка сумеет добраться до леса, то, возможно, сможет и спастись.
Сестра сжала руку Сван и прошептала:
— Приготовься.
И напряглась, чтобы ударить кулаком в лицо охранника, сидевшего с ее стороны.
Брат Тимоти радостно крикнул:
— Вот он!
Сестра подняла голову. Высоко над ними, на скате алюминиевой крыши, стояла какая-то фигура.
Брат Тимоти упал на колени, воздев руки, и его лицо выразило одновременно ужас и восторг.
— Господи! — воскликнул он. — Пришел последний час! Зло победило! Очисти мир! Господи! Призови «Когти небес»…
Автоматная очередь прошила его спину. Он повалился ничком, коленопреклоненный, как во время молитвы.
Друг наставил дымящийся ствол автомата на крышу.
— Спускайся! — приказал он.
Тощая фигура стояла неподвижно, только длинное изорванное пальто парусило на ветру.
— Спускайся, — предупредил Друг, — иначе мы посмотрим, какого цвета кровь у бога.
Незнакомец медлил. Сван подумала, что человек с алым глазом сейчас выстрелит, но стоявший на крыше подошел к ее краю, поднял люк и начал спускаться по металлической лестнице, прикрепленной к стене.
Очутившись на земле, этот человек поспешил к брату Тимоти, наклонился и посмотрел в лицо мертвецу. Друг услышал, как «бог» что-то пробормотал и с отвращением покачал головой, увенчанной спутанной гривой. Потом он расправил плечи и подошел к Другу, остановившись в двух футах от него. Над грязным колтуном седой бороды сверкали глубоко посаженные глаза, обведенные лиловыми кругами. Кожа цвета слоновой кости была покрыта сетью морщин и трещин. Шрам с коричневыми краями проходил по правой щеке, едва минуя глаз, прорезая густую бровь, поднимался к волосам и там ветвился. Левая рука, свисавшая из складок пальто, была темной и усохшей, не больше детской.
— Гад! — сказал он и правой рукой ударил Друга по лицу.

— Помогите! — кричал Робин Оукс. — Кто-нибудь, на помощь! Он убивает себя!
Из ближайшего трейлера выскочил сержант Сраные Кальсоны, взвел курок автоматического пистолета и под дождем побежал к грузовику. С другой стороны мчался другой охранник с винтовкой, за ним третий.
— Быстрее! — отчаянно вопил Робин, глядя в одно из отверстий. — Кто-нибудь, помогите!
Сержант Сраные Кальсоны ткнул стволом пистолета в лицо Робину:
— Что происходит?
— Это Джош! Он пытается убить себя! Откройте!
— Ну да! Мать его!..
— Он перерезал себе вены, ты, придурок! — проорал Робин. — Он тут весь пол кровью залил!
— Этот трюк стар как мир, маленький поганец!
Робин просунул в одну из дыр три пальца, и сержант Сраные Кальсоны увидел на них темно-красные пятна.
— Он вскрыл вены ручкой от кружки! — сказал Робин. — Если вы ему не поможете, он истечет кровью!
— Негр-то? Пускай! — хмыкнул охранник с винтовкой.
— Заткнись! — Сержант Сраные Кальсоны пытался сообразить, что ему следует предпринять. Он знал, каковы окажутся последствия, если что-нибудь случится с заключенными. Полковник Маклин и капитан Кронингер были людьми недобрыми, но новый командующий просто отрежет ему яйца и украсит ими капот.
— Помогите! — кричал Робин. — Не стойте же!
— Отойди от двери! — приказал второй охранник. — Ну! Отойди, и если сделаешь хоть одно движение, которое мне не понравится, клянусь Богом, ты покойник!
Робин отошел. Дверь отперли и подняли примерно на восемь дюймов.
— Бросай сюда! Кружку! Бросай, ну!
Из отверстия выскользнула маленькая окровавленная кружка. Сержант поднял ее, почувствовал ржавый металлический край и попробовал кровь, желая увериться, что она настоящая.
Она оказалась настоящей.
— Черт побери! — выругался он и открыл дверь полностью.
Робин встал в глубине грузовика, далеко от двери. У его ног, скрючившись, лежал на правом боку лицом в пол Джош Хатчинс. Сержант Сраные Кальсоны взобрался в грузовик, целясь в голову Робину. Охранник с винтовкой влез следом, а третий остался снаружи с пистолетом, вынутым из кобуры, в полной боевой готовности.
— Стой где стоишь и подними руки! — велел Робину сержант Сраные Кальсоны, приблизившись к телу Джоша.
На полу поблескивали красные лужицы. Сержант увидел, что негр весь в крови, присел и, тронув перерезанное запястье, испачкал пальцы.
— Иисус! — пробормотал он, сообразив, что вляпался по уши в неприятности.
Он сунул пистолет в кобуру и попытался перевернуть Джоша, но тот оказался слишком тяжел.
— Помоги его сдвинуть! — сказал он Робину, и парень наклонился, чтобы взяться за вторую руку негра.
Джош издал низкий гортанный стон.
И сразу же произошли два события: Робин схватил ведро с отбросами, стоявшее около раненого, и выплеснул его содержимое в лицо охраннику с винтовкой, а сам Джош вернулся к жизни. Его правый кулак врезался в челюсть сержанта Сраные Кальсоны и заставил ее изменить очертания. Сержант вскрикнул, чуть не откусив себе язык, а Джош выдернул из его кобуры пистолет.
Ослепленный охранник выстрелил. Пуля пролетела мимо головы Робина. Парень бросился на конвоира и вырвал у него винтовку, одновременно пнув его в пах. Третий солдат выстрелил в негра, но пуля угодила в спину сержанту Сраные Кальсоны и кинула его на Джоша, как щит. Джош вытер с глаз кровь и выстрелил в ответ, но солдат уже удирал по дождю и звал на помощь.
Робин снова ударил охранника, и тот вылетел из грузовика на землю. Джош знал, что в их распоряжении всего около минуты, потом набегут солдаты. Он стал копаться в карманах сержанта в поисках ключа зажигания. Из трех порезов на лбу, сделанных острой металлической кромкой, струилась кровь. Он измазал кровью запястья и одежду, чтобы казалось, будто он перерезал себе вены. На борцовском ринге он прятал маленькую серебристую бритву в повязке, которая частенько закрывала его лоб, чтобы создать поверхностную, но отвратительную с виду рану, — сейчас кровь была нужна для подобного же притворства.
К грузовику бежали двое солдат. Робин прицелился и уложил одного из них, но другой упал на живот и заполз под трейлер.
Джош никак не мог найти ключ.
— Посмотри в зажигании! — крикнул он и начал стрелять наобум.
Робин спрыгнул на землю и обежал грузовик, направляясь к его кабине.
Он открыл дверь, дотянулся до приборной панели и пошарил. Ключа не было.
Солдат под трейлером сделал два выстрела, которые опасно срикошетили рядом с Джошем, распростершимся на полу. Слева появился другой солдат с автоматической винтовкой. Джош слышал, как пули залетают внутрь грузовика и стучат о стены, точно молотки по крышке мусорного ведра.
Робин поискал под сиденьем и не нашел ничего, кроме стреляных гильз. Он открыл бардачок. Есть! Внутри лежали тусклый револьвер и ключ. Он вставил ключ в замок зажигания, повернул его и надавил на газ. Двигатель закашлял, зарычал, потом заревел в полный голос, и грузовик затрясся. Робин в изумлении посмотрел на педаль сцепления. «Черт!» — подумал он. Когда они планировали побег, он забыл сообщить Джошу, что его опыт вождения невелик. Впрочем, он знал, нужно выжать сцепление, чтобы включить скорость, что он и сделал. Потом нажал на акселератор и резко отпустил сцепление.
Грузовик рванул вперед, как ракета. Джоша отбросило к краю платформы, и он едва удержался, чтобы не вылететь.
Робин отжал сцепление. Грузовик взбрыкнул, как дикий жеребец, и помчался через лагерь, задевая припаркованные машины и разметав с десяток солдат, прибежавших на шум. Пуля раздробила ветровое стекло, осколки осыпали голову и лицо Робина, но он рукой прикрыл глаза и продолжал ехать.
Грузовик прибавил скорость. Мелкие стекляшки блестели в спутанных волосах Робина, как мокрые бриллианты. Он дотянулся до револьвера, открыл барабан и обнаружил в нем четыре патрона. Грузовик чуть не врезался в трейлер, но выехал на открытую дорогу и стрелой помчался из лагеря.
Прямо впереди был поворот направо, за которым, знал Робин, дорога пойдет к горе Уорик. Сбавив скорость перед крутым поворотом, он увидел в грязи следы шин джипа. Джоша, на миг ослабившего хватку, швырнуло к противоположной стене, да так, что ему пришло в голову, что он наверняка не раз вспомнит этот день.
Им нужно было догнать Сестру и Сван прежде, чем наступит последний час — где бы и когда бы то ни было. Робин вел машину по горной дороге как сумасшедший. Грузовик заносило, колеса кидало из стороны в сторону. Джош держался изо всех сил. Грузовик задел ограду справа, из-под колес полетели искры. Внезапно бетонная плита под колесами заскользила, руль вырвался из рук Робина, грузовик с шумом понесся к краю скалы.
Робин всем телом навалился на руль, чтобы повернуть его. Нога боролась с тормозом. Колеса взрывали грязь. Бампер прогнул ограждение дороги почти на шесть дюймов, и только тогда грузовик остановился.
Потом Робин почувствовал, что машина заскользила назад по разбитому бетону, грязи и снегу. Он надавил на аварийный тормоз, но тяги не было. Грузовик скользил назад, быстро набирая обороты. Робин пытался переключить скорость на первую. Но он знал, что это конец.
— Прыгай! — крикнул он, открыв дверь, и прыгнул сам.
Джош не заставил себя ждать. Он выпрыгнул из кузова грузовика, упал в грязь и откатился в сторону. Машина промчалась мимо него. Она скользила, ее переднюю часть заносило, как будто она пыталась развернуться, — и тут из-за поворота внезапно выскочил джип с пятью солдатами «Армии совершенных воинов». Он мчался в гору — слишком быстро, чтобы остановиться.
Хатчинс увидел ужас, застывший на лице водителя. Солдат инстинктивно выставил руки, словно стремясь удержать металлическую громадину. Грузовик и джип на полном ходу столкнулись, тяжелый тягач вытолкнул более легкую машину за оградительный барьер и подтащил к кромке обрыва. Джош выглянул как раз вовремя: он увидел кувыркавшиеся в воздухе человеческие тела, услышал вопли — и тела исчезли в пропасти, джип — а может, грузовик — взорвался, окутав все пламенем и черным дымом.
Беглецы не стали тратить время на осознание того, как близки они были к такому же полету. Джош все еще сжимал в руках автомат, а Робин — револьвер с четырьмя патронами. Итак, остаток пути им предстояло пройти пешком, и следовало спешить. Джош шел, увязая в истерзанной земле. Робин следовал за ним. Они поднимались туда, где жил бог.

Глава 92
Машина

Сразу после пощечины Друг вцепился в воротник незнакомца и подтащил этого человека к джипу. Под пальто на «боге» были грязные лохмотья синей клетчатой рубашки и брюки цвета хаки. На ногах — кожаные мокасины и изумрудно-зеленые носки. Сестра поняла, что такой неопрятный, с дикими глазами человек до семнадцатого июля мог бы превосходно вписаться в уличную толпу Манхэттена.
— Я мог бы обойтись с тобой очень плохо, — прошептал Друг. — Ты не представляешь, как плохо я мог бы с тобой обойтись…
Мужчина плюнул в восковое лицо Друга — тот отшвырнул его на землю и ударил по ребрам. Мужчина скорчился, пытаясь защититься, но Друг продолжал в бешенстве бить его. Он вцепился «богу» в волосы, кулаком сломал ему нос и разбил нижнюю губу. Потом он рывком поставил «бога» на ноги, чтобы остальные могли его видеть.
— Посмотрите на него! — вопил Друг. — Вот вам бог! Сумасшедший старик, у которого вместо мозгов дерьмо! Я приказываю, смотрите на него!
Он схватил мужчину за бороду и повернул его окровавленное лицо к Сван и Сестре:
— Он — ничто!
Друг погрузил кулак глубоко в живот «бога», но держал самозванца прямо, даже когда колени у того подогнулись. Он снова начал избивать его, но спокойный, ясный голос сказал:
— Оставь его в покое.
Злодей заколебался. Сван стояла во втором джипе. Дождь стекал по ее лицу и волосам. Она не могла смотреть, как избивают старика, не могла молчать.
— Оставь его, — повторила она.
Человек с алым глазом скептически улыбнулся.
— Ты слышал? Убери от него руки.
— Я сделаю все, что захочу! — проревел он и положил руку на щеку старику. Его ногти вспороли кожу. — Я убью его, если захочу!
— Нет! — запротестовал Роланд. — Не убивайте его! Дело вот в чем… Мы должны найти черный ящик и серебряный ключ! Вот для чего мы сюда приехали! Вы сможете убить его потом!
— А ты не указывай мне, что делать! — закричал Друг. — Это мой праздник!
Он бросил вызывающий взгляд на полковника Маклина, который сидел и незряче смотрел вперед. Потом глаза Друга встретились с глазами Сван.
За секунду он успел увидеть себя ее бестрепетными глазами: уродливое ненавистное создание, маленькое личико спрятано за огромной маской Хеллоуина, как раковая опухоль под марлей.
«Она меня знает», — подумал он и испугался, как когда-то испугался стеклянного кольца, почерневшего в его руке.
Вдруг вернулось воспоминание о яблоке, в том числе собственное желание принять его. Поздно! Поздно! Всего за один миг он увидел, кем и чем он является, — и в этом коротком отрезке времени он познал себя таким образом, который отбросил давным-давно. Отвращение к самому себе всколыхнулось в нем, и внезапно он испугался, что увидит и поймет слишком много — и тогда начнет расползаться, точно старый костюм, и его унесет ветром.
— Не смотри на меня! — пронзительно закричал он.
Он поднял руку, чтобы заслонить лицо. Прикрытые ладонью, его черты вспенились, как грязная вода, потревоженная камнем.
Он все еще чувствовал: девчонка вытягивает из него силу, как солнечный свет — влагу из гнилого бревна. Он швырнул «бога» на землю и отвернулся, чтобы никто не видел его лица…
Теперь правда возвращалась к нему. Не себя он должен ненавидеть, а ее! Она была врагом и разрушителем всего сущего, потому что она…
«Поздно! Поздно!» — думал он, отступая.
Потому что она хотела продлить страдания и несчастья человечества. Она хотела дать им ложную надежду и посмотреть, как они будут корчиться, когда эта надежда рухнет. Она была…
«Поздно. Слишком поздно!»
Она была худшим проявлением зла, потому что прятала за добротой жестокость и любила, ненавидя.
«Поздно, поздно, поздно», — прошептал он, и у него опустились руки.
Он остановился и тогда понял, что Сван вышла из джипа и стоит над седобородым. Остальные наблюдали. Он заметил, что Маклин усмехается.
— Встаньте, — сказала Сван старику.
Она держалась гордо и прямо, но ее нервы были напряжены до предела.
«Бог» взглянул на нее, вытер под носом кровь и со страхом посмотрел на мужчину, ударившего его.
— Все в порядке, — заверила его Сван и подала руку.
«Да она девственница! — вдруг понял Друг. — Ее и насиловать-то — много чести. Она наверняка даже хочет, чтобы я сделал это, она была бы не против, чтобы я вошел в нее и помолотил ее ляжки…»
«Бог» неуверенно помедлил, а потом вложил свою руку в ладонь Сван.
«Я возьму ее, — решил Друг. — Я покажу ей, что это в моих силах. Я покажу ей это сейчас, здесь, черт подери!»
Он двинулся к ней. И с каждым шагом выпуклость под его ширинкой становилась все больше. Он смотрел на Сван со злобной ухмылкой. Она знала это выражение, знала, что стоит за этим, и, замерев, ждала его.
Издали донеслось гулкое эхо взрыва.
Друг остановился как вкопанный.
— Что это было? — вскрикнул он. — Что это?
— Это откуда-то с дороги, — сказал один из солдат.
— Ну так не рассиживайтесь здесь. Выясните, что это было! Живей!
Трое солдат вылезли из джипов, побежали через стоянку и исчезли за поворотом в лесу, держа оружие наготове.
Но оружие Друга уже опустилось. Он не мог смотреть на эту девку, не думая о яблоке, и понимал, что она заронила в него нечто, разрушающее его душу.
Но он все еще командовал парадом. Теперь уже ничего не изменится, он сможет изнасиловать ее и раскроить ей череп и в восемьдесят лет, когда ее пальцы иссохнут до костей.
Но не сегодня. Не сегодня.
Он направил автомат на Сестру:
— Выходи. Встань там, рядом с этой маленькой дрянью.
Сван перевела дух. Но хотя вниманием Друга завладело другое, он все еще был опасен, как бешеный пес в мясной лавке. Она помогла старику подняться. Он шатался и разглядывал уродливые лица Маклина и Роланда.
— Это последний час? — спросил он у Сван. — Зло победило. Настало время последней молитвы?
Она не смогла ответить. Он дотронулся до ее щеки ободранными пальцами.
— Дитя, как тебя зовут?
— Сван.
Он повторил.
— Слишком молода, — сказал он печально. — Слишком молода, чтобы умирать.
Роланд вышел из джипа, но Маклин остался на месте. Друг вновь взял все в свои руки, и полковник сгорбился и поник.
— Кто вы? — спросил Роланд старика. — Что вы здесь делаете?
— Я бог. Я спустился на землю с небес. Мы сели на воду. Другой жил недолго, я не смог исцелить его. Затем я нашел дорогу сюда, я знаю эти места.
— Что у вас за источник энергии?
«Бог» вытянул палец и указал на землю у своих ног.
— Под землей? — спросил Роланд. — Где? В угольной шахте?
«Бог» не ответил, вместо этого поднял лицо к небу и подставил его под струи дождя.
Роланд вынул из кобуры на поясе пистолет, взвел курок и приставил дуло к голове мужчины:
— Отвечай, когда я спрашиваю, старый козел! Откуда энергия?
Безумные глаза мужчины встретились с глазами Роланда.
— Ладно, — сказал он и кивнул. — АОК, я покажу вам, если хотите.
— Хотим.
— Мне очень жаль, дитя мое, — сказал старик Сван. — Зло победило, настало время последней молитвы. Ты понимаешь, что я имею в виду?
— Зло не победило. Не все такие, как они.
— Это последний час, дитя мое. Я спустился с небес на огненном вихре. Я знаю, что должно произойти, но жду. Раньше я не мог заставить себя произнести последнюю молитву. Теперь могу, ибо мир должен быть очищен.
Он обратился ко всем:
— Следуйте за мной, — и пошел к большому зданию с металлической крышей.
— Полковник? — напомнил Друг. — Мы ждем вас.
— Я останусь здесь.
— Вы пойдете с нами.
Он направил ствол автомата в лицо Маклина.
— Роланд, забери пистолет у полковника, пожалуйста.
— Да, сэр, — тут же ответил Роланд и приблизился к Маклину.
Кронингер протянул руку к оружию. Полковник не шелохнулся. Дождь усиливался, стучал по джипам и стекал с лица Маклина.
— Роланд, — сказал Маклин странно взволнованным голосом. — Мы вместе создали «Армию совершенных воинов». Вдвоем. Это мы вдвоем разрабатывали планы Новой Америки, а не этот… не это существо.
Он показал на Друга правой рукой с торчащими из ладони гвоздями:
— Он хочет все разрушить. Ему плевать и на «Армию совершенных воинов», и на Новую Америку, и на то, чтобы накормить войска. Ему плевать на девчонку, он хочет одного — отправить ее в тюрьму, подальше от себя. Ты ему тоже безразличен, Роланд… Пожалуйста, не ходи с ним. Не слушай его.
Маклин хотел дотронуться до Роланда, но тот отступил.
— Роланд… Я боюсь, — прошептал полковник.
— Дайте мне ваше оружие.
В тот миг Роланд презирал раболепствующего пса, сидевшего перед ним. Он видел эту слабость и прежде, когда Маклин метался в бреду после ампутации руки, но сейчас Роланд понял: слабость глубоко проникла в душу полковника. Маклин никогда не был Королем, он был трусом под маской воина. Роланд ткнул пистолетом в голову полковника.
— Отдайте оружие, — повторил он.
— Пожалуйста, подумай, что мы пережили… ты и я, вместе…
— Теперь у меня новый Король, — решительно заявил Роланд и взглянул на Друга. — Убить его?
— Как хочешь.
Роланд прижал палец к спусковому крючку. Маклин почувствовал — смерть рядом. Репутация вынудила его действовать. Его спина напряглась, он сел ровно.
— Кем ты себя возомнил? — яростно спросил он. — Ты — ничто. Я боролся за свою жизнь во вьетнамском лагере военнопленных, когда ты гадил в свои подгузники. Я Джеймс Барнет Маклин, полковник Военно-воздушных сил Соединенных Штатов. Я боролся за свою жизнь и за свою страну, мальчик. А теперь ты тычешь своей сраной пушкой мне в голову. Убери ее прочь!
Роланд дрогнул.
— Вы слышали, что я сказал, мистер. Если вам нужно мое оружие, попросите его с уважением — так, как я заслуживаю, — прогремел Маклин.
Каждый нерв в его теле натянулся; он ждал, что пистолет сейчас выстрелит.
Роланд не двигался. Друг тихо засмеялся. «Бог» ждал их в десяти ярдах от Сван и Сестры.
Роланд медленно убрал оружие.
— Дайте… мне ваше оружие… сэр, — выдавил он.
Маклин вынул пистолет из кобуры и, швырнув его на землю, встал и с достоинством вышел из джипа.
— Идем, ребятишки, — сказал Друг.
Он повел автоматом в сторону Сван и Сестры, и все проследовали за «богом» к зданию с металлической крышей.
Когда они вошли, оказалось, что это всего лишь большой сарай, защищавший вход в угольные шахты горы Уорик. С потолка свешивалось несколько голых лампочек, пол покрывала плотно утрамбованная земля. Вокруг валялись свернутый кабель и проволока, гнилые доски и другие остатки негодной древесины, что намекало на процветание угольного бизнеса на горе Уорик. Стальной лестничный марш выходил к ряду темных коридоров. В самой глубине сарая, где он прилегал к горе, чернел квадратный вход в шахту.
«Бог» провел их по лестницам и чердакам к стволу шахты. Несколько тусклых лампочек освещали желтым светом внутренность коридора, круто уходившего вниз.
Для облегчения спуска внутри шахты была сооружена большая проволочная клеть шести футов высотой и четырех шириной, на колесиках, напоминавших вагонные. Внутри стояли скамейки с ремнями безопасности, чтобы удерживать людей на месте во время движения.
«Бог» открыл клеть и подождал, чтобы все зашли.
— Я не полезу в эту чертову штуковину, — уперлась Сестра. — Куда вы тащите нас?
— Туда, вниз.
«Бог» показал на шахту. Тусклый свет отразился от чего-то металлического на рукаве его рубашки. Сестра поняла — старик носил запонки. Он взглянул на Друга:
— Вы разве не хотите туда идти?
— Что там? — спросил Роланд; вся его самодовольная решительность исчезла.
— Источник энергии, который вы ищете. И другое, что, возможно, вас заинтересует. Так вы идете или нет?
— Ты пойдешь первым, — распорядился Друг.
— Хорошо, АОК.
«Бог» повернулся к панели с двумя кнопками: красной и зеленой. Он нажал на зеленую кнопку, и по шахте распространилось жужжание двигателя. Старик залез в клеть, сел на скамейку и пристегнулся.
— Все на борт, — бодро сказал он. — Через десять секунд начинаем спуск.
Друг зашел последним и сел в углу, отвернувшись от Сван. Нарастал гул, последовало четыре щелчка: отключились тормоза на каждом колесике. Клеть начала движение. Скорость спуска ограничивал туго натянутый стальной кабель, который раскручивался позади кабины.
— Мы опустимся на триста с лишним футов, — пояснил «бог». — Лет тридцать назад это была действующая шахта. Затем ее купило правительство Соединенных Штатов. Конечно же, горная порода укреплена бетоном и сталью.
Он указал на стены и крышу. Сестра увидела, как снова блеснули запонки. На этот раз она оказалась достаточно близко, чтобы убедиться: они выглядели очень знакомыми и на каждой была надпись.
— Вы изумитесь, узнав, что могли сотворить инженеры, — продолжал старик. — Они устроили внутри вентиляционные отверстия и поставили воздушные насосы. Даже лампочки должны были прослужить семь или восемь лет. Но сейчас они начали перегорать. Некоторые люди, закладывавшие шахту, работали в Диснейленде.
Сестра поймала его за манжету и повнимательнее рассмотрела запонку. На ней была хорошо знакомая золотисто-бело-голубая эмблема с полированной надписью: «Печать Президента Соединенных Штатов Америки».
Пальцы Сестры онемели, и она отпустила рукав. Старик безразлично посмотрел на нее.
— Что… там, внизу? — спросила она.
— «Когти», — сказал он. — «Когти небес».
Они проехали длинный отрезок с погасшими лампочками, а когда снова приблизились к свету, глаза президента загорелись странным блеском. Он смотрел через клеть на Друга.
— Вы хотите увидеть источник энергии? — спросил он шепотом. — Вы увидите. Да, я обещаю — увидите.
В следующий миг тормоза снова сцепились и громко завизжали: клеть начала замедлять движение. Она ударилась о толстый резиновый барьер и остановилась.
Президент отстегнул ремень, открыл дверцу и вышел.
— Сюда, — сказал он, махнув рукой, как одержимый экскурсовод.
Роланд подтолкнул Сван вперед. Они вошли в коридор, ведущий направо. Наверху прерывисто мерцали лампочки. Внезапно коридор закончился стеной из грубых камней.
— Перегорожено! — сказал Роланд. — Тупик!
Друг покачал головой. Он уже увидел встроенную в породу маленькую черную коробку, похожую на сундук. Верхняя половина черного ящика чем-то напоминала экран дисплея, нижняя представляла собой клавиатуру.
Здоровой рукой президент потянулся к горлу и снял с шеи плетеный кожаный шнурок, на котором висело несколько ключей. Президент выбрал один из них — серебряный, маленький. Он поцеловал его и начал вставлять в замок черного ящика.
— Постойте, — приказал Друг. — Что делает эта штука?
— Открывает дверь, — ответил мужчина.
Он наконец вставил ключ в замок и повернул его влево. На экране мгновенно появилась бледно-зеленая надпись: «Здравствуйте! Введите код в течение пяти секунд».
Сван и Сестра наблюдали, как президент набивает на клавиатуре три буквы: «АОК».
«Код принят, — засветилось на экране. — Приятного дня!»
Защелкали переключатели, затем послышались приглушенные щелчки открывающихся замков.
Фальшивая каменная стена с шумом открылась, словно дверь в огромный склеп. Президент раскрыл ее пошире, чтобы впустить всех, и яркий белый свет засиял из помещения впереди.
Роланд хотел взять серебряный ключик, но старик сказал:
— Нет. Оставьте его. Если его вынуть, пока дверь открыта, пол окажется под напряжением.
Пальцы Роланда замерли в дюйме от ключа.
— Вы пойдете первым, — сказал человек с алым глазом и пихнул старика в открытую дверь. Потом он подтолкнул Сестру и Сван, за ними последовали Маклин и Роланд. Друг вошел после них.
Все они зажмурились от яркого света. В белом зале стояло шесть больших компьютеров. За затемненными стеклами медленно крутились информационные ленты.
Пол был покрыт черной резиной. Тихо гудел кондиционер, который подавал воздух через маленькие металлические решетки в стенах. В центре комнаты на столе с резиновым покрытием стоял другой маленький ящик с клавиатурой, размером примерно с телефон, связанный кабелем с компьютером.
На Роланда машины произвели сильное впечатление. Он так давно последний раз видел компьютеры, что уже забыл, как замечательно они выглядят. Окружавшие его ящики были вершиной компьютерной техники, под гладким пластиковым и металлическим покрытием похлюпывало пульсирующее вещество компьютерного мозга. Роланд почти чувствовал их дыхание.
— Добро пожаловать ко мне домой, — сказал президент и подошел к металлической панели на стене.
На ней находилась маленькая пластина, которую можно было поднять, поддев пальцем, а над ней — красная пластиковая кнопка: «Тревога». Старик ткнул пальцем в паз пластинки и дернул ее вверх.
Дверь с грохотом захлопнулась. Сработали электронные замки.
Сван и Сестра повернулись к нему лицом. Друг положил палец на спусковой крючок автомата. Маклин замер, уставившись на старика.
— Итак, мы здесь, — сказал президент. — Наконец-то мы здесь.
Он отошел от панели, удовлетворенно кивнув головой.
— Откройте дверь, — потребовал Маклин, чувствуя, как по спине побежали мурашки.
Стены смыкались вокруг него, и это помещение слишком напоминало ему «Дом Земли».
— Я не люблю сидеть под замком. Откройте эту чертову дверь.
— Она заперта, — ответил старик.
— Откройте! — завопил Маклин.
— Пожалуйста, откройте, — попросила Сван.
Президент покачал седой головой:
— Сожалею, дитя мое. Стоит раз закрыть эту дверь изнутри, и она останется закрытой навсегда. Я солгал насчет ключа. Я просто не хотел, чтобы его вынули. Понимаете, вы можете отпереть дверь изнутри, только если у вас есть серебряный ключ. Но компьютеры заперли ее — назад пути нет.
— Но зачем? — спросила Сестра, широко раскрыв глаза. — Зачем вы нас заперли?
— Мы останемся здесь и умрем. «Когти небес» разрушат все зло… Все зло! Мир станет чистым, светлым и обновленным. Понимаешь?
Полковник Маклин набросился на прочные стальные двери и что было сил замолотил по ним здоровой рукой. Материал поглотил шум, словно губка. Маклин не смог оставить даже вмятину в металле. Дверь не имела ручек, не за что было ухватиться.
Он повернулся к старику и бросился на него, замахнувшись смертоносной правой рукой, чтобы убить. Но не успел: Друг остановил полковника коротким, резким ударом по горлу. Маклин задохнулся и упал на колени, его глаза блестели от ужаса.
— Нет, — сказал ему Друг, словно взрослый, наказывающий нашалившего ребенка. Потом он пристально посмотрел на старика. — Что это за место? Зачем здесь эти машины? Откуда идет энергия?
— Они собирают информацию со спутников. — Президент показал на компьютер. — Я знаю, как выглядит космос. Я смотрел на Землю оттуда. Я верил… Это было такое прекрасное место.
Он прищурился, словно память вернула его в пылающий вихрь, снова возбудив повторяющийся ночной кошмар.
— Я спустился на землю с небес. Да. Спустился. Я прибыл сюда, потому что знал: я близок к этим местам. Здесь было еще два человека, их нет теперь. У них были пища и вода, достаточно, чтобы продержаться долгие годы. По-моему… один из них умер. Я не знаю, что случилось с другим. Он, наверное… ушел.
Президент помолчал с минуту, и его сознание снова прояснилось. Он посмотрел на черный ящик на столе и с почтением подошел к нему.
— Вот это, — сказал он, — призовет «Когти небес».
— «Когти небес»? Что это такое?
— КОГТИ, — сказал президент так, будто остальным следовало это знать, — это Космическая Орбитальная система Гарантированного Термоядерного Истребления. Смотрите — и слушайте.
Он набрал на клавиатуре код: «АОК».
Информационные ленты компьютеров закрутились быстрее. Роланд смотрел как зачарованный.
Из колонок на стенах зазвучал женский голос, мягкий и чарующий, холодный, как бальзам на открытую рану:
— Здравствуйте, господин президент. Жду ваших указаний.
Голос напомнил Сестре о нью-йоркском социальном работнике, который вежливо объяснял морозной январской ночью, что в женском приюте мест больше нет.
Президент напечатал: «Вот Белладонна, Владычица Скал, владычица обстоятельств».
— «Вот человек с тремя опорами, вот Колесо», — ответил бездушный голос компьютера.
— Ух ты! — выдохнул Роланд.
«А вот одноглазый купец, эта карта…» — напечатал президент.
— «…пустая — то, что купец несет за спиной…» — пришел ответ.
Президент продолжил: «…от меня это скрыто».
— Что вы делаете? — закричала Сестра, близкая к панике.
Сван сжала ее руку.
«Но я не вижу Повешенного», — напечатал президент в черном ящике.
— «Ваша смерть от воды», — ответил женский голос.
Последовала пауза, затем раздалось:
— «Когти» выпущены, сэр. Десять секунд для отмены.
Он нажал на клавиатуре три кнопки: «НЕТ».
— Начальная фаза процедуры уничтожения завершена. Процедура запуска активизируется.
Голос был прохладным, как память о лимонаде в жаркий августовский день.
— «Когти небес» прибудут через тринадцать минут сорок восемь секунд.
Голос замолчал.
— Что случилось? — с огромным любопытством спросил Друг. — Что вы делаете?
— Через тринадцать минут и сорок восемь секунд, — сказал президент, — два спутника войдут в атмосферу в районе Северного полюса и Антарктики. Эти спутники — ядерные платформы, которые несут по тридцать двадцатипятимегатонных боеголовок на каждую ледовую шапку. — Он взглянул на Сван и отвернулся, ее красота томила его. — Эти взрывы сдвинут земную ось и растопят лед. Мир очистится, разве вы не понимаете? Небесное знамение смоет все зло, и однажды все начнется сначала, все будет так же хорошо, как прежде.
Его лицо исказилось от боли.
— Мы проиграли войну, — сказал он. — Мы проиграли и поэтому должны начать все сначала.
— А-а-а… Машина Судного дня, — прошептал Друг и усмехнулся.
Усмешка перешла в смех, а в глазах заплясали злобные огоньки.
— Машина Судного дня! — закричал он. — О да! Мир нужно очистить. Все зло должно быть смыто. Как и она.
Он ткнул пальцем в сторону Сван.
— Последнее добро должно погибнуть вместе со злом, — ответил президент. — Только так мир сможет возродиться.
— Нет… нет… — прохрипел Маклин, хватаясь за кровоподтек на горле.
Друг засмеялся и обратился к Сестре, хотя на самом деле говорил со Сван:
— Я тебе обещал! — крикнул он. — Обещал! С тобой расправилась человеческая же рука.
Металлический женский голос произнес:
— Тринадцать минут до уничтожения.

Глава 93
Предвестник гибели

Джош и Робин подошли к солдату, который лежал у сломанных ворот. Джош склонился над трупом. Робин услышал тихое потрескивающее шипение, но не мог понять, откуда оно доносится. Он протянул руку к цепи ограждения.
— Нет! — резко сказал Джош, и пальцы Робина замерли в сантиметре от звена. — Вот, смотри.
Джош разжал правую руку убитого, и Робин увидел на ладони ожог, повторявший очертания звена цепи.
Они прошли в открытую створку ворот. Утекавшее с цепи электричество продолжало шипеть, как гнездо гадюк. Дождь усилился, серые потоки воды хлестали по мертвым деревьям по обе стороны дороги.
Беглецы промокли насквозь и дрожали от холода. Их ноги то увязали в раскисшей земле, то скользили по обледенелым участкам. Они спешили, зная, что Сван и Сестра где-то впереди, во власти человека с алым глазом, и чувствовали, что время неумолимо движется вперед, к последнему часу.
Завернув за угол, Джош остановился. Робин услышал, как он сказал:
— Проклятье!
Три солдата, едва различимые в потоках дождя, спускались по дороге прямо к ним. Двое заметили Джоша и Робина и остановились меньше чем в десяти ярдах от них, третий продолжал идти. Сделав еще несколько шагов, он тупо уставился на возникшие перед ним две фигуры.
Прошло около четырех секунд. Джош никак не мог придумать, что делать, но внезапно выбор был сделан за него.
Они открыли стрельбу, словно две банды. Следующие несколько секунд были заполнены изматывающим страхом, вспышками выстрелов и летевшими в цель пулями.

— Десять минут до уничтожения, — объявил голос, и Сестре внезапно пришло в голову, что женщина, записанная на пленке, вероятно, давно уже умерла.
— Остановите это, — сказала Сван человеку со шрамом, бывшему президенту США. — Пожалуйста. — Ее лицо было спокойно, только на виске бешено билась жилка. — Вы не правы. Зло не победит.
Президент сидел на полу, скрестив ноги и закрыв глаза. Полковник Маклин поднялся и снова заколотил в стальную дверь. Роланд Кронингер бродил среди компьютеров, бормоча, что он Рыцарь Короля, и любовно проводя пальцами по их корпусам.
— Зло не победит, если ему не позволить, — спокойно сказала Сван. — У людей есть шанс. Они могут все вернуть на свои места. Они могут научиться жить тем, что имеют. Но если вы позволите этому взрыву случиться — тогда зло победит.
Он молчал, неподвижный и задумчивый, как истукан. Затем, не открывая глаз, сказал:
— Это был такой прекрасный мир. Я знаю. Я созерцал его из великой темной пустоты, и он был великолепен. Я знаю, каким он был. И я знаю, каким он стал. Зло наконец погибнет, дитя. Весь мир снова очистится под божественными сводами.
— Убийство не делает мир чище. Оно лишь делает вас частью зла.
Президент сидел молча, не двигаясь. Он собирался что-то сказать, но передумал, словно потерял мысль.
— Девять минут до уничтожения, — произнес голос мертвой женщины.
— Пожалуйста, остановите это.
Сван опустилась на колени рядом со стариком. Сердце у нее стучало, холодная клешня паники вцепилась в затылок. Но она чувствовала, что человек с алым глазом наблюдает за ней, и понимала: нельзя показывать ему свой страх.
— Там, на поверхности, есть люди, которые хотят жить. Президент, пожалуйста, — она дотронулась до худого плеча его иссохшей руки, — пожалуйста, дайте им шанс.
Он открыл глаза.
— Люди могут отличить добро от зла, — сказала Сван. — Машины на это не способны. Не позволяйте машинам принимать решение, потому что оно окажется ошибочным. Если вы можете, пожалуйста, остановите отсчет.
Президент молчал, устремив на нее безжизненный, безнадежный взгляд.
— Вы это можете? — спросила Сван.
Он закрыл глаза, открыл, пристально на нее посмотрел. Кивнул.
— Каким образом?
— Код, — ответил он. — Короткое слово… конец молитвы. Но… Зло должно быть уничтожено… Я не скажу его, ибо «Когти небес» должны опуститься. Я не скажу. Я не могу.
— Можете. Если вы не хотите стать частью зла, вы должны это сделать.
Его лицо исказила внутренняя борьба. На мгновение Сван увидела в глубине его глаз искры света и подумала, что он сейчас встанет, подойдет к клавиатуре и напечатает код… но потом огоньки погасли, и он снова замер.
— Я не могу, — сказал он. — Даже… ради такой красавицы, как вы.
Соблазнительный компьютерный голос напомнил:
— Восемь минут до уничтожения.
На другом конце комнаты Друг ждал, когда Сван будет повержена.
— Источник энергии, — сказал Роланд.
Часть его рассудка понимала, что должно произойти, но он игнорировал это, а другая часть снова и снова повторяла, что он Рыцарь Короля и что он наконец-то завершит это трудное путешествие. Но он был с подлинным Королем и ощущал счастье.
— Где источник питания?
Президент поднялся:
— Я покажу.
Он подошел к другой двери, в глубине комнаты. Дверь была не заперта, и он провел Роланда в нее. Сван услышала клокотание воды за дверью и пошла посмотреть.
Проход вел к платформе с высоким металлическим ограждением, примерно на двадцать футов поднятой над подземной рекой. Вода текла по туннелю через слив, выходила к откосу набережной, проворачивала огромную электрическую турбину и стекала в другой туннель, вырубленный в горной породе. К турбине были подсоединены два электрогенератора, вырабатывавшие энергию и насыщавшие воздух озоном.
— Семь минут до уничтожения, — послышался голос из соседней комнаты.
Роланд перегнулся через ограждение и стал смотреть, как вращается турбина. Он слышал потрескивание кабелей, по которым шел ток, и знал, что подземная река — неисчерпаемый источник энергии, позволяющий управлять компьютерами, светом и электрическими ограждениями.
— Горняки давно обнаружили эту речку, — сказал президент. — Вот почему комплекс построили здесь. — Он прислушался к шуму реки. — Она звучит так чисто! Я знал: это здесь. Я вспомнил, когда спустился с небес. «Ваша смерть от воды».
Он кивнул, задумался, словно перебирая что-то в памяти, и повторил:
— Да. «Смерть от воды».
Сван чуть было снова не попросила его набрать кодовое слово, но, увидев бессмысленный взгляд старика, поняла: это бесполезно. Краем глаза она заметила ухмыляющееся чудовище в обличье человека, выходившее из двери к платформе.
— Бог, — окликнул Друг.
Президент обернулся, держась за перила.
— Значит, нет способа остановить спутники? Вы единственный, кто может это сделать, если, конечно, захотите. Это так?
— Да.
— Отлично!
Друг поднял автомат и выпустил очередь. По залу разнеслось эхо выстрелов. Пули снизу вверх прошили живот и грудь президента и отшвырнули его на ограждение, где он нелепо дергался в воздухе, словно отплясывая под смертельный автоматный ритм.
Сван зажала уши руками и увидела, как пули врезались в голову старика и сбили его с ног. Он перевалился через перила, и Роланд Кронингер истерически захохотал. Магазин автомата опустел, и президент рухнул в реку, подняв столб воды, и скрылся из виду в туннеле.
— Бах, бах! — радостно кричал Роланд, перегнувшись через забрызганную кровью ограду. — Бах!
Глаза Сван застилали жгучие слезы. Старик погиб, а с ним — последняя надежда отсрочить всеобщую гибель.
Человек с алым глазом бросил бесполезное теперь оружие в воду и покинул платформу.
— Шесть минут до уничтожения, — отразилось эхо.

— Не высовывайся! — приказал Джош.
Пуля рикошетом отлетела от дерева, за которым прятался Робин. Джош выстрелил по двум солдатам за дорогой, но не попал. Третий солдат, корчась от боли, лежал на дороге и руками зажимал рану в животе.
Джош почти ничего не видел за пеленой дождя. По его рукаву чиркнула пуля, он упал на землю, и ему показалось, что он намочил брюки, но он не был в этом уверен, потому что успел слишком намокнуть. Он не знал, кто подстрелил третьего солдата — он или Робин. На несколько секунд перестрелка стихла. Потом Джош снова метнулся к горе дров, и Робин последовал за ним — пуля рикошетом зацепила его левую руку.
Прогремели еще две очереди со стороны солдат. Джош и Робин оставались в укрытии. Робин наконец рискнул поднять голову. Один из солдат перебегал на более высокое место. Робин смахнул капли дождя с глаз, тщательно прицелился и сделал два последних выстрела. Солдат схватился за бок, крутанулся волчком и упал.
Джош выстрелил в оставшегося неприятеля. Тот тоже ответил выстрелом, а затем вскочил и со всех ног кинулся к заграждению.
— Не стреляйте! — закричал он. — Не стреляйте!
Хатчинс прицелился ему в спину. У него была возможность попасть точно и сразу, но он не выстрелил. Он никогда не стрелял в спину человеку, даже солдату «Армии совершенных воинов». Джош дал солдату уйти, а через мгновение встал и жестом позвал Робина продолжить путь. Они снова зашагали по дороге.

Когда голос объявил, что до уничтожения осталось пять минут, Сестра закрыла глаза. У нее закружилась голова, она попробовала прислониться к стене, но Сван взяла ее под руку и поддержала.
— Все кончено, — отрывисто сказала Сестра. — О боже… все погибнут. Это конец.
Колени ее начали подгибаться, и она хотела сползти на пол, но Сван не позволила ей.
— Вставай. Вставай же, черт побери! — сердито сказала Сван и рывком подняла Сестру.
Та бессильно посмотрела на Сван, чувствуя, что ее сознание охватывает знакомая сумеречная дымка и она снова становится Сестрой Жуть.
— Да позволь ты ей упасть, — сказал мужчина с алым глазом, стоя в другом конце комнаты. — Вы все равно умрете, на коленях или стоя. Вам интересно узнать, как это случится?
Сван не ответила.
— Я скажу вам, — начал он. — Может быть, весь мир расколется и разлетится на кусочки, а может, это произойдет тихо, как вздох. Может быть, атмосфера разорвется, как старая простыня, и все — горы, леса, реки и то, что осталось от городов, — расшвыряет, как пыль. Или под действием силы гравитации раздавит в лепешку. — Он скрестил на груди руки и небрежно прислонился к стене. — Может, все скукожится от жара — и останется только пепел. Ну что ж, никто не может жить вечно.
— А ты? — спросила Сван. — Ты будешь жить всегда?
Он засмеялся, на этот раз мягко:
— Я и есть вечность.
— Четыре минуты до уничтожения, — холодно объявил голос.
Маклин скорчился на полу, дыша, как загнанное животное. Когда он узнал, что до взрыва осталось четыре минуты, из его истерзанного горла вырвался ужасный, полный скорби стон.
— Вот и твой похоронный звон, Сван. Идет твоя смерть, — сказал человек с алым глазом. — Ты все еще прощаешь меня?
— Почему ты так меня боишься? Я не могу тебе навредить.
Несколько секунд он молчал, а когда заговорил, в его бездонных глазах было странное выражение.
— Надежда вредит мне, причиняет боль. Это болезнь, а ты — микроб, распространяющий ее. Этой заразы не должно быть на моем празднике. О нет! Я не позволю.
Он замолчал, уставившись в пол. Улыбка скривила его рот, когда голос произнес:
— Три минуты до уничтожения.

Джош и Робин добрались до длинного строения, похожего на сарай. По алюминиевой крыше вовсю стучал дождь. Они прошли мимо джипов и трупа брата Тимоти и в тусклом желтом свете увидели вход в угольную шахту. Робин побежал наверх по мосткам. Джош следовал за ним.
Перед тем как Джош добрался до шахты, он услышал грохот, как будто по крыше барабанил град величиной со страусиное яйцо, и ему подумалось, что вся эта чертова конструкция сейчас обвалится.
Но внезапно звуки замерли, как будто выключился какой-то механизм. Стало так тихо, что до Джоша доносился лишь вой ветра снаружи.
Робин посмотрел вниз по наклонной шахте и увидел спуск. На дне стояло что-то вроде кабины лифта. Он огляделся по сторонам и заметил металлическую пластину с красной и зеленой кнопками. Парень нажал на красную, но ничего не произошло. После того как он нажал на зеленую, из стен послышался грохот механизмов.
Длинный кабель, уходивший на дно, начал накручиваться на ворот.

— Две минуты до уничтожения.
Полковник Джеймс Б. Маклин услышал собственный всхлип. Вокруг него сомкнулись стены рудника. Ему почудилось, что он слышит смех Солдата-Тени. Но нет, нет — теперь у него самого было лицо Солдата-Тени, он и Солдат-Тень стали одним и тем же. И если кто-то смеялся, это был либо Роланд Кронингер, либо чудовище, называвшее себя Другом. Маклин сжал левую руку в кулак и снова замолотил в запертую дверь, и там, на нержавеющей стали, отразился глядящий на него череп.
В тот миг он ясно увидел лицо своей души и оказался на грани помешательства. Он осыпал это лицо ударами, пытаясь заставить его исчезнуть, но напрасно. В его сознании проносились ужасные картины: мерзлые поля с горами трупов, тлеющие руины городов, сожженные машины, обугленные останки — все это лежало перед ним как приношение богу подземного царства. В этот момент он понял, каким будет наследие его жизни и к чему это его привело. Он убежал из ямы вьетнамского плена, потерял руку в яме-подземелье противоатомного убежища «Дом Земли», потерял душу в яме на земле шелудивых бородавочников, а теперь теряет жизнь в этой четырехстенной яме.
Вместо того чтобы избавиться от грязи, встать на ноги после семнадцатого июля, он менял места заключения. Из ямы в яму, пока наконец внутри его не открылась самая страшная и отвратительная яма и не поглотила его.
Он знал, с кем состоит в сговоре. Он все понял. А еще знал, что проклят, и последняя яма вот-вот сомкнется над его головой.
— Все зря… все напрасно, — прошептал полковник.
Из его глаз хлынули слезы.
— Боже, прости меня! Боже, прости… — зарыдал он в голос.
Мужчина, называвший себя Другом, засмеялся и захлопал в ладоши.
Кто-то дотронулся до плеча полковника. Он поднял голову. Сван изо всех сил старалась не отшатнуться от него. В глубине его глаз мелькнул слабый огонек — не больше, чем маленькое пламя в кусочке стекла Шейлы Фонтаны.
В этот миг пробуждения души Маклину показалось, что он видит солнце в ее лице и что ему открывается мир, каким бы он мог быть. Но все потеряно… все потеряно…
— Нет, — прошептал он.
Своды ямы еще не сомкнулись над ним. Пока еще нет.
Маклин поднялся на ноги и повернулся к бездушным машинам, которые собирались уничтожить израненный мир. Он подскочил к ближайшему компьютеру и набросился на него, яростно колотя по нему своей усеянной шипами ладонью в попытке разбить экран и добраться до ленты. Стекло треснуло, но оно было укреплено крошечной металлической сеткой, и просунуть за нее руку не удавалось. Маклин опустился на колени и начал рвать кабель, лежавший на полу.
— Роланд! — крикнул Друг. — Останови его сейчас же!
Кронингер прошагал позади Маклина и сказал только одно:
— Не трогай!
Это осталось незамеченным.
— Убей его! — заорал Друг и ураганом метнулся вперед, пока когти на ладонях Маклина не разодрали изоляцию и не добрались до кабеля.
Истинный Король сказал свое слово. Сэр Роланд был его Рыцарем и должен был повиноваться. Трясущимися руками он поднял автомат — и выпустил две пули в спину полковника Маклина.
Полковник ткнулся лицом в пол, дернулся и замер.
— Бах, бах! — взвыл Роланд. Он попробовал засмеяться, но голос его сорвался.
— Одна минута до уничтожения.

Глава 94
Место упокоения

Друг улыбался.
Все шло отлично. Праздник получился веселый и сейчас закончится фейерверком. Но посмотреть на это шоу следовало не отсюда, не из подвальной ложи. Он увидел, что Сестра и маленькая ведьма стоят на коленях, обнявшись: они знали — скоро конец. Это было приятное зрелище. Здесь ему уже нечего было делать и нечего доказывать.
— Пятьдесят секунд, — продолжался отсчет времени.
Он пристально вгляделся в лицо Сван. Поздно, подумал он — и избавился от слабости. За стенами этого здания оставались еще люди, уцелевшие поселения, которые нужно посетить. «Фейерверк» мог расколоть планету на маленькие кусочки, а мог заставить все медленно увядать и погибать. Он не вполне понимал, как страшно ядерное оружие, но был готов к веселому светопреставлению.
Но в любом случае она останется здесь, а не на его пути. Стеклянное кольцо, или корона, или что это было такое, сгинуло. Сестра дала ему возможность действовать, но теперь она стояла на коленях, сломленная.
— Сван, — окликнул он, — ты прощаешь меня?
Она еще не знала, что ему ответить, но, когда открыла рот, он приложил палец к губам и прошептал:
— Слишком поздно.
Его изрядно обуглившаяся одежда задымилась. Лицо начало сморщиваться и таять.
— Сорок секунд, — произнес голос.
Человека с алым глазом пожирало холодное пламя. Сестра и Сван отпрянули. Роланд стоял в благоговейном страхе, зубы у него стучали, в глазах застыло изумление.
Фальшивое тело испепелилось, а под ним открылось то, что было за маской. Сван в последнюю секунду отвела взгляд, а Сестра вскрикнула и закрыла глаза руками. Лишь Роланд воочию увидел нечеловеческое лицо.
Это была гноящаяся рана с глазами рептилии, бурлящая больная масса, пульсирующая и колыхающаяся с неистовостью вулкана. Это была ужасающая картина конца времен, пылающей, погибающей в хаосе Вселенной, зияние черных дыр и сожженных дотла цивилизаций.
Роланд преклонил колени у ног настоящего Короля. Он воздел руки к пламени и взмолился:
— Возьми меня с собой!
Что-то похожее на рот открылось на этом кошмарном, апокалипсическом лице, и древний голос ответил:
— Я всегда один.
Всепожирающий ледяной огонь взметнулся над головой Роланда, шипя, как электрические разряды. Пламя поднялось к вентиляционному люку в стене и с грохотом исчезло, оставив дыру в металлической решетке, которая была одновременно обожжена и покрыта грязным льдом. Пустая форма «Армии совершенных воинов», еще хранившая очертания человека, свалилась на пол, хрустя замерзшими складками.
— Тридцать секунд, — чарующе пропел голос.
Сестра вдруг поняла, что надо делать. Она оправилась от шока и бросилась к Роланду Кронингеру. Ее пальцы обхватили запястье Роланда. Он взглянул на нее совершенно безумными глазами.
— Сван! Останови машину! — закричала Сестра.
Она попыталась вырвать автомат у Роланда, но кулаком свободной руки он ударил ее по лицу. Всей тяжестью Сестра повисла на стволе. Молодой Рыцарь Дьявола-Короля сражался с ней с безумием маньяка; он схватил ее за горло и начал душить.
Сван бросилась было на помощь Сестре, но женщина выиграла драгоценные секунды, и теперь Сван должна была остановить отсчет. Она опустилась на пол и постаралась разорвать один из кабелей.
Роланд выпустил горло Сестры и стукнул ее кулаком в рот. Он попытался укусить ее за щеку, но она оттолкнула его локтем и повисла на нем. Автомат выстрелил, пули ушли в стену напротив. Они боролись за оружие; Сестра ударила Роланда локтем в грудь и, наклонившись вперед, впилась зубами в его запястье. Он взвыл от боли, его пальцы разжались, и оружие упало на пол. Сестра потянулась к автомату, но Роланд схватил ее за лицо, целясь ногтями в глаза.
Сван не могла ухватить конец кабеля — он был прибит к полу, и ей не хватало сил оторвать его. Она бросила взгляд на черную клавиатуру на столе в центре комнаты и вспомнила: старик говорил о кодовом слове. Пусть оно ушло вместе с ним, она должна попробовать. Девушка перепрыгнула через боровшихся Сестру и Роланда и бросилась к клавиатуре.
— Двадцать секунд.
Роланд царапал лицо Сестры, но она запрокинула голову и схватила автомат. Когда она вскинула его, ей на шею опустился кулак, и она ослабила сжатие.
Стараясь не терять самообладания, Сван встала над клавиатурой и набрала: «Стоп».
Роланд вырвался от Сестры, схватил автомат и повернулся, чтобы выпустить очередь в Сестру, но женщина прыгнула на него, как дикая кошка, снова схватив за запястье и колотя по его безобразному, кровоточащему лицу.
— Пятнадцать секунд, — продолжался отсчет.
«Конец», — сосредоточенно напечатала Сван.
Сестра с размаху впечатала кулак в лицо противника. Одно из стекол очков разлетелось вдребезги, и Роланд взвыл от боли, но тут же опомнился и нанес Сестре скользящий удар в висок, оглушивший ее. Он отшвырнул женщину в сторону, как мешок с соломой.
— Десять секунд.
«Боже, помоги мне!» — думала Сван.
Ее колотило как в лихорадке, зубы отбивали дробь.
Она напечатала: «Закончить».
— Девять.
У нее оставался лишь один шанс. Она не могла упустить его.
«Молитва последнего часа, — думала она. — Молитва».
— Восемь.
«Молитва».
Сестра снова перехватила руку Роланда, продолжая бороться за автомат. Роланд вырвался, и она увидела его отвратительное оскаленное лицо: он нажимал на спусковой крючок. Раз и еще раз.
Пули разбили ей ребра и вдребезги разнесли ключицу. Ее отбросило на пол. Изо рта потекла кровь.
— Семь.
Сван слышала выстрелы, но кодовое слово не было разгадано, и она не позволила себе отвлечься от клавиатуры. Чем заканчивается молитва? Чем же она заканчивается?
— Прочь отсюда! — заревел Роланд Кронингер, поднимаясь с пола; изо рта и носа у него текла кровь.
— Шесть.
Он прицелился в Сван и начал спускать курок.
В стальную дверь грянул удар, словно приговор. Роланд замешкался на жизненно важное мгновение. Но этого оказалось достаточно.
Внезапно полковник Маклин встал и, собрав последние силы, вонзил гвозди, которыми щетинилась его правая, деревянная рука, в сердце Роланду Кронингеру. Грянул выстрел, и пуля пронеслась в нескольких дюймах над головой Сван.
— Пять.
Гвозди вонзились глубоко. Роланд опустился на колени, алая кровь брызнула на негнущиеся черные пальцы полковника Маклина. Мотая головой, Роланд попытался снова поднять автомат, но вес полковника заставил его упасть, и он, дрожа, повалился на пол. Маклин сжимал его почти в любовных объятиях.
— Четыре.
Сван уставилась на клавиатуру. Чем же заканчивается молитва?
Она поняла.
Ее пальцы забегали по кнопкам: «Аминь».
— Три.
Сван закрыла глаза и стала ждать следующую секунду.
Она ждала.
И снова ждала.
Когда из динамика снова послышался мягкий, как шелк, голос, Сван чуть не умерла от потрясения.
— Процесс уничтожения остановлен за две секунды до исполнения. Каковы будут ваши дальнейшие указания?
Ноги у Сван подкашивались. Она пошла прочь от клавиатуры и чуть не споткнулась о тела полковника Маклина и Роланда Кронингера.
Роланд сел.
Кровь клокотала у него в груди и текла изо рта. Он ухватил Сван за щиколотку. Сван резко высвободила ногу, и он опять растянулся на полу. Хрипы прекратились.
Сван посмотрела на Сестру.
Та лежала, привалившись к стене; глаза были влажными, тоненькая струйка крови стекала по нижней губе на подбородок. Сестра прикрыла рукой рану на животе и улыбнулась — с трудом, устало.
— Мы надрали кое-кому задницу, не так ли? — спросила она.
Борясь с отчаянием и сдерживая горькие слезы, Сван опустилась на колени возле нее.
В дверь снова застучали.
— Лучше узнать, кто это, — сказала Сестра. — Похоже, они не собираются уходить.
Сван подошла к двери и приложила ухо к щели между сталью и камнем. Сначала она ничего не могла разобрать, затем послышался глухой, отдаленный голос:
— Сван! Сестра! Вы здесь?
Это был голос Джоша. Он, вероятно, басил во все горло, но она едва слышала его.
— Да! — закричала она. — Мы здесь!
— Ш-ш-ш, — сказал Джош Робину. — Мне кажется, я что-то уловил. — И закричал: — Вы можете нас впустить?
Они заметили черный ящик с серебряным ключиком в замке. Робин повернул его влево и увидел: от него требовали кодовое слово. Через пять секунд надпись погасла.
Целую минуту Джош не мог понять, что пыталась сказать ему Сван. Наконец он повернул ключ влево и в ответ на требование набрал на клавиатуре «АОК».
Дверь распахнулась. Робин вошел первым.
Свершилось чудо — он увидел Сван, стоящую перед ним. Робин крепко обнял ее и сказал себе, что, пока жив, ни за что ее не отпустит. Сван прильнула к нему, и на мгновение они замерли, их сердца стучали как одно.
Джош протиснулся мимо них. Сначала он увидел Маклина и еще какого-то человека на полу, а потом — Сестру.
«Только не это, — подумал он. — Сколько крови!»
В два прыжка он очутился возле Сестры и нагнулся над ней.
— Не спрашивай меня, где болит, — сказала она. — Тело немеет.
— Что случилось?
— У мира… появился второй шанс, — ответила она.
— Каковы будут ваши дальнейшие указания? — прозвучал компьютерный голос.
— Ты можешь встать? — спросил Джош Сестру.
— Я не знаю, не пробовала. Похоже, я устроила здесь беспорядок?
— Ну-ка, позволь мне помочь тебе.
Джош поднял Сестру на ноги. Она залила его руки кровью.
— С тобой ведь все будет в порядке? — спросил Робин, подставив ей плечо.
— Это, пожалуй, самый идиотский вопрос… который я когда-либо слышала.
Сестра начала задыхаться, теперь боль пронзала ее ребра. Но это было не так плохо. Совсем неплохо для умирающей старухи, подумала она.
— Со мной все будет в порядке. Только дайте выбраться из этой проклятой дыры.
Сван остановилась около тела полковника Маклина. Грязная тесьма на его правом запястье почти размоталась, и ладонь с гвоздями практически отделилась от руки. Девушка оторвала оставшуюся ленту и заставила себя продолжить начатое: вытащила длинные окровавленные гвозди из тела Роланда Кронингера. Она поднялась, сжимая в перепачканных кровью пальцах деревянную руку.
Они покинули машинный зал смерти.
— Каковы будут ваши дальнейшие указания? — донесся вслед соблазнительный голос.
Сван повернула серебряный ключик вправо. Дверь захлопнулась, замки щелкнули и закрылись. Она положила ключ в карман джинсов.
Потом все помогли Сестре войти в лифтовую кабину. Робин на ходу нажал зеленую кнопку. Шум двигателей нарастал, клеть ползла вверх.
Как только они поднялись и двинулись вдоль мостика, Сестра перестала чувствовать свои ноги. Она цеплялась за Джоша, взявшего большую часть ее веса на себя, и оставляла за собой кровавый след. Ее дыхание стало прерывистым и тяжелым.
Сван знала, что Сестра умирает. У девушки сдавило горло, но она сказала:
— Мы поможем тебе поправиться.
— Я не больна, меня подстрелили, — ответила Сестра.
Поддерживая женщину с двух сторон, Джош и Робин повели ее вниз по лестнице.
— Шаг за шагом, — проговорила она. — О боже… я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.
— Держись, — строго сказал Джош. — Ты можешь.
Но в самом низу лестницы ноги Сестры подкосились. Она сомкнула веки, стараясь не потерять сознание.
Они вышли из здания с алюминиевой крышей и пересекли стоянку, направляясь к джипам. Над ними пронесся холодный ветер, тучи повисли низко над горами.
Сестра больше не могла держать голову. Ей казалось, та весит сто фунтов, а шея утратила силу.
«Еще шаг, — убеждала она себя. — Шаг, а затем еще один, и ты дойдешь туда, куда стремишься».
Но она ощущала во рту медный привкус крови и знала, куда ведут ее эти нетвердые шаги.
Ноги не слушались.
Впереди, на разбитой мостовой, она что-то заметила. Но оно исчезло. Что это было?
— Пойдем, — сказал Джош.
Но Сестра отказывалась сдвинуться с места.
Она снова это увидела. Что-то мелькнуло и исчезло.
— О боже! — воскликнула она.
— Что случилось? Тебе больно?
— Нет, нет! Подождите, подождите!
Они ждали. Кровь Сестры капала на мостовую.
И в третий раз ей что-то померещилось. Что-то такое, чего сестра не видела уже очень давно.
Ее тень.
И снова — быстрый проблеск.
— Вы видели? Видели?
— Что видели? — Робин посмотрел на землю, но ничего не разглядел.
Но в следующий миг это повторилось.
Все они заметили это.
По стоянке медленно плыло тепло, словно за тучами скользнул солнечный луч.
Сестра смотрела на землю и чувствовала, как тепло ласкает ее спину и плечи, словно бальзам. Она увидела очертания своей фигуры на асфальте, увидела тени Джоша, Сван, Робина, окружившие ее собственную.
Невероятным усилием она подняла голову к небу, и по ее щекам потекли слезы.
— Солнце, — прошептала она, — о Боже милостивый, солнце вернулось!
Они задрали головы. Свинцовые тучи разошлись.
— Вон там! — крикнул Робин, показывая на лазурное пятно, которое он заметил первым, перед тем как тучи снова сомкнулись.
— Джош, я хочу… туда, наверх. — Сестра показала на пик горы Уорик. — Пожалуйста! Я хочу видеть, как выглянет солнце.
— Мы должны сначала помочь тебе…
Она сжала его руку.
— Я хочу подняться наверх, — повторила она. — Я хочу посмотреть, как выходит солнце. Понимаешь?
Джош понимал. Он колебался всего несколько секунд, и хотя знал, что времени мало, но взял ее на руки и начал подниматься по склону горы Уорик.
Сван и Робин последовали за ним. Джош карабкался через валуны, среди мертвых согнутых деревьев, вознося Сестру к вихревому небу.
Сван почувствовала спиной прикосновение солнечных лучей, увидела тени гор и обступивших ее деревьев. Она посмотрела наверх и на миг разглядела клочок яркой синевы, но потом тучи опять сомкнулись. Робин взял ее за руку, и они помогали друг другу взбираться на вершину.
— Скорее, — торопила Сестра Джоша. — Пожалуйста… скорее.
По склону горы сновали тени. Ветер все еще был холодным, сильным, но тучи начали рассеиваться, и Джош подумал: не станет ли эта буря последним вздохом семилетней зимы?
— Быстрее, — взмолилась Сестра.
Они вышли из леса и оказались на небольшой поляне недалеко от вершины. Вокруг были разбросаны замшелые валуны. На этой высоте открывался вид на все окрестности, скрытые туманом.
— Здесь. — Голос Сестры слабел. — Положите меня здесь… так, чтобы я видела.
Джош бережно опустил Сестру на ложе из сухих листьев, прислонив спиной к выемке внутри полого гладкого валуна. Она повернула голову на запад. Ветер свистел над ними, обжигая холодом. Сухие ветки падали с деревьев, несколько черных листьев трепетали наверху, как вороны.
У Сван перехватило дыхание: через тучи на западе пробились лучи света. Суровый пейзаж потеплел, жалкие черные и серые краски превратились в светлую охру и червонное золото. Но так же быстро свет исчез.
— Подождите, — сказала Сестра, следя за движением облаков, что клубились и вихрились, как приливы и отливы после шторма.
Сестра чувствовала, как силы убывают. Душа покидала ее усталое тело, но она цеплялась за жизнь с упорством, которое помогло ей хранить стеклянную корону в трудном пути, милю за милей.
Они ждали. Над горой Уорик медленно расступались облака. За ними, как кусочки огромной собранной головоломки, открывались голубые пятна неба.
— Там, — кивнула Сестра, щурясь на свет, ласкавший ее лицо, расстилавшийся по земле и предгорью, по мертвым листьям, деревьям и камням. — Там.
Джош радостно закричал. В тучах образовались огромные прорехи, и сквозь них струился золотой свет, прекрасный, как обещание.
Внизу, в долине горы Уорик, среди холмов, где теснились лачуги, наконец-то озаренные солнцем, ему эхом ответили другие радостные голоса. Послышался автомобильный гудок, за ним еще и еще, и крики стали громче, слившись в один мощный голос.
Сван подняла лицо, чтобы чудесное, ошеломляющее тепло просочилось сквозь кожу. Она глубоко вдохнула незагрязненный свежий воздух.
Затянувшиеся на много лет сумерки подходили к концу.
— Сван, — прохрипела Сестра.
Девушка опустила взгляд на озаренную светом Сестру. Та улыбалась и протягивала руку. Сван взяла ее, нежно сжала и встала рядом на колени.
Они долго смотрели друг на друга. Сван прижала руку Сестры к своей мокрой щеке.
— Я горжусь тобой, — сказала Сестра. — Я так тобой горжусь!
— Ты будешь в порядке, — заговорила Сван, но слезы душили ее, — когда мы доберемся…
— Ш-ш-ш…
Сестра провела пальцами по длинным огненно-рыжим волосам Сван. На солнце они горели, как костер.
— Я хочу, чтобы ты выслушала меня. Слушай внимательно. Посмотри на меня.
Сван так и сделала, но слезы мешали ей: лицо Сестры расплывалось. Сван вытерла глаза.
— Лето… наконец пришло. Никто не знает, когда вернется зима. Ты должна работать все время, пока есть такая возможность. Работать изо всех сил, упорно и быстро… пока светит солнце. Слышишь?
Сван кивнула.
Пальцы Сестры сжали ладонь девушки.
— Я бы хотела пойти с тобой. Очень. Но… чему быть, того не миновать. У нас с тобой… теперь разные пути. И это хорошо.
Глаза Сестры сверкнули, она посмотрела на Робина.
— Эй, — сказала она, — ты любишь ее?
— Да.
— А ты? — спросила она Сван. — Ты любишь его?
— Да, — ответила та.
— Тогда… половина битвы уже выиграна. Берегите друг друга, помогайте друг другу… и не давайте никому и ничему разлучить вас. Идите шаг за шагом — и вы сделаете то, что нужно, пока длится лето.
Она повернула голову и посмотрела на чернокожего великана.
— Джош, — сказала она, — ты же знаешь… куда ты должен идти? Ты же знаешь, кто тебя ждет?
Джош кивнул.
— Да, — наконец с трудом ответил он. — Знаю.
— Солнце… такое ласковое, — сказала Сестра.
Ее взгляд затуманился, ей больше не нужно было щуриться.
— Как хорошо!.. Я прошла… длинный путь. Я устала. Вы найдете… мне здесь место для отдыха… чтобы я лежала ближе к солнцу?
Сван сжала ее руку, Джош сказал:
— Найдем.
— Ты хороший человек, Джош. Думаю, ты даже и не знаешь, какой ты хороший… Сван!
Сестра потянулась и обеими руками обняла прекрасное лицо девушки:
— Послушай меня. Трудись. Делай это на совесть. Ты можешь вернуть все на свои места, даже лучше. Ты прирожденный лидер, Сван… Иди прямо и гордо… и помни… как я тебя люблю.
Руки Сестры соскользнули с лица Сван, но девушка поймала их и прижала к себе. Искра жизни почти погасла.
Сестра улыбнулась. В глазах Сван она заметила цветные отблески стеклянной короны. Губы Сестры задрожали и приоткрылись.
— Один шаг, — прошептала она.
И сделала следующий.
Они стояли вокруг нее, и солнце припекало им спины. Джош хотел закрыть Сестре глаза, но не закрыл, потому что знал, как она любила свет.
Сван поднялась и отошла от них. Сунув руку в карман, она вынула серебряный ключик, взобралась на камни и подошла к обрыву.
Она стояла с высоко поднятой головой, глядя вдаль, но видела иное: испуганные сражающиеся армии, оружие, смерть, страдания — все то, что еще долго будет таиться в сознании людей, как раковая опухоль, ожидающая своего часа.
«Больше никогда», — подумала девушка и забросила ключ как можно дальше.
Луч солнца осветил его в полете. Ключ отскочил от ветки дуба, ударился о валун, пролетел еще более пятидесяти футов и угодил в маленький зеленый пруд, наполовину спрятанный в подлеске. Он упал сквозь толщу воды, а со дна поднялось несколько крошечных икринок, пролежавших там много времени. Лучи солнца ласкали пруд и грели икринки, и сердца головастиков начали биться.
Джош, Сван и Робин нашли место упокоения для Сестры. Не в тени деревьев или горных вершин, а там, куда беспрепятственно проникали солнечные лучи. Друзья руками выкопали ей могилу. Когда тело было предано земле, каждый из них сказал то, что было в мыслях, и завершили они словом «аминь».
Три фигуры спустились по склону горы.

Глава 95
Клятва

Солнечный свет достиг и лагеря «Армии совершенных воинов», и каждый — мужчины, женщины, дети — увидел то, что прежде было скрыто.
Спрятанные раньше сумерками лица казались чудовищными. Свет озарил нелепых демонов на лестнице штабного трейлера, упал на грузовики с ворохами окровавленной одежды, выхватил из темноты черный фургон, где Роланд Кронингер пытками вытягивал из пленных правду. И люди, которые научились жить, каждый день проливая чужую кровь и слыша душераздирающие крики, шарахались от этого света, будто Господь пригвоздил их взглядом.
Толпой овладела паника. Здесь не было ведущих — только ведомые. Некоторые опустились на колени и молили о прощении, другие отползали в привычную тьму под трейлеры и машины, чтобы залечь там с оружием.
Три фигуры пробирались через рыдающую толпу. Многие не в силах были смотреть на девушку с огненными волосами. Другие звали полковника Маклина и человека по имени Друг, но не получили ответа.
— Стоять!
Молодой солдат с грубыми чертами лица поднял винтовку. За ним стояли еще двое, а четвертый вышел из-за грузовика и наставил на Джоша пистолет.
Сван оглядела каждого из них по очереди, гордо подняла голову и сделала шаг вперед. Все солдаты, кроме говорившего, попятились.
— Прочь с дороги, — сказала Сван охраннику как можно спокойнее.
Но она знала, что человек этот не в себе и готов убить любого.
— Да пошла ты! — выругался молодой солдат. — Я тебе шею сверну!
Она швырнула что-то в грязь к его ногам.
Солдат посмотрел вниз.
Это была рука полковника Маклина в черной перчатке, с запекшейся кровью на гвоздях.
Солдат поднял ее и издал безумный вопль.
— Это мое, — прошептал он. — Это мое! — И закричал громче прежнего, показывая всем руку: — Маклин умер! Теперь она моя! Я получил вла…
Пуля, выпущенная из пистолета, пробила ему лоб. Деревянная рука снова упала в грязь, и остальные бросились к ней, по-звериному сражаясь за символ власти.
Еще кто-то прыгнул к ним, отшвырнул первого солдата, а затем и всех остальных и мертвой хваткой вцепился в руку в перчатке. Он встал, и, когда его измазанное грязью лицо повернулось к Сван, она увидела в его глазах потрясение и ненависть. Это был неприятный темноволосый мужчина, одетый в форму «Армии совершенных воинов». На его окровавленной рубашке виднелись дыры от пуль, а вокруг сердца запеклась кровь. Казалось, по его лицу на мгновение пробежала рябь, а потом он закрылся грязной рукой от солнца — или от взгляда Сван.
«Может, это он, — подумала девушка. — Может, он нарастил новую кожу, переоделся в военную форму трупа…»
Она не могла сказать наверняка, но, если это он, нужно было ответить на вопрос, который он задал ей на дне шахты.
— Машина остановлена. Ракеты не взлетят, — сказала она. — Никогда.
Он издал низкий, искаженный звук и отступил, по-прежнему пряча лицо.
— Конца не будет, — сказала Сван. — Поэтому да, я прощаю тебя, потому что, если бы не ты, мы не получили бы второго шанса.
— Убейте ее, — попытался закричать темноволосый, но его голос прозвучал слабо и болезненно. — Пристрелите!
Джош заслонил собой Сван. Солдаты колебались.
— Я сказал: убейте ее! — Темноволосый поднял руку Маклина и отвернулся от Сван. — Я ваш повелитель! Не дайте ей уйти отсюда…
Один солдат прицелился и выстрелил.
Пуля прошила грудь темноволосому мужчине, и он ошеломленно покачнулся. После второй пули он споткнулся о мертвеца и упал в грязь, а солдаты кинулись к нему, возобновив борьбу за руку, пронзенную гвоздями. Подошли другие, привлеченные выстрелами. Они увидели руку без тела и тоже бросились в драку.
— Убейте ее! — требовал темноволосый.
Но его вдавили в грязь тела толкавшихся солдат, и он едва скулил:
— Убейте маленькую ведьму…
Кто-то взял топор и стал орудовать им. Темноволосый оказался в самом низу шевелящейся кучи, и сквозь брань и хрюкание дерущихся Сван слышала, как он бормотал:
— Это моя вечеринка! Мой праздник!
Она увидела, как чей-то сапог вдавил его лицо в глиняную жижу.
Потом его загородили спины и плечи.
Сван продолжила путь. Джош двинулся за ней, но Робин медлил. На земле лежал еще один пистолет. Он нагнулся было за ним, но остановился и не дотронулся до оружия. Вместо этого он втоптал пистолет в грязь и догнал своих.
Они прошли через лагерь, где солдаты сдирали с себя отвратительную окровавленную форму и кидали ее в огромный костер. Мимо бегущих в никуда мужчин и женщин проезжали с ревом грузовики и бронемашины. Крик: «Полковник мертв! Полковник Маклин мертв!» — несся над лагерем. Снова раздались выстрелы, как будто разрешались последние споры или кто-то совершал самоубийство.
Наконец они подошли к трейлеру Шейлы Фонтаны.
Охранники ушли, дверь оказалась не заперта. Сван открыла ее и увидела Шейлу. Та сидела перед зеркалом и смотрела на себя, держа кусочек стекла.
— Все завершилось, — сказала Сван.
Шейла встала. Осколок пульсировал светом.
— Я… ждала вас, — обрадовалась Шейла. — Я знала, что вы вернетесь. Я… молилась за вас.
Сван шагнула ей навстречу и обняла ее. Женщина прошептала:
— Пожалуйста, разрешите мне пойти с вами.
— Да, — ответила Сван.
Шейла сжала ее руку и поцеловала.
Сван подошла к матрацу и достала из него потрепанную кожаную сумку. Ощутив сквозь нее очертания короны, прижала ее к груди. Она должна беречь ее и носить с собой всю оставшуюся жизнь, потому что знала: человек с алым глазом может вернуться. Пусть не сегодня и не завтра, пусть даже не в следующем году и не через год, но когда-нибудь где-нибудь он выйдет из тени — с новым лицом, под новым именем, — и в тот день она должна быть очень осторожной и очень сильной.
Сван не догадывалась, какие еще возможности таит в себе корона и куда приведут ее прогулки во сне, но была готова к первому шагу. И этот шаг, знала Сван, поведет ее по новой дороге. В детстве, выращивая цветы и зелень на автостоянке в Канзасе, она и представить себе не могла такой путь, но тот мир и то время исчезли. Она больше не была ребенком, а пустыня ждала целительного прикосновения. Девушка повернулась к Джошу и Робину. Сестра была права: найти того, кого любишь, того, кто любит тебя, — это значит выиграть половину битвы. Теперь Сван знала, что нужно предпринять, чтобы чудесные вещи, увиденные ею в короне, свершились в реальности.
— Я думаю, что… есть и другие, кто, возможно, захочет пойти с нами, — сказала Шейла. — Женщины… вроде меня. Некоторые мужчины тоже. Не все они плохие… они просто боятся и не знают, что делать и куда идти.
— Хорошо, — согласилась Сван. — Если они сложат оружие, мы примем их.
Шейла ушла, чтобы собрать остальных, и вернулась с двумя потрепанными ДР — сильно накрашенной испуганной девчонкой-подростком и крепкой негритянкой, на чьей голове торчал красный ирокез, — и тремя взволнованными мужчинами, на одном из которых была форма сержанта. В знак доброй воли экс-солдаты принесли рюкзаки, полные тушенки и консервированного супа, и воду из родника в Мериз-Ресте.
Черную проститутку звали Клео — от Клеопатры, как драматически объяснила она; женщина принесла с собой целую кучу ярких и безвкусных колец, ожерелий и прочих безделушек, которые Сван не понадобились.
Лицо девушки-подростка почти скрывалось за темными волосами.
— Они зовут меня Джой, — сказала она. И протянула Сван свое сокровище: единственный желтый цветок в горшке из рыжей глины, который ей каким-то образом удалось сохранить живым.
Когда свет нового дня погас, грузовик, за рулем которого сидел Джош, а в кузове — Робин, Сван, Шейла, две ДР и трое мужчин, выехал из лагеря «Армии совершенных воинов», где какие-то безумцы подожгли трейлер полковника Маклина и растрачивали последние патроны.
После того как Джош со спутниками покинули расположение «АСВ», с гор спустились волки и бесшумно закружили у остатков лагеря.
Пришла ночь, на небе появились звезды. Светя одной фарой, почти без бензина, грузовик повернул на запад.
В темноте кузова Сван заплакала, вспоминая Сестру, но Робин обнял ее. Она прижалась головой к его сильному плечу и успокоилась.
Джош думал о Мериз-Ресте и о женщине, которая, как он надеялся, все еще ждала его вместе с ребенком.
Шейла Фонтана спала сном невинного младенца, и ей грезилось красивое лицо, смотревшее из зеркала.
Среди ночи Клео и один из мужчин с рюкзаками, полными провианта, покинули грузовик. Джош отпустил их и пожелал им удачи.
Звезды гасли. На горизонте появилась красная линия. Джош чуть не заплакал, когда из редеющих облаков взошло солнце.
Через два часа после восхода грузовик остановился: кончился бензин. И путники пошли пешком по дороге, ведущей на запад.
В полдень того же дня, когда голые кроны деревьев пронизывал свет, а по голубому небу плыли белые облака, они сделали привал, чтобы дать отдых ногам. Но Сван осталась у дороги. Она глядела на долину, где с краю коричневых выкосов поля теснились три маленькие лачуги. Мужчина в соломенной шляпе и женщина в комбинезоне работали в поле лопатой и мотыгой, а двое маленьких детей, стоя на коленях, осторожно высаживали семена и зерна из джутовых мешочков.
Поле было небольшим. Его обступали сухие деревья — пеканы или грецкий орех, решила Сван. По долине текла вода. Сван пришло на ум, что, возможно, это та самая подземная река, которая дает энергию машинам в горе Уорик. Теперь, думала она, эта же вода будет работать ради жизни, а не ради смерти.
— Наверное, они сажают бобы, — сказал Джош, остановившись позади нее. — Может быть, еще и тыкву или баклажаны. Как по-твоему?
— Не знаю.
Он слегка улыбнулся:
— Нет, знаешь.
— Что? — Сван взглянула на него.
— Ты должна знать, — ответил он. — Ты чувствуешь, что где-то надо начать. Хотя бы на таком маленьком поле, как это.
— Я возвращаюсь с вами в Мериз-Рест! Там я начну…
— Нет, — сказал Джош, его глаза были полны нежности и боли. Лоб рассекали три глубоких пореза, которые заживут и станут шрамами, всегда напоминая ему о старом борцовском трюке. — Нам не хватит припасов, чтобы вернуться в Мериз-Рест. Это далеко отсюда.
— Не слишком.
— Достаточно далеко, — сказал он, указывая в поле. — Смотри, здесь, в этих долинах, настоящий простор для зерна. А в горах, наверное, много хижин с людьми, давным-давно не пробовавшими свежей тыквы, бобов или каши.
Его рот наполнился слюной.
— Пища для души, — сказал он и засмеялся.
Сван наблюдала за работой мужчины, женщины и детей в поле.
— Но… как же люди из Мериз-Реста? Как же мои друзья?
— Они сумели выжить до того, как ты попала туда. И они могут дожить до твоего возвращения. Сестра была права. Тебе надо работать, пока идет лето, ведь никто не знает, сколько оно продлится. Может быть, месяц, а может быть, полгода. Но холод вернется. Я молю Бога, чтобы следующая зима не продлилась так долго!
— Эй! Эй, там, наверху! — Фермер увидел их, поднял руку и помахал им.
Женщина и дети прервали работу и обернулись на дорогу.
— Пора заводить новых друзей, — сказал Джош мягко.
Сван не ответила. Она посмотрела на приветствовавшего их мужчину, затем подняла руку и помахала в ответ. Фермер что-то сказал женщине и пошел по извилистой тропинке, связывавшей его землю с дорогой.
— Начинай здесь, — сказал ей Джош. — Прямо сейчас. Я думаю, эта девушка — Джой — может тебе помочь. Иначе как же она столько времени сохраняла свой цветок живым?
Сердце у него болело, но он должен был это сказать:
— Теперь я тебе не нужен, Сван.
— Да нет же. — Ее нижняя губа задрожала. — Джош, ты всегда будешь мне нужен.
— Птицы рождены летать, — возразил он. — Даже лебедь должен порой расправлять крылья. Ты знаешь, где я буду и как туда добраться.
Она покачала головой:
— Добраться как?
— Поле за полем, — ответил Джош.
Сван потянулась к нему, и он крепко обнял ее.
— Я так тебя люблю… — прошептала Сван. — Пожалуйста, не уходи. Останься еще на день.
— Мне бы хотелось. Но если я сейчас останусь, то не смогу уйти. Я должен идти, пока уверен в этом.
— Но… — Ее голос дрогнул. — Кто будет тебя защищать?
Джош засмеялся, и это был смех сквозь слезы. Он увидел фермера, который приближался к ним по тропинке, и Робина, шедшего ему навстречу. Другие тоже поднялись.
— Ни один человек никогда не гордился своей дочерью так, как я горжусь тобой, — прошептал Джош на ухо девушке. — Ты молодчина, Сван. Ты все вернешь на свои места. Задолго до того, как ты сама придешь в Мериз-Рест, я услышу твое имя от путешественников. Они скажут, что знают девушку по имени Сван, которая превратилась в красивую женщину. Они скажут, что ее волосы как пламя и что в ней живет сила жизни. Ты должна помочь земле вновь обрести эту силу, Сван. Вот что ты должна сделать.
Она посмотрела на чернокожего великана, и в ее глазах засиял свет.
— Здравствуйте! — сказал фермер в соломенной шляпе.
Он был тощий, но уже слегка загорел на солнце. Грязь прилипла к его рукам.
— Вы откуда, ребята?
— С конца света, — ответил Джош.
— Хм. Ну… совсем непохоже, что сегодня наступит конец света. Может быть, завтра, но точно не сегодня.
Фермер снял шляпу, промокнул лоб рукавом и, прищурившись, уставился на солнце.
— Господи, как замечательно! Думаю, я никогда не видел ничего прекраснее, кроме, быть может, моей жены и детей.
Он протянул руку Робину:
— Меня зовут Мэтт Тейлор.
— Робин Оукс. — Парень пожал руку фермеру.
— Похоже, вам, ребята, не худо бы выпить глоток воды и передохнуть. Если вы не против, я приглашаю вас вниз, к себе. У нас осталось немного семян, но мы работаем, постараемся вырастить бобы и бамию, пока светит солнце.
Сван посмотрела вдаль:
— Что это там за деревья?
— Что? Те, мертвые? Ну, грустно говорить, это были ореховые деревья. Обычно к октябрю ветви ломились от тяжести. А там, — он показал на рощицу, — весной и летом мы собирали персики. Конечно, до того, как все случилось.
— О… — произнесла Сван.
— Мистер Тейлор, а где ближайший город? — спросил Джош.
— Ну, сразу за холмом, в трех-четырех милях отсюда, Амбервиль. Небольшой, пятьдесят-шестьдесят человек и несколько лачуг. Зато есть церковь. Уж мне-то это хорошо известно. Я преподобный Тейлор.
— Понимаю.
Джош всматривался в долину, в фигурки людей на поле, в рощи, которые, он знал, не были мертвы, а лишь ждали оживляющей работы.
— Что у тебя в сумке? — Священник кивнул на мешок, который Сван поставила у ног.
— Нечто… прекрасное, — ответил Джош. — Ваше преподобие, я хочу попросить вас кое-что для меня сделать. Мне бы хотелось, чтобы вы пригласили этих людей к себе, а сами сели бы в кресло и послушали, что… что моя дочь расскажет вам. Сделаете это?
— Ваша дочь?
Тейлор озадаченно нахмурился, глядя на Сван. Затем вдруг рассмеялся и пожал плечами.
— Этот мир действительно сошел с ума. Конечно, — сказал он Джошу. — Все желающие могут прийти и немного посидеть за разговором.
— Беседа будет короткой, не беспокойтесь, — ответил Джош.
Он перешел через дорогу и подобрал один из мешков с продуктами и флягу с водой.
— Эй! — крикнул Робин. — Куда это ты собрался?
Джош подошел к молодому человеку, улыбнулся и взял его за плечо.
— Домой, — сказал он, и лицо его посуровело, приняв угрожающее выражение — одно из тех, что Джош использовал на борцовском ринге. — Веди себя как следует и позаботься о Сван. Она мне очень дорога. Понял?
— Да, сэр. Сделаю.
— Надеюсь. Неохота возвращаться, чтобы надрать тебе уши и отправить тебя на луну.
Но он уже видел раньше, как Робин и Сван смотрели друг на друга, как шли рядышком и тихо беседовали, словно делились секретами, и знал, что ему не придется беспокоиться.
Он хлопнул Робина по плечу:
— Все в порядке, друг.
Внезапно Робин обхватил гиганта, и они обнялись.
— Будь осторожен, Джош. Береги себя, — сказал Робин. — И не беспокойся о Сван. Мне она тоже дорога.
— Мистер, — позвал отец Тейлор, — а вы не хотите остаться с нами?
— Мне надо идти. До темноты я должен успеть пройти пару миль.
Его преподобие медлил, явно не понимая, но он видел, что чернокожий гигант действительно собирается в дорогу.
— Подождите!
Священник полез в карман парусиновой куртки и что-то вынул оттуда.
— Вот, — сказал он. — Возьмите это с собой.
Джош посмотрел на маленькое серебряное распятие на цепочке, которое протягивал ему преподобный Тейлор.
— Возьмите это, странникам нужны друзья.
— Спасибо. — Джош надел цепочку на шею. — Большое спасибо.
— Счастливого пути. Надеюсь, вы найдете то, что ищете, когда доберетесь туда, куда идете.
— Я тоже надеюсь.
Джош двинулся по горной дороге на запад. Он прошел около десяти ярдов, обернулся и увидел Робина и Сван. Они смотрели на него. Робин обнял девушку, а она положила голову ему на плечо.
— Поле за полем! — прокричал Джош.
На глазах у него выступили слезы. Он заспешил дальше. Прекрасный образ Сван навсегда запечатлелся в его памяти.
Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Кроме Робина, все уже ушли за преподобным Тейлором к нему домой. Сван сжала руку Робина и оглянулась на горы и пустоши, где мертвые деревья ждали, когда их разбудят от тревожного сна. Где-то далеко ей послышалось высокое, радостное птичье пение, — возможно, птица только расправила крылья.
— Поле за полем, — поклялась Сван.

Шли дни.
В вышине, там, где вершина горы Уорик почти касалась голубого неба, разнесенные ветром крошечные семена, посеянные девушкой с огненными волосами, потянулись к свету и дали хрупкие зеленые побеги.
Ростки проложили себе дорогу сквозь толщу земли к теплу и там превратились в цветы — алые и пурпурные, ярко-желтые и снежно-белые, темно-синие и бледно-лиловые. Они переливались на солнце, как драгоценные камни, — там, где спала Сестра.

Шли недели.
Дорога утомила Джоша. Его лицо посерело от пыли, но рюкзак на устало согнутой спине стал легче. Он шаг за шагом продолжал идти по шоссе, ведущему на запад.
Иногда солнце светило в полную силу. Порой набегали тучи и лил дождь. Но вода теперь была сладка на вкус, и дождь никогда не затягивал надолго. Потом тучи расходились, и снова светило солнце. В полдень жара стояла такая, какой и должна быть в разгар лета, — по крайней мере, по календарю того мира, который существовал раньше. Но ночи были морозными, и приходилось греться в придорожных амбарах или домах, если удавалось найти такое пристанище.
Джош продолжал идти и надеяться.
По дороге ему удалось обменять еду на спички, а когда на привале в темное время суток не удавалось найти укрытия, он разводил костры, чтобы отпугивать ночных тварей.
Однажды ночью на западе штата Кентукки он внезапно проснулся под открытым небом. Сначала он не понял, что его разбудило, но потом прислушался — и услышал.
Звук, похожий на свист, все время затихающий, словно доносящийся издалека.
Он подумал, что потерял рассудок или лежит в горячке, но ему казалось, будто мелодия соответствует песенке: «Мы пляшем вокруг кактуса, кактуса, кактуса, мы пляшем вокруг кактуса в пять часов утра».
С тех пор он всегда высматривал дом или амбар, чтобы переночевать.
По дороге он видел признаки пробуждения земли: маленькие тугие почки на дереве, стаю птиц, клочок изумрудно-зеленой травы, фиалку, растущую из кучи пепла.
Все возвращалось на свои места. Очень медленно. Но возвращалось.
Не проходило и дня — даже нескольких часов, — чтобы Джош не думал о Сван. Он вспоминал ее руки, работающие в земле, касающиеся семян и зерен, пальцы, скользящие по шероховатой коре орешника и персиковых деревьев и возрождающие все к жизни.
Он перебрался через Миссисипи на пароме, где капитаном был старик с седой бородой и кожей цвета грязной реки. Пожилая жена капитана всю дорогу играла на скрипке и смеялась над изношенными ботинками Джоша. Он провел с ними ночь и хорошо пообедал бобами и солониной. Утром он обнаружил в своем рюкзаке пару кроссовок на мягкой подошве, которые оказались ему маловаты. Но потом он проделал в них дырку для пальцев.
У границы штата Миссури Джош ускорил шаг.
Сильная гроза остановила его на два дня, и он нашел укрытие от потопа в маленькой общине, которая лаконично называлась «Все хорошо», потому что в центре города был вырыт колодец. В здании школы он играл в покер против двух подростков и престарелого бывшего библиотекаря и проиграл пятьсот двадцать девять тысяч долларов — деньгами служили канцелярские скрепки.
Снова вышло солнце, и Джош отправился дальше, радуясь, что карточные шулеры оставили ему кроссовки.
Он увидел зеленые виноградные лозы, тянувшиеся через лесок по обеим сторонам дороги, затем обогнул поворот и резко остановился.
Далеко впереди что-то сверкнуло. Что-то ловило свет и переливалось на солнце. Это походило на какой-то сигнал.
Он продолжил путь, стараясь понять, что это за блики. Но источник сверкания находился слишком далеко, и он не мог догадаться. Дорога сама ложилась ему под ноги, он уже не обращал внимания на мозоли.
А что-то сверкало… сверкало… сверкало…
Он снова остановился и перевел дыхание.
Вдалеке на дороге он увидел чью-то фигуру. Две фигуры. Высокую и маленькую. Они ждали. А высокая была одета в длинное черное платье с блестками, мерцавшими на солнце.
— Глория! — закричал Джош.
Он услышал, как она зовет его, и увидел, как она бежит к нему в платье, которое надевала каждый день — в надежде, что, может быть, именно сегодня он вернется домой.
И этот день настал.
Джош побежал ей навстречу. Пыль дорог поднялась с его одежды, когда он поднял Глорию и прижал к себе. Аарон кричал и прыгал рядом с ними, дергая великана за рукав. Джош подхватил мальчика на руки и обнял их обоих, и все они заплакали.
Они отправились домой — и там, в поле близ Мериз-Реста, росли согнувшиеся под тяжестью плодов яблони, не уничтоженные «Армией совершенных воинов».
Жители Мериз-Реста вышли из домов и собрались вокруг Джоша Хатчинса. И в новой строящейся церкви он рассказал людям обо всем, что случилось. А когда кто-то спросил, вернется ли Сван, Джош с уверенностью ответил:
— Да, в свое время.
И прижал к себе Глорию.
В свое время.

Время шло.
Из праха поднимались селения, строились залы для собраний, школы, церкви, хижины — сначала из досок, потом из кирпича. Остатки армий натыкались на людей, готовых сражаться насмерть за свои дома, и агрессоры исчезали, как снег под весенним солнцем.
Процветали ремесла, селения начали торговать друг с другом, с радостью принимая странников: те приносили отовсюду новости. Почти повсеместно выбрали мэров, шерифов или управляющих советов, и закон силы оружия уступил место суду.
Стали распространяться сказки.
Никто не знал, как и откуда, но ее имя разносилось по пробуждающейся земле, и оно обладало такой силой, которая заставляла людей сидеть и слушать и расспрашивать путешественников, что те о ней знают и правда ли все это.
Потому что всем очень хотелось верить.
О ней говорили дома и в школах, в городских ратушах и в магазинах.
— Она несет в себе силу жизни, — говорили люди.
В Джорджии она пробудила персиковые и яблоневые сады. В Айове возродила огромные поля кукурузы и пшеницы. В Северной Каролине она коснулась земли — и появились цветы, а сейчас она направляется в Кентукки. Или в Канзас. Или в Алабаму. Или в Миссури.
— Наблюдайте за ней! — напутствовали люди друг друга. — Следуйте за ней, как делают сотни других, ибо молодая женщина по имени Сван владеет силой жизни, пробуждающей землю!
И долго еще будут рассказывать о цветущих пустынях, о рекультивации, о каналах для барж. Будут вспоминать о том дне, когда Сван встретила перегруженные лодки с беженцами, спасшимися из опустошенных земель под названием Россия. Никто не мог понять их язык, но она объяснялась с ними и слушала их через удивительное драгоценное кольцо, сделанное из стекла, которое всегда носила с собой. Будут говорить о заново отстроенных библиотеках, великих музеях и школах, первый и главный урок в которых посвящался катастрофе семнадцатого июля: «Больше никогда».
Будут говорить о детях Сван и Робина — близнецах, мальчике и девочке, — и о празднестве в их честь: тысячи людей стекались тогда в город Мериз-Рест, чтобы посмотреть на этих малышей, которых назвали Джошуа и Сестра.
А потом, при свете свечей, в тепле своих домов, когда на улице зажгутся фонари, а в небе — звезды, под которыми так хорошо мечтать, люди станут рассказывать своим детям сказку и всегда будут начинать ее одними и теми же волшебными словами: «Когда-то давным-давно…»